"Уничтожить Израиль" - читать интересную книгу автора (Щелоков Александр)

Александр Щелоков Уничтожить Израиль

Злое солнце Черных песков

Тяжелая железная дверь, отделявшая от мира вонючий подвал, пропахший мочой и острым людским потом, со скрипом открылась. В проеме, загородив свет, падавший снаружи, возникла фигура охранника. Это был мордоворот с красной опухшей рожей и безумными глазами – то ли обкуренный, то ли просто какой-то дикий. Огромный туркмен – полтора метра в плечах, два ростом – крутил в руках резиновый дрын. Но резина на нем была для понта, она скрывала кусок стальной арматуры.

Когда его глаза привыкли к полумраку, он оглядел заключенных и сипатым голосом кадрового сифилитика задал вопрос:

– Эй ты, русский, тебе хорошо у нас?

Не дожидаясь ответа, добавил:

– Ты потерпи. Вечером я дежурить приду и тебе Афганистан устрою…

И загоготал утробным смехом, довольный собой и своим остроумием.

Дверь закрылась. Глухой раскатистый смех еще некоторое время раздавался снаружи.


Андрей с детства осознавал себя азиатом. Русским азиатом, если говорить точно. Родился в Чимкенте, вырос в Фергане. С детства знал казахский, узбекский и туркменский языки, во время еды мог обходиться без ложки, брал из казана мясо или плов не двумя пальцами, а, по меньшей мере, тремя или даже всей пятерней. Чтобы не нарушать местного этикета, даже водку пил из пиалушки, а после еды умел ласкающим движением ладоней огладить щеки от скул к подбородку и благоговейно произнести мусульманское благодарственное слово окончанию трапезы – «омин», по смыслу сходное с христианским «аминь».

После окончания института нефти и газа в Москве Андрей охотно вернулся в Среднюю Азию и начал работать инженером на нефтяных промыслах в Туркмении. Здесь, на каракумской жаре, прокалился до самых печенок, научился в зной дуть чал – кислое верблюжье молоко, разбавленное водой, хорошо утолявшее жажду. Стоически терпел заунывные мелодии местной музыки и песен, которые нескончаемым потоком катились по всем волнам эфира.

Знание тюркских языков и дурацкая уверенность в том, что демократия не делится на европейскую и азиатскую, стали причинами, которые с верхней площадки буровой вышки опустили Андрея в вонючий подвал зиндана – туркменской кутузки.

Дело, которым Андрей занимался, меньше всего было связано с бумагами и политикой. Казалось, знай работай, зарабатывай и живи. Однако система требовала, чтобы верноподданные начинали каждый день с подтверждения своей любви к великому туркменбаши. Верные подкаблучники Супернияза Текеханова хорошо знали, что темными южными ночами, когда в невыносимой каракумской духоте плавятся мозги, в чью-то мятежную голову могут прийти черные идеи тлетворных европейских свобод. Поэтому проверять, не появились ли они там в темное время суток, полагалось по утрам. Клятву верности туркменбаши ежедневно произносили школьники, военные, даже заключенные. «Пусть у меня отпадет рука, – говорили они, – если я подниму ее на туркменбаши. Пусть у меня отсохнет язык, если я скажу о нем плохое слово».

– Это очень разумно, – просвещал Андрея начальник промысла Атабай Бекмурадов.

Атабай был сокурсником Андрея. Все годы учебы они считались не разлей вода. Андрей помогал Атабаю писать курсовые, вместе они работали в студенческом стройотряде на целине в Казахстане, а после выпуска из института по распределению приняли решение ехать в Туркмению.

Атабай в силу родства быстро нашел поддержку в Ашхабаде и выбился в начальство.

За годы институтской учебы Атабай приобрел пристрастие к дорогим костюмам европейского покроя, к шляпам и галстукам. На промысле он обязательно появлялся в темных очках и с серебристым кейсом в руке. Но высшая школа ни в коей мере не затронула его глубинные азиатские инстинкты. Если Андрей с первого дня работы держался одинаково со всеми, с кем работал – с мастерами, помощниками мастеров и рабочими, то Атабай такого рода вольностей в общении с подчиненными не допускал. Даже инженеры, подходя к нему, прикладывали правую ладонь к груди и склоняли голову в знак почтения, а два небрежно поданных пальца принимали двумя руками, как подарок.

На этой почве между друзьями обозначились первые расхождения. Подходя к Атабаю и разговаривая с ним, Андрей никогда не перегибался в угодливом поклоне. В результате, несмотря на туркменскую изнурительную жару, их отношения медленно охлаждались.

Разрыв произошел, как это часто случается, внезапно, и по последствиям оказался для Андрея катастрофическим.

В обществе двух инженеров промысла и в присутствии Атабая, с беспечностью наивного чудака, который верил, что свобода слова – это достояние демократического общества, Андрей назвал благословенного эмира Туркмении великим Текеханом-кутакбаши.

Кутак – местное, отнюдь не ругательное название природного инструмента, которым мужчины испокон веков пользуются, чтобы продолжать род.

Услыхав слова Андрея, Атабай резко встал.

– Назаров, я всегда знал, что ты скрытый великодержавный шовинист. Но когда дело касается великого человека, любимого нашим народом вождя и отца нации, я такое терпеть не могу. Ты понесешь суровое наказание.

В тот же день Андрея арестовали, и он оказался в зиндане.

Тюрьма – изобретение европейское. Зиндан – азиатское. Каждый хан, каждый эмир вносил в его создание изощренность своего ума и жестокость.

Кокандский хан Худояр, возводя для себя дворец-крепость, построил зиндан с величайшей изобретательностью. Тюремные камеры в нем были расположены под пандусом, который служил единственным путем для проезда в ворота крепости. Поскольку помост строился наклонным, камеры были разными. Самые строгие располагались в начале пандуса, туда заключенных заставляли вползать на пузе, и они отбывали срок лежа. На такую участь хан обрекал своих самых заклятых врагов. В других камерах можно было обретаться только сидя. Наконец, у самой крепостной стены, где пандус примыкал к воротам, камеры позволяли заключенным вставать во весь рост. Здесь содержались те, кого в зиндан бросали лишь для острастки и кого в скором времени предполагалось освободить.

В старинной песне русских каторжан есть такие слова:

– Динь-дон, динь-дон, Слышен звон кандальный…

Куда точнее для азиата песня звучит, если ее петь так:

– Зан-дан, зин-дан, Слышен звон кандальный…

К Андрею прямо на рабочем месте у газонасосной станции подошли двое. Что произошло после неожиданного удара по голове, Андрей сразу не понял. Белое солнце пустыни вдруг раздвоилось и двойники поплыли в разные стороны. Когда слепящие диски снова собрались в один, на запястьях арестованного защелкнулись наручники, а его самого затолкали в машину.

До вечера Андрея продержали в тесной камере отделения милиции в полном одиночестве. Ему не давали ни воды, ни еды. Когда он сам попросил попить, на него посмотрели как на психа.

– Ты больше ничего не хочешь?

– Нет, только пить.

– Заключенным воды не привозили, – сообщил охранник.

– А если человек хочет пить?

– Ты не человек.

– А кто?

– Не знаю, может маймун. Обезьян, который еще не стал человеком.

– Как определяется, кто человек, а кто нет?

– Очень просто. Кто здесь у нас любит Текехана-туркменбаши, тот человек. Кто не любит – маймун или еще хуже.

– Значит, мне и прокурор не положен?

– Тебе зоопарк положен. Отвезут в Ашгабад, посадят в клетку. Будут людям за деньги показывать. Напишут табличку – «Маймун, который не любит великого туркменбаши». Прокурор туда сам придет со своими детьми. Показать им тебя.

Вечером Андрея перевезли из отделения в зиндан и втолкнули в полутемный подвал. Дверь узилища была огромной и толстой. Помещение, которое превратили в темницу, строили при советской власти под бомбоубежище на случай войны. Конечно, войны атомной. Долбить в такую дверь кулаком и выбить из нее звук было просто невозможно.

Тусклая лампочка – двадцать пять свечей, не более, – была спрятана в углубление кирпичной стены и закрыта металлической решеткой. В камере царил полумрак. Ни нар, ни другого вида лежаков в узком помещении не было. Видимо, начальство зиндана считало подобные вещи излишеством, без которого заключенные в состоянии обойтись. И они обходились.

Некоторое время Андрей стоял у двери, чтобы дать глазам привыкнуть к полумраку, который вонял застарелыми запахами вокзального сортира. Наконец он разглядел в дальнем в углу двух человек. Один из них сидел на полу, держался правой рукой за левое плечо и негромко постанывал. Второй стоял рядом, прислонившись к стене в позе, которая не оставляла сомнений в серьезном настрое ее принявшего. Но скорее всего она извещала не о стремлении к нападению, а о готовности к защите.

– Сен кым? – по-туркменски спросил Андрея стоявший у стены. – Ты кто?

– Теперь и сам не знаю, – также по-туркменски ответил Андрей. – Все время считал себя человеком, а сегодня сказали, что обезьяна – маймун…

– Ты русский? Как зовут?

– Андрей.

– Я Мурад.

– Что с ним? – спросил Андрей и показал на сидевшего в углу.

– Это Дурды. Мой брат. Эти шакалы сломали ему руку.

– Давай посмотрим, что с рукой, – Андрей приблизился к сидевшему.

– Сильно болит? – спросил у него.

– Сильно, – сквозь зубы процедил тот и застонал. – У-у-у…

Андрею пришлось опуститься рядом на корточки. Он осторожно ощупал руку Дурды от локтя к плечу. Судя по распухшему и неестественно перекошенному плечевому суставу, у Дурды был вывих. С травмами такого рода Андрей уже сталкивался. Один раз плечо вывихнул рабочий, упавший с площадки буровой вышки. В другой это произошло с его другом, когда тот опрокинулся вместе с автомобилем. В обоих случаях суставы вправляли врачи, но Андрей ассистировал и хорошо запомнил, каких действий от костоправа требуют подобные ситуации.

– Слушай, – сказал Андрей, -тебе надо помочь.

– Ты доктор? – спросил Дурды, на миг перестав постанывать.

– Почти. Слесарь-гинеколог.

– А-а, – протянул Мурад понимающе. – Это хорошо. Тогда помоги брату.

– Немного боюсь.

– Почему? – спросил Мурад.

– Ему будет очень больно. Он заорет, а ты подумаешь, что я собрался его убить…

– Мне и так больно, хуже не бывает, – сказал Дурды. – Очень больно. Лечи. Буду терпеть.

Андрей осторожно ощупал его плечо.

– Плохо, Дурды. Как это тебя угораздило?

– Собака Огыз, – ответил за него Мурад. – Этот здоровый охранник.

Андрей улыбнулся: объяснение звучало забавно. Огыз значит бык. «Собака Бык» – просто здорово. Вроде немецкого «швайнехунд» – свиная собака. И оба определения, подумал Андрей, хорошо походили к бугаю-мордовороту, который втолкнул его в этот подвал.

Сустав Андрей вправил достаточно просто. Дурды не закричал: он просто отключился, выпав на миг вообще из всех ощущений. Его положили на пол, похлопали по щекам.

– Где я? – спросил Дурды, когда открыл глаза.

– Лежи, все в порядке, – успокоил его брат и тут же обратился к Андрею. – Я не спрашиваю, за что тебя сюда бросили. Все равно не скажешь правду. Но за что бы ты ни оказался в этой яме, спасибо тебе за помощь.

– Почему не скажу? Мне скрывать нечего. Я назвал президента кутакбаши. А значит, я изменник, враг народа и террорист.

– Какой же ты враг? – Мурад засмеялся. – Просто наш президент так велик, что ты дотянулся взглядом лишь до его колен или чуть выше.

– Ладно, Мурад, философия нам не поможет. Нужны другие решения.

– Какие? Подумал? – спросил Мурад. – Что думаешь делать?

– А что делают заключенные во всех тюрьмах? Пытаются сбежать.

– Хорошо сказал, – Дурды, все еще лежавший на полу, приподнял голову. – Только разве это можно сделать?

– Очень можно, – Мурад говорил о побеге как о деле решенном. – Войдет охранник, его надо убить. Взять оружие, выйти и убить остальных. Они свиньи, не жалко.

– Может, не стоит? – высказал сомнение Андрей.

– Может, не стоит, – без малейшего сопротивления согласился Мурад и тут же жестко, стараясь подавить любую возможность возражений со стороны Андрея, добавил: – Но очень нужно. – А чтобы русский не объяснил для себя его настойчивость неоправданной кровожадностью, пояснил: – Если эти шакалы останутся живы, моему брату – конец. Тебе тоже. Мне – обязательно.

– Все, – сказал Андрей. – Это мы решили. Теперь надо договориться, как будем действовать.

– Убивать буду я, – объявил Мурад.

– Почему? – спросил Андрей. Брать на себя убийство не хотелось, но испуг показывать тоже не стоило.

– Убивать змею нельзя доверять даже другу, его рука может дрогнуть.

– Хоп, – сказал Андрей. – Забито.

Вместе с Мурадом они обошли камеру, выбрали места, откуда удобнее всего напасть на охранника, и главное – сумели отделить из основания стены ослабленный сыростью кусок камня.

Дурды, следивший за их приготовлениями, заметил:

– Вы только не зарывайтесь. Он будет сопротивляться и может сильно поддать.

– В драке халву не раздают, – успокоил брата Мурад. – Мы к колючкам готовы. Прорвемся.

– Я знаю, – согласился Дурды. – Даже коза до Мекки дойдет, если волк не съест.

Волк их не съел. Облегчило задачу то, что Огыз по натуре был пиен – завзятый пьяница и, когда ввалился в камеру, еле держался на ногах.

– Смотри, – сказал Мурад, – он пьянее водки. Вот хорошо!

– Берем? – спросил Андрей.

Мурад кивнул.

Стражник остановился у входа и поманил пальцем Андрея:

– Иди сюда, кафир. Пойдем учиться.

– Зачем? – спросил Андрей. – Я и так все знаю.

Он заводил Огыза, заставляя того отойти от двери. И тот действительно размахнулся дубинкой и сделал шаг вперед:

– Ты еще говорить смеешь!

Мурад скользнул вдоль стены и оказался за спиной бугая. Удар каменной глыбой по бритой голове оказался настолько сильным, что глыба в руке Мурада развалилась на две части.

Огыз качнулся, на мгновение застыл на месте и рухнул на пол лицом вниз.

Андрей подскочил к нему, вытащил из сжатых пальцев дубинку, вынул из кобуры пистолет, взял с пола наручники.

– Как он?

– Готов, – ответил Андрей. – Мертвее камня.

Дурды сделал жест омовения, проведя ладонями по щекам, и гнусаво пропел:

– Аллахума гфир ля-ху, Аллахума саббит ху! – Аллах прости его, Аллах укрепи его.

Андрей узнал слова молитвы, произносимой после погребения покойника, и заметил:

– Надо было сказать шайтану: забери его, он твой.

– Я бы сказал, но просить у шайтана услуги грешно. Аллах сам решит, куда деть эту морду.

– Все, пошли, – сказал Мурад и протянул руку к Андрею. – Дай мне дубинку. Я иду первым.

Мурад медленно поднимался по щербатым и грязным ступеням. За ним, стараясь держаться к нему как можно ближе, шел Андрей.

У открытой двери в караульное помещение Мурад остановился. Прижался к стене, прислушался.

Охранники резались в нарды. Двое играли, один болел то за одного, то за другого. Он громко хлопал в ладоши, объявлял очки, выпадавшие на костях, и весело комментировал ходы, то и дело охая и ахая.

Мурад осторожно заглянул в караулку. Сизый сигаретный дым плавал там под тусклой лампочкой.

Игроки сидели за столом, а пирамида с автоматами стояла у правой стены на расстоянии двух шагов от входа.

Обернувшись к Андрею, Мурад показал ему на пальцах: трое. Потом ткнул себя в грудь и поднял указательный палец – я первый. Сделал жест, будто брал оружие.

Андрей кивнул, обозначив готовность.

Мурад поднял три пальца левой руки и стал их по одному загибать. Раз! Два! Три! Влетев в караулку, он со всего маху ударил дубинкой по затылку охранника, сидевшего к нему спиной. Широкоплечий детина ткнулся носом в игровую доску.

Мурад запрыгнул на стол и ударил второго игрока по макушке. Тот вместе со стулом с грохотом рухнул на пол.

Андрей метнулся вправо к оружейной стойке. Четыре автомата с потертыми ложами и без штыков, но снаряженные магазинами, стояли ровным рядом.

Андрей схватил один, отщелкнул предохранитель и передернул затвор. И вовремя. Тот, что болел за обоих игроков, сразу успел отскочить в дальний угол и упасть на пол. Лежа, он выхватил пистолет из кобуры и два раза нажал на спуск.

Караулка наполнилась оглушающим грохотом и вонючим пороховым дымом. Пули ударились о бетонную стену и, срикошетив, с визгом пролетели по комнате.

Андрей держал автомат, но противника не видел. Начинать стрельбу в таком положении не имело смысла.

Однако третий выстрел не прозвучал. Затвор пистолета закусил стреляную гильзу и не дослал новый патрон в патронник.

Андрей прыгнул за стол и прижал автомат к голове охранника.

– Брось оружие!

Тут же к ним подскочил Мурад и ударил противника палкой по голове.

Они быстро оттащили охранников в камеру, вывели оттуда Дурды и направились к проходной у железных ворот.

Два стражника сидели в тесной каморке за столом, на котором возвышался крепко закопченный казан с вареным мясом. Оба находились под балдой, это было видно невооруженным глазом: красные физиономии, от которых можно было прикуривать, блестящие глаза, рвавшиеся из орбит.

Взять их с автоматами в руках не составило большого труда. Обоих положили на пол. Потом Андрей вырвал из розетки шнур телефона и ногой раскрошил аппарат.

Одного охранника отправили к остальным в камеру, второго, который долго искал ключи от ворот гаража, чтобы не терять времени, приковали наручниками в коридоре к водопроводной трубе.

Остатки варева из котла Мурад переложил в кастрюлю: им еще нужно будет немного подкрепиться.

В гараже они обнаружили запыленную, изрядно помятую «Ауди». Мурад сел за руль, вырвал из замка зажигания провода, соединял их и запустил двигатель. Вывел машину во двор, усадил в нее брата. Потом прошел к воротам, загремел задвижкой и осторожно открыл калитку. Выглянул на улицу. Она была пустынна от перекрестка до перекрестка.

Подозвал рукой Андрея:

– Ты открой ворота, я выведу машину на улицу. Потом ворота закрой и выходи. Хоп?

У Андрея мелькнула гнусная мысль: а что если Мурад не станет ждать и умотает, оставив его за воротами? Кто они, эти бандиты? Но все же протянул Мураду открытую ладонь.

– Хоп!

Мурад звонко шлепнул по ней двумя пальцами и пошел к машине.

Андрей взялся за железный стержень, воткнутый в две металлические петли, и вытащил его. Ворота распахнулись на удивление легко.

Машина медленно выехала на улицу.

Андрей, не выглядывая наружу, стал закрывать ворота. Не оставлять же тюремный двор открытым.

– Эй, давай быстрее! – Мурад, приоткрыв дверцу и высунувшись из машины по пояс, махал ему.

Когда Андрей забрался в салон, густо провонявший бензином, и машина тронулась, Мурад вдруг спросил:

– Почему ты поверил, что я тебя не оставлю?

– А почему я должен думать, что у туркмена нет чести?

– Спасибо, Андрей.

Теперь уже Мурад протянул ему ладонь, и Андрей ударил по ней всей пятерней.

Машина резко рванулась с места.

– Ты случайно не танкист? – спросил Андрей Мурада.

– Все умеем, – весело крикнул тот. Похоже, он балдел от того, что держал в руках руль. А насчет того, не был ли танкистом – Андрей спросил, заметив, что водитель не знает разницы между ездой по ровной дороге и ямам. На избитой дороге Мурад словно нарочно выбирал рытвину поглубже и старался попасть в нее всеми четырьмя колесами. Может быть, конечно, дело было в том, что их машина была слепа на одну фару, а та, что работала, бросала на дорогу бледный пучок света, в котором на скорости что-либо разглядеть толком не удавалось.

Дурды стиль вождения брата переносил стоически. Когда машину мотало из стороны в сторону, он хватался здоровой рукой за спинку переднего сиденья и лишь скрипел зубами. Больное плечо все время давало о себе знать, но просить брата сбавить скорость Дурды не пытался. В ту ночь в скорости было их спасение.

Эта скорость стала причиной первого инцидента, которого беглецы никак не желали.

На одном из перекрестков, который Мурад пытался проскочить с ходу, без задержки, они зацепили бампером «Мерседес», пересекавший улицу справа. Громкий звук, такой, словно кто-то ударил молотком по пустой железной бочке, заставил Мурада выругаться.

– Они здесь не умеют ездить! Там за рулем совсем ишак! Надо ему морду бить! – За рулем Мурад потерял чувство реальности и ощущал себя крутым автоджигитом, который при любом дорожном инциденте начинает качать права, считая себя заведомо правым. – Глаза ему… – Мурад не закончил фразу – сзади замигал синий маяк и залилась воем сирена.

«Мерседес» оказался патрульной полицейской машиной.

Автомобиль следует выбирать, как коня. Садиться в первую попавшуюся колымагу допустимо только в крайней нужде. Андрей это прекрасно знал, но поделать ничего не мог – нужда у них была самой что ни есть крайней.

Долбаный рыдван с кольцами на черном капоте в молодости носил гордое имя «Ауди», но какой-то лихой наездник загнал тачку до крайности, и теперь она воспринимала каждый посыл вперед с громким чиханьем и пуканьем. Чихало в карбюраторе, пукало в выхлопной трубе. Последнее меньше всего раздражало Андрея. Выстрелы, громыхавшие через неравные промежутки времени, в какой-то мере сдерживали рвение преследователей: попробуй угадай – лупят в тебя из охотничьего обреза или из чего другого с еще большим дулом.

Расстраивало другое: подвеска звонко бренчала на рытвинах амортизаторы не держали и кузов ударялся об ограничители так, что казалось, в какой-то момент вся эта безумная конструкция разлетится на части.

Серый «Мерседес», словно привязанный, сохранял дистанцию – катил, не отставая и не приближаясь. Кто знает, может, там уже угадали, что старый рыдван не выдержит серьезной гонки и вскоре развалится по дороге. Значит, главное не догнать, а загнать старую клячу.

– Зараза! – выругался Андрей, когда в очередной раз на выбоине колымага вздрогнула, а все они подлетели до потолка.

– Не ругай его, – по-русски сказал Дурды. – Он хороший, только старый очень. И муки дорожные лучше мук загробных…

Они проехали еще километра два, когда Мурад сказал:

– Держитесь крепко, сейчас налево пошел!

И тут же, не дав никому понять, что делает, вертанул руль. Машина застонала, как живое существо. Карбюратор чихнул. Выхлопная пукнула сдвоенным залпом.

– Ты куда?! – заорал Андрей с нескрываемой яростью. Его шарахнуло о борт с такой силой, что бок заныл и локоть пронзила острая боль.

– Сейчас хорошо будет! – Мурад выкрикнул это и засмеялся. – Сейчас хорошо!

– Зачем свернул?! – Андрей шлепнул Мурада ладонью по спине. – Э, зачем?!

– Я хитрый, – голос Мурада озорно звенел. – Этот ишак не умеет здесь ездить. Ты увидишь!

Мурад резко прибавил газу. Машину теперь трясло прямо лихорадочно. Луч фары вдруг вонзился в темное небо и дорога исчезла из виду. Когда нос «Ауди» резко клюнул, Мурад опять крутанул руль влево, и стало видно, что они по узкой дорожке спускаются в глубь огромного котлована.

– Ты куда поехал?! – закричал Дурды. – Там же нет выезда!

– Все! – радостно ответил ему Мурад. – Подохли собаки!

Андрей и Дурды обернулись и увидели, как, сверкая огнями, будто огромный снаряд, в пустоте летит «Мерседес».

В момент, когда на взгорке свет фар ушел вверх, преследователи, не знавшие дороги, вовремя не повернули налево и с ходу влетели в котлован.

– Как ты угадал, что они не остановятся?

– Маленький дурак по сравнению с большим – мудрец. А ты видел в нашей милиции маленьких дураков?

– Надо съехать вниз, – предложил Андрей. – Возьмем оружие и документы.

– Э, – возразил Дурды, – у нас много оружия.

– Перестань, – остановил его брат, – оружия, как денег, не бывает много.

Он осторожно съехал в глубину котлована, направил фары на «Мерседес». Тот был перевернут и сплющен, как консервная банка.

Андрей и Мурад вышли из машины.

– Не подходи слишком близко, – посоветовал Мурад. – Может взорваться.

– Это они в американском кино взрываются, – возразил Андрей. – На самом деле такое случается редко.

Он подошел к «Мерседесу», но понял, что из него ничего не извлечешь, и вернулся к своей машине:

– Поехали!


Начальник караульной смены тюремной охраны капитан Атамурадов к полудню оставил зиндан и уехал домой пообедать. Обед затянулся до позднего вечера.

Войдя в дом, капитан снял мундир, умылся и плотно поел. Сытость, наполнившая здоровое тело, заставила взбурлить и без того горячую кровь. Та загуляла по жилам, разбудила желания, заставила напружиниться и закаменеть мужскую мышцу сладострастия.

Атамурадов прошел на женскую половину и позвал Айшу – старшую жену. Это положение она приобрела в восемнадцать лет, будучи еще худенькой недоразвитой девочкой. К двадцати одному году Айша налилась соками и расцвела. Пышная упругая грудь так и распирала ее платье, а бедра, широкие и фигуристые, покачивались на ходу, всякий раз заставляя мужа плотоядно облизываться.

В страсти Айша становилась яростной, как тигрица, она извивалась, рычала, царапалась и, казалось, на ристалище любви энергия ее никогда не иссякнет.

Первым схватку проигрывал Атамурадов. Силы оставляли его, он вдруг отваливался от разгоряченной жены, как пиявка, напившаяся крови досыта, и мгновенно засыпал.

Во время праздничного свадебного пира – тоя – отец Атамурадова Саддык предупредил сына, что взойти на супружеское ложе сын ислама имеет право только после молитвы. Молитва была простой, и Атамурадов ее легко запомнил: «С именем Аллаха, о Аллах, удали от нас шайтана и от того, кем Ты наделил нас». Последние слова относились к детям, поскольку молитва играла и определенную противозачаточную роль. Но Атамурадов правил не принял и, поднимаясь на ложе любви, не молился. Во-первых, потому, что повторять одни и те же просьбы, обращенные к Аллаху, ему пришлось бы слишком часто. Во-вторых, таблетки, которые давал аптекарь, предохраняли от нежелательных последствий ничуть не хуже любых заклинаний.

Утомленный Айшой, капитан проспал более часа. Проснувшись, попросил, чтобы ему принесла попить Гюзель – младшая сестра старшей жены. Чтобы сэкономить на калыме, хитрый Атамурадов взял в дом двух сироток – худышку Айшу восемнадцати лет и гибкую как лоза Гюзель – пятнадцати. Через год и вторая сестра стала женой Атамурадова.

Выпив большую пиалу чала, капитан уложил в постель младшую жену. Ему нравилось чередовать ласки двух женщин. Поначалу сгорать и изматывать силы в неравной борьбе со страстной Айшой, а затем отдыхать, сжимая в объятиях ласковую и покорную Гюзель.

После чая капитан стал собираться на службу, чтобы проверить, как его подчиненные несут наряд.

Он медленно вел машину по узкой улочке квартала частных домов, когда на углу у пересечения с главной дорогой увидел женщину. Она махнула рукой. Он узнал Лалу, вдову бывшего директора хлопкозавода. С этой веселой и смелой в общении красавицей он уже давно втайне от всех амурил.

Он притормозил у перекрестка. Луноликая Лала заглянула в окно.

– Ты меня не отвезешь на вокзал?

– Садись.

Атамурадов вывел машину на асфальт, но свернул не к центру, а к окраине. Через пять минут он был на пустыре возле Хан-арыка, обеспечивающего водой весь город. Остановился у тополей и заглушил мотор.

– Здесь теперь у нас вокзал? – спросила Лала и озорно захохотала.

– Нет, – сказал капитан, – только остановка.

Лала со смехом уронила голову ему на колени.

Атамурадов запустил пальцы в ее пышные мягкие волосы, откинул голову на спинку сиденья и замер в сладострастном ожидании чуда…

Он отвез Лалу на вокзал и поехал к тюрьме, балдея от счастья: надо же, в каких развлечениях прошел серый будничный день…

Атамурадов приехал к тюрьме затемно и первое, на что обратил внимание, была открытая дверь проходной.

Капитан ощутил прилив злости. Вот он сейчас выдаст охране: старшего отругает, младшему врежет по морде. От одной этой мысли у него зачесалась ладонь.

Атамурадов стремительно вошел в проходную, но заготовленная брань с языка так и не сорвалась.

Дежурная комната была пуста, только на столе вверх дном лежал казан. Мрачное предчувствие заставило капитана вспотеть. Быстрым шагом, почти бегом, Атамурадов пересек небольшой двор, вбежал в караулку, толкнул дверь и замер на пороге, не понимая, что там произошло, а главное, не зная, что ему делать.

Сваленный на бок стол лежал, упершись всеми четырьмя ножками в стену. На полу валялись шашки нард. Доска, раздавленная чьей-то ногой, торчала из оружейной пирамиды, на которой не стояло ни одного автомата.

Так и не войдя в караулку, Атамурадов попятился, отступил в коридор. Первым, кого он увидел, был младший контролер Мухтарбеков. Он стоял у окна, прикованный наручниками к водопроводной трубе.

– Что здесь случилось? – потребовал ответа Атамурадов.

– Заключенные… Они убежали. Русский и два наших – туркмена…

Капитан оглядел помещение. Остановил взгляд на пустой пирамиде.

– Где оружие?!

– Они забрали!

– О! – застонал Атамурадов. Он уже понял, что звезда его счастья рухнула в бездну мрака и только крутые решения могут снять с его плеч камень суровой ответственности. Кровь его закипела, бросилась в жилу гнева, вздула ее. – Безродные ишаки! Давай вниз, разберемся.

Они прошли к камере. Железная дверь была закрыта. Большой ключ кузнечной работы торчал из замочной скважины.

Оглядевшись, капитан вынул пистолет, передернул затвор, вгоняя патрон в ствол. Потом протянул Мухтарбекову.

– Держи! Ты войдешь и докончишь дело, которое начали бандиты. Только так ты сможешь сохранить себя.

– Убить? – Мухтарбеков смотрел на капитана, вытаращив глаза от удивления и страха. – Кого из них?

– Всех, – сказал капитан брезгливо. – Хочешь сам жить, значит, всех.

– Но, – сказал Мухтарбеков, – они…

– Они не сумели удержать бандитов в клетке. Те вырвались и всех этих дураков перебили. Пошевели мозгами. Это сделали бандиты. Тебе удалось спастись. Разве твоя собственная жизнь не стоит такой платы?

– Капитан… – начал было Мухтарбеков и в бессилии замолчал.

– Бери, – Атамурадов сунул ему в руку пистолет и подтолкнул в спину. – Иди.

Капитан медленно повернул ключ и потянул дверь на себя.

Держа оружие в вытянутой руке, Мухтарбеков толкнул дверь в камеру и вошел внутрь.

С оглушительным грохотом прозвучали четыре выстрела: бах-бабах! Бабах! Бах!

Вскоре Мухтарбеков вышел из камеры, держа пистолет в опущенной руке.

– Все, капитан…

– Молодец, закрой дверь! Пошли.

Они вернулись в караулку.

Атамурадов снял трубку телефона и набрал номер дежурного по велайятскому отделу госбезопасности.

– Раис, это капитан Атамурадов. Прошу понять меня правильно. Это не донос, это информация…

– Хорошо, хорошо, капитан. Давайте информацию.

– Мой шеф полковник Пирбабаев получил сообщение о государственном преступлении. Один проклятый русский занимался агитацией против уважаемого отца нации туркменбаши. Когда меня направили арестовать преступника, я доложил Пирбабаеву, что этим должно заниматься ваше уважаемое учреждение. Пирбабаев резко ответил, что мы сами справимся. Как я понимаю, он заботился не о деле, а о том, как бы отличиться. Мы арестовали преступника. Его поместили в наш зиндан. Я сразу спросил, сообщил ли Пирбабаев о происшествии уважаемому генералу Сарачоглу. Оказалось, что он факт ареста политического преступника скрыл. И вот что случилось. Преступник, а вместе с ним еще два других бежали из зиндана. Убито три охранника…


Генерал Сарачоглу обеими ногами стоял на почве животворного патриотизма и личной преданности великому туркменбаши. Полковник имел квартиру в многоэтажном доме в городе и собственную усадьбу с водоемом и садом, огороженную высоким глухим забором, на окраине. Во дворе усадьбы полковник установил высоченный металлический шест, который был виден с любой точки улицы. А на шесте развевался туркменский флаг.

Бывший при советской власти сотрудником уголовного розыска и носивший фамилию Сарыбаев, после обучения в Турции он вернулся домой специалистом секретной службы с фамилией Сарачоглу, был принят самим туркменбаши, имел с ним беседу, получил высокое назначение и начал делать карьеру.

Дежурный, получив донос, не стал откладывать дело до утра и около часу ночи не побоялся разбудить тревожным звонком своего шефа. Подобного у них еще не бывало, и действовать предстояло немедленно.

Через полчаса в отделе началось совещание. Сарачоглу пригласил своего заместителя полковника Овезова и полковника МВД Пирбабаева, на которого уже давно имел большой зуб. Было бы хорошо поставить на его место своего человека, и вот теперь, казалось, для этого пришло время.

– Мне очень неприятно, полковник, – обратился Сарачоглу к Пирбабаеву. – Это происшествие кладет тень на нас обоих. И я постараюсь помочь вам сделать все, чтобы найти и наказать виновных. Только не теряйте бодрости духа, ненастный день – еще не ночь.

– Спасибо, эфенди. – Пирбабаев знал, что Сарачоглу любит, когда собеседники титулуют его при каждом обращении. – Я высоко ценю ваше расположение. Вы для меня словно щит под стрелами бедствия.

– Что думаете предпринять? Ждать до утра нельзя. Требуются немедленные действия.

– Я думаю, эфенди, первым делом надо доложить о случившемся в Ашгабад. Поставить в известность руководство МВД.

Овезов, сидевший рядом со своим начальником, дернулся, с досадой хлопнул ладонью по колену.

– Э, зачем? Самим надо решать…

Сарачоглу успокаивающе качнул ладонью в сторону Овезова: мол, сиди, сиди… Посмотрел на Пирбабаева с явным одобрением.

– Хорошая мысль, полковник. Верная мысль. Конечно, надо звонить в центр. Конечно. Пусть там знают: здесь у нас в велайяте беспомощные дураки, которые сами не в состоянии ничего сделать. И потом мы должны порадовать руководство республики. Они там не знают, чем заняться, а мы им предложим работу. Начальство всегда благодарно, если на него перекладывают дела, которые должны решаться внизу.

Овезов поначалу растерялся, но вскоре понял, куда клонит генерал, и спрятал в кулак ехидную улыбку. Пирбабаев заерзал на стуле, словно ему припекло зад.

– Вот мой телефон, уважаемый, – Сарачоглу показал на аппарат. – Звоните. Я предоставлю вам право сообщить добрую весть руководству и стать героем…

Пирбабаев уже осознал всю меру собственной глупости и ужаснулся ничуть не меньше, чем после того, как ему доложили о происшествии.

– Я понял, эфенди. Все понял… – Он почтительно приложил руку к груди и смиренно склонил лысую голову.

– Что же будем делать? – вновь спросил генерал.

– Надо этих подонков уничтожить. Потом доложить.

– Тогда бегом! Нельзя терять времени! Его и так мало…

Пирбабаев вскочил и рванулся к двери. Овезов проводил его злорадной улыбкой. Когда дверь захлопнулась, он засмеялся:

– Как вы его, эфенди.

Сарачоглу поморщился:

– Пирбабаев дурак. Сын осла и земляной лягушки. У русских на этот счет есть басня, мы ее учили в школе. Попыргунья-попыргай, лето красное пропела, попыргунья-попыргай… В общем, дурак – опаснее врага… Пусть ловит этих преступников сам, если их упустил.

Сарачоглу был мудрым и опытным. Он уже просчитал возможные неприятности от погони и захвата трех вооруженных сорвиголов, которые понимают, что им никто не даст пощады и потому будут драться до последнего. Возьмет их Пирбабаев или нет, достанутся они ему живыми или мертвыми – не имеет ровным счетом никакого значения. Во всех случаях самим Пирбабаевым займется госбезопасность. Попытка разбираться в государственных преступлениях, стремление присвоить себе несвойственные криминальной полиции функции заслуживают самого строгого разбирательства. А пока Пирбабаев бегает за политическими преступниками, нужно заняться другим делом.

– Салман, кто донес на этого русского… Назарова?

– Инженер Бекмурадов.

– Что он собой представляет?

– Хороший специалист. Туркмен. Патриот.

– Не спеши, – генерал недовольно поморщился. – Ты не адвокат. Ты офицер безопасности. Если так, должен понимать: служба, которая считает, что каждый хороший специалист-туркмен автоматически является патриотом, не имеет права на существование. Мы должны во всем сомневаться, все проверять оперативными методами. Или ты считаешь, что в связи с Бекмурадовым все ясно и проверять нечего?

Овезов нервно сглотнул. Неожиданный поворот мысли шефа поставил его в тупик. Конечно, проверять можно всех и каждого, но что именно следует спрашивать о Бекмурадове, он понять не мог. Однако открыто сказать об этом не посмел. Сарачоглу заметил замешательство подчиненного и довольно хмыкнул. Всякий раз, когда он ставил своих сотрудников в тупик, у тех крепла уверенность в том, что их шеф не только выше по должности, но и умнее их.

– Этого Бекмурадова следует немедленно взять. Задайся вопросом, почему он решил сообщить о преступном поведении русского только сейчас. Не может быть, что подобные сомнения у него не возникали раньше. Бекмурадов учился в России. Надо проверить, такой ли он патриот-туркмен на самом деле, каким хочет казаться. Может быть, сдавая русского, пешку, Бекмурадов старается скрыть факт, что связан с русскими спецслужбами. Тебе такое в голову не приходило? И… – генерал щелкнул пальцами так, будто подгонял мысль, – будь готов, что этот тип постарается от вас скрыться. В случае побега его не надо оставлять в живых. Родимое пятно измены не отмоешь и кислотой.

Только стрела рассудительности попадает в цель желания.

Овезов был рассудительным.

– Он не убежит, эфенди. Труп доставить сюда?

Сарачоглу не обратил внимания на вопрос. Иногда подчиненным нужно мыслить самостоятельно. Он лишь сказал:

– Этот осел Пирбабаев ожирел на своем месте и уже не ловит мышей. Я бы рекомендовал Ашгабаду на его место тебя, Салман. Ты как смотришь на это?

– Во имя Аллаха милостивого и милосердного, эфенди. Вы же знаете – я ваш преданный слуга.

– Спасибо. Теперь иди, займись негодяем.


От «Ауди» Мурад избавился на ближайшей автозаправке. Он вышел из машины с автоматом в руках, загнал водителя, стоявшего у колонки «КамАЗ», в будку заправки, оборвал телефонный провод и конфисковал «КамАЗ».

Едва машина тронулась, Андрей понял, что теперь навыки танкиста Мурад проявит в полной мере. «КамАЗ» разрезал ночной воздух со свистом артиллерийского снаряда и летел, не замечая колдобин.

На въезде в небольшой придорожный поселок располагался стационарный пункт дорожной полиции. Заметив издали приближавшуюся машину, на шоссе, помахивая светящимся жезлом, вышел капитан Оразалиев, строгий служака и образцовый взяточник. Чуть позади него остались стоять два рядовых милиционера.

– Остановимся? – спросил Андрей, заметив инспектора.

– Мы что, сдурели? – не понял Мурад. – Покорность – расточитель удачи.

– Тогда я их пугну. А ты сбавь скорость и держи ровнее.

Андрей поднял автомат с колен, сдвинул флажок переводчика на стрельбу очередями и приблизил ствол к ветровому стеклу.

Капитан Оразалиев почувствовал опасность слишком поздно. Подвела въевшаяся в кровь начальственная беспечность. Ежедневно ему приходилось останавливать десятки машин. Один вид человека в форме и при оружии делал из самого лихого лихача-водителя покорного теленка. Лицо его тут же расплывалось в угодливой улыбке, шея исправно гнулась, голова покорно опускалась.

Когда стекло кабины приспустилось, наружу плеснули и, судорожно вспарывая темноту, запрыгали оранжевые вспышки автоматных выстрелов.

С прошитой грудью Оразалиев взмахнул руками и навзничь рухнул на землю.

Гибель начальника на глазах рядовых милиционеров, такая неожиданная и скорая, заставила их окоченеть от ужаса.

Завизжали тормоза. Тяжелый грузовик навис над милицейской машиной.

Обе дверцы кабины распахнулись разом и на дорогу спрыгнули двое с автоматами в руках и наперебой истошно заорали:

– Бросай оружие! Всем лежать!

Рядовые дружно рухнули на землю.

– Убивать вас не будем, – стал объяснять им Мурад. – А вот машину возьмем. Она нам нужнее.

Когда началась стрельба, сержант Бекбабаев, стоявший за машиной, опустился на четвереньки и быстро скатился с дороги в кусты гребенщика – неприхотливого жителя солончаков. Забравшись в глубину зарослей, он плотно прижался к земле и застыл. Он видел все, что произошло.

Когда к посту примчалась машина полковника Пирбабаева, сержант быстро и точно доложил ему о происшествии.

К этому времени Пирбабаев уже определил позицию. Пытаться брать беглецов живыми не имело смысла. Более того, даже попытка хоть одного из них сдаться на милость властей должна быть пресечена. Любой допрос преступника ничего хорошего не сулил. Охрана зиндана, которая так по-дурацки подставилась, не могла быть оправдана. А любое обвинение в ее адрес касалось самого полковника Пирбабаева, который и будет отвечать по всей строгости перед Ашхабадом за неимением в живых других ответчиков. Спасти его репутацию могла только версия о том, что нападение на охрану зиндана и освобождение преступников – дело рук их сообщников, остававшихся на свободе. Теория заговора могла объяснить самые сложные моменты происшедшего.

Выстраивая схему возможных оправданий, Пирбабаев учитывал все, кроме одного. Попытка представить существование враждебной режиму великого туркменбаши организации и ее успешные действия против властей задевали интересы службы государственной безопасности и ставили в щекотливое положение генерала Сарачоглу.


– Ты не устал? – спросил Мурада Андрей. – Давай, сменю.

– Э, дорогой, я не устал, но тебе покататься дам.

Мурад притормозил, и они поменялись местами.

Андрей плавно взял с места, в несколько секунд положил стрелку спидометра вправо набок. Дорога, ровная, как натянутая лента транспортера, наматывалась на колеса с бешеной скоростью.

Но как быстро ни гнал машину Андрей, некто двигался за ним еще быстрее. В зеркале заднего вида сперва появились две светлые точки, сверкавшие, как глаза волка в ночи, а потом свет фар догонявшей их машины становился все ярче и ярче.

– Выруби свет, – подсказал Андрею Мурад.

Он сидел, пригнувшись к водителю, и дышал ему прямо в ухо.

Андрей вырубил освещение и поехал, ориентируясь только на ленту асфальта, серебрившуюся в свете луны.

– Крути направо, – подсказал Мурад, когда впереди показался большой дом со светившимися окнами. – Это кишлак Ширинсу.

Андрей свернул на грунтовку и сбавил скорость.

– Дай ближний свет, – сказал Мурад. – Здесь дорога идет по кишлаку и возвращается на шоссе.

– Слушай, Андрей, – Дурды, озабоченно следивший за догонявшей их машиной, вдруг заговорил: – Надо рисковать.

Андрей понял это как предложение увеличить скорость. Ответил не оборачиваясь:

– Дорога ни к черту. Запорем машину, тогда совсем не уйдем.

– Он о другом, – сказал Мурад. – Надо их встретить. Ты только не гони. Сейчас будет сельский магазин. Останови там и выруби свет.

– Давай! – крикнул Дурды. – Здесь хорошо!

Андрей затормозил и остановил машину.

– Бери автомат, – приказал Мурад. – Пошли.

Они были от машины в двух десятках метров, когда узкая кишлачная улица осветилась яркими лучами фар. Преследователи знали местность не хуже Мурада, и их не обманул внезапный маневр беглецов.

– Бей в лобовое! – просипел Мурад. – Я тоже.

Машина преследователей стремительно приближалась.

– Ур! – скомандовал Мурад истошным голосом. – Бей!

Сразу два автомата плеснули свинцовые струи навстречу приближавшейся машине. Зазвенело лобовое стекло. Погасли фары. Темноту ночи теперь разрывали только пульсирующие вспышки автоматов.

Первая же очередь сразила водителя и полковника Пирбабаева. Капитан Атамурадов, сидевший за спиной начальника, сумел вовремя нырнуть на пол. Лишь одна пуля, срикошетив от стойки кузова, оцарапала ему щеку: береженого и Аллах бережет!

Авто преследователей, потерявшее управление, круто свернуло с дороги и с глухим металлическим стуком воткнулось капотом в кирпичную стену магазина.

– Андрей! – закричал Мурад. – Бегом к машине!

Машина вылетела на шоссе. Путь был открыт. Преследователи на хвосте не висели.


Предусмотрительный Сарачоглу сделал то, чего не догадался сделать Пирбабаев, сам устремившийся в лихую погоню: он отдал распоряжение перекрыть трассу и задержать преступников, расстреляв их машину при приближении. Генерал не знал одного: беглецы уже сменили две машины и теперь катили вперед на лимузине с «дискотекой» – с красными и синими мигалками на крыше.

Мурад чувствовал себя удачливым и отважным гонщиком. Удача явно сопутствовала ему в эту ночь, и он старался выжать из нее все что можно. Он верил, что несчастливый орел ломает крылья на взлете, а счастливого – даже пуля охотника не берет.

Пошел дождь. Редкий для этой поры, но благодатный. Мурад включил дворники. Две лапы заерзали по стеклу, разгоняя по сторонам потоки воды. Дорога сделалась мокрой и опасной. Верхний слой глинистой пыли быстро промокал и превращался в скользкую смазку, которая не позволяла колесам без помех бежать по грунту.

Однако Мурад скорости не сбросил.

Впереди, в дальнем свете фар, они вдруг увидели, что дорога перекрыта армейским бронетранспортером, перед которым с оружием в руках стоит жиденькая цепочка солдат.

– Э! – воскликнул с тревогой Дурды. – Смотрите, что там!

– Мигалку! – заорал Андрей, наклоняясь к плечу Мурада. – И вруби сирену!

– Где они включаются?! – Мурад растерянно засуетился, нервно зашарил по панели. – Ну же, ну!

Неожиданно взвывшая сирена ударила по нервам, и тут же по дороге, по пустынным склонам барханов заметались тревожные красные сполохи мигалок.

– Ну же, ну! – Мурад стучал кулаком по панели, словно мог потребовать от тех, кто преграждал им дорогу, освободить проезд. – Не видите, ослы, кто едет?!

А сам судорожным движением выдернул из-под ног автомат и положил на колени стволом к окну.

– Мурад! – прокричал Андрей. – Будь готов свернуть влево. Влево, понял? А мы с Дурды полоснем из автоматов вправо. Может прорвемся.

Однако все обошлось без стрельбы. Бронетранспортер, перегораживавший дорогу, неожиданно тронулся с места и освободил проезжую часть. Должно быть, офицер, командовавший заслоном, решил не рисковать. Со слепящим сверканием мигалок и с диким воем сирены нестись по дороге мог только психованный водитель какого-нибудь местного башлыка, убежденный, что его все должны узнавать издалека. И в таких случаях лучше пропустить преступника, доложив, что он прорвался силой, чем задержать мелкого, но свирепого и злопамятного кутакбаши районного масштаба.

С истошно воющий сиреной, сверкая тревожными огнями, машина пролетела мимо заставы. Дурды, не опуская стекла, помахал офицеру рукой, а тот, заметив приветствие важного чина, приложил руку к фуражке.

– Масхарбоз! – сказал Мурад брезгливо. – Шут!

Они проехали еще километров десять, когда обнаружили на шоссе вторую заставу. На этот раз БТР стоял в узкой выемке, прорезавшей каменистый холм, и было ясно, что уступить дорогу он не сможет. Механик-водитель, видимо молодой солдат, пытался развернуться на дороге, но ему не хватало места.

– Что делаем? – крикнул Мурад, обернувшись к Андрею.

– Будем брать. Их немного, – сказал Андрей. – На нашей стороне внезапность.

– Стреляем? – спросил Дурды и потряс автоматом.

– Нет, не надо. Аскеры молодые, им война на хрен сдалась. Важно прижать командира.

Мурад сбавил скорость.

– Выключи мигалки, – посоветовал Андрей. – И сирену выруби.

Стих вой и погасло будоражащее миганье красно-синих огней.

Андрей и Мурад разом распахнули дверцы машины и выпрыгнули наружу. Толстый офицер с выпиравшим бурдючным животом важно приблизился к Мураду. И был несказанно удивлен, когда в его живот уперся ствол «калаша».

– Э, – сказал он растерянно, – что за шуточки?

– Слушай внимательно. Мы те, кого вы ловите. Понял?

Офицер понял.

– Не убивай, – сказал он. – Мы скажем, что вы проехали здесь до того, как мы встали на дороге. Верно?

Он открыто подсказывал Мураду способ разойтись по-тихому, без стрельбы и жертв. Тот еще ничего не ответил, когда с автоматом наперевес к ним подошел Андрей.

– Нет, уважаемый, – сказал он офицеру. – Поступим по-другому. Сейчас ты дашь команду солдатам сложить оружие на землю. Это раз. Твой пистолет возьму я. – Андрей вытащил из кобуры офицера ТТ и сунул в карман куртки. – Это два. Потом ты забирешь солдат и поведешь их, – Андрей огляделся и махнул рукой в сторону, откуда они только что приехали, – поведешь их туда. Бегом. Через пять минут я начну стрелять вам вслед. Чем дальше успеете убежать, тем лучше для вас. Понял?

Офицер засопел и молча кивнул. На лбу и щеках его выступили крупные капли пота.

– Еще не все. Я сложу ваше оружие на обочину. Вернетесь – заберете. Нам оно ни к чему. После того как услышите мою стрельбу, принесите клятву верности эмиру Суперниязу. – Андрей подумал. – Повторите два раза: за себя и за нас. После этого можете возвращаться. Ты понял?

– Понял.

Судя по голосу, офицер был напуган, но веры в то, что их отпустят, не потерял.

Когда пятеро аскеров, молоденьких, с головами, остриженными под нуль, сложили оружие на обочину и нестройной толпой бросились бежать по дороге, Андрей крикнул Мураду:

– Садись на броню. Пора менять коня.

Пока Мурад разворачивал БТР, Андрей проколол оба передних ската милицейской машины.

Бронетранспортер послушно побежал по дороге на север.

Мурад вдруг потерял былую серьезность.

– Ты понял, – спросил он Андрея, – какая армия у полководца туркменбаши? Удивляюсь, что он не объявил себя до сих пор генералиссимусом, – сказал и расхохотался. – Битва в Каракумах – войско туркменбаши против трех джигитов!

– Брат, перестань! – прервал его Дурды. – Удержи коня похвальбы уздечкой благоразумия. Мы еще не доскакали туда, где нас не поджидает опасность.

– Ибо сказано, Аллах любит скромность, – поддержал Андрей.

Мурад промолчал. Он вертел руль, словно мальчишка, впервые севший в машину и радующийся возможности покрутить баранку. Но делал это вынужденно. Дорога была вся в рытвинах. БТР подпрыгивал на каждой кочке, гремя подвеской и пустым кузовом. Бочка с соляркой, лежавшая у борта и зафиксированная двумя кирпичами, как клиньями, подпрыгивала и угрожающе ухала, всякий раз заставляя Андрея оглядываться: если бочка разотрет кирпичи, то она тут же превратится в смертельный каток.

Далеко впереди за грядой барханов в свете восходящей луны зеркальным блеском сверкнула лента реки.

– Джейхун, – сказал Мурад и повернулся к Андрею.

Это была Амударья, на правом берегу которой лежали такие же пески, как и на левом, но уже принадлежавшие другой азиатской стране, – Узбекистану.

Они подогнали «броник» к тугаям – камышовым прибрежным зарослям, остановились на вершине глинистого холма, от которого крутой склон уходил к реке. Вылезли из «броника».

– Машину бросим? – спросил Дурды.

– Загони ее в камыши, – предложил Андрей.

Мурад влез обратно в БТР, включил первую скорость, стронул его с места и выскочил из-за руля. Машина, переваливаясь с борта на борт, медленно поползла вниз. Через несколько мгновений она вломилась в заросли кустарников. Раздался хруст веток и сухих стеблей камыша. Колеса зарылись в размокший грунт.

«Броник» дернулся, шатнулся, двигатель захлебнулся в бессилии и замолк. Из тугая осталась торчать только корма машины, задрызганная жидкой грязью.

– Пошли, – сказал Андрей и махнул рукой, предлагая идти вниз по течению.

– Именно там они нас и ждут, и будут искать.

– Сарбас прав, – сказал Мурад. – Надо идти вниз и искать лодку.

Они двинулись по обочине дороги, тянувшейся вдоль берега реки, рядом с камышовыми зарослями.

Неожиданно впереди послышался какой-то шум. Они сразу свернули в камыши и затаились.

Андрей осторожно пробрался вперед и за поворотом увидел блокпост. Два милиционера и два солдата в касках, бронежилетах и с короткоствольными автоматами стояли возле небольшой будки из глинобитного кирпича.

Вдалеке загудел приближавшийся автомобиль. Андрей стал наблюдать.

Через несколько минут к блокпосту подъехал рейсовый автобус. Это был «Пазик», каким-то чудом сохранившийся в этом краю. Должно быть, он ходил между прибрежными кишлаками.

С двух сторон к автобусу подошли солдаты. Один заставил открыть двери салона, второй подошел к водительскому окну и заговорил с шофером.

Забравшийся внутрь военный занимался делом серьезно. Он продвигался по проходу, заставляя пассажиров вставать с мест, заглядывал под сиденья, о чем-то их спрашивал.

Дальше Андрей смотреть не стал. Он нырнул в камыши, вернулся к Мураду.

– Бери брата, пойдем.

– Куда? Там солдаты. Придется отсиживаться до вечера.

– Есть план. Пошли.

В ста метрах от блокпоста дорога делала крутой поворот и скрывалась за стеной камышей и тальника. Лишь еще через двести метров она снова становилась видимой для тех, кто находился на блокпосту.

Втроем, держа автоматы наготове, они вышли на дорогу в месте, где она не просматривалась солдатами.

Едва автобус появился из-за поворота, Мурад поднял руку.

Заныли тормоза, облако белой пыли хлынуло вперед, окутав машину.

Дверца со стороны водителя распахнулась, и Мурад увидел расстроенное лицо шофера.

– Сколько можно?! Меня уже останавливали два раза.

– Третий – последний, – объяснил Мурад. – Какой кишлак впереди?

– Тузташ, – ответил водитель.

– Вот мы туда и поедем.

Они покинули «Пазик», не доехав до кишлака несколько километров и, помахав на прощанье водителю, демонстративно направились в камыши в противоположную от берега сторону. Когда автобус скрылся, беглецы вернулись к реке и на песчаных барханах неожиданно обнаружили землянку. Ее, должно быть, выкопал для себя какой-то чабан, чтобы укрываться здесь в непогоду. В сооружении не было ничего деревянного. В пустыне дерево найти труднее металла. Потолок над ямой строитель соорудил из двух железных кроватных сеток. На них были набросаны сухие кусты полыни и верблюжьей колючки, сверху все присыпано песком.

Они вползли в укрытие, втиснулись в темную дыру под крышей, улеглись на скрипучем песке, напоминая самим себе шпроты в банке.

Ночью земля остыла. Внутри укрытия стало сыро и прохладно.

До полудня они спали как убитые. Проснулись в приступах страшного голода. Напились прямо из реки, затем Андрей и Мурад пошли в разные стороны, чтобы осмотреть берег. В низовьях ближе к кишлаку Андрей обнаружил паром, стоящий у старенького дебаркадера.

– Отлично, – порадовался находке Мурад, когда они с Андреем снова вернулись к землянке. – Стемнеет, пойдем туда.

Чтобы хоть как-то заглушить голод, жевали молодые ростки камыша, пахнувшие болотной тиной.

Время тянулось медленно. Землянка теперь под солнцем прогрелась, и даже дышать в ней стало тяжело, как в парной бане.

Андрей выбрался наружу, выкопал в песке окопчик и залег в нем, прикрывшись от солнца грудью бархана.

Темнота, как это обычно бывает на юге, опустилась на землю сразу. Еще минуту назад на западе розовела полоска зари – и вдруг стало темно.

– Собираемся, – сказал Мурад. – Пора.

– Стоп! – свистящим шепотом остановил его Андрей. Он неожиданно насторожился. Андрей не курил и его нос легко почувствовал легкий запах сигаретного дыма. Кто-то неподалеку тянул сигарету. Прижавшись к песку, Андрей напряженно вглядывался во тьму, как вдруг заметил легкое движение тени. Яркий холодный блеск звезды, висевшей на горизонте, вдруг исчез. Несколько мгновений спустя звезда заблестела снова. Потом стало слышно, как поскрипывает песок под чьими-то ногами.

Аскеры шли редкой цепочкой, выдерживая интервалы, позволявшие им разговаривать, не повышая голоса.

По мере приближения скрип песка под ногами становился все отчетливее.

Андрей подтолкнул Мурада, давая тому знак приготовиться. Уходить в такой момент было опасней, чем вступить в схватку. Только огонь, открытый солдатами, мог помочь установить их расположение.

Трудно сказать почему, но солдаты сами сделали все так, чтобы облегчить беглецам положение. Кто-то из аскеров неожиданно выстрелил. То ли ему что-то померещилось, то ли просто нервы не выдержали. Автомат затрещал, и его сразу же поддержали остальные солдаты. Психоз часто бывает массовым. Открыв огонь, они тут же залегли.

Над правым ухом Андрея тонко присвистнуло и легкое дуновение воздуха овеяло щеку.

Раньше в Андрея никогда не стреляли, но он тут же безошибочно угадал – это, не зацепив его, пролетела пуля. Однако, себе на удивление, он нисколько не испугался.

Сдвинувшись так, чтобы гребень бархана не мешал целиться, Андрей взял автомат наизготовку и стал вглядываться во тьму. Наконец увидел то, что искал. Впрочем, скорее всего убедил себя в том, что увидел это. То было лишь легкое движение света, блик и тень на неровной границе, отделявшей темные волны песков от более светлого неба. Словно кто-то шелохнулся за укрытием и снова замер. Андрей поплотнее вдавил затыльник приклада в плечо и потянул на себя спусковой крючок.

Выстрел ахнул удивительно громко и на мгновение ослепил самого стрелка вспышкой желтого пламени.

Думать о том, попал он или нет, у Андрея времени не было. Увлекая за собой лавину песка, он скатился с вершины к подножию бархана и побежал.

– Уходим! – приказал Мурад.

– Совсем не могу, – пожаловался Дурды, который от голода и неутихающей боли в плече потерял последние силы.

Андрей подхватил его за поясницу и потащил за собой.

– Пошли, джигит. Надо спасаться!


Дебаркадер был построен во времена, которые историки нынче именуют «советскими», и за годы национальной свободы изрядно обветшал. Его ремонтировали, применяя для починки подручные материалы, собранные на свалках. Там, где бревна начали гнить и трескаться, их стягивали железными скобами. Прогнивший деревянный настил не меняли, а лишь покрывали проломы железными ржавыми заплатами.

– Идем, – сказал Мурад и решительно двинулся к берегу по колее, наполненной мягкой лессовой пылью. Андрей, посадив Дурды на песок, пошел следом.

Мурад, добравшись до сходней, поднял руку, приказывая Андрею остановиться. Тот замер возле столба створного знака и приготовил оружие. Но пускать его в ход не пришлось. Мурад со всем справился сам.

На пароме на пустых деревянных ящиках из-под помидоров при свете керосинового фонаря сидели трое: паромщик в темной майке-безрукавке с дырками на груди и два аскера – солдата национальной армии в мятой форме и больших военных ботинках на толстой пластиковой подошве.

Заметив человека, спускавшегося к парому, ни один из аскеров даже не встал, не потянулся к оружию, которое лежало у ног. Да и чего ради волноваться? Командир, давая им задание, несколько раз повторил, что разыскиваемых трое. Причем один из них русский. Считать аскеры умели и отличить русского от туркмена могли без труда.

Минуту спустя Мурад повернулся к берегу, махнул рукой и закричал:

– Сарбас! Давай сюда. Быстро! И брата возьми.

Когда Андрей и Дурды по скрипучим сходням поднялись на паром, они увидел обоих аскеров, лежащих вниз лицами, с широко раздвинутыми ногами, руками на головах.

– Ты капитан? – спросил Мурад туркмена в майке-безрукавке и приказал ему. – Отправляй корабль. Мне с друзьями надо в Узбекистан.

Минуту спустя паромщик запустил движок. Несколько раз чихнув, тот весело заработал, разорвав дремотную тишину ночи громким треском. На пароме завоняло отработанным паршивым бензином.

Мурад сбросил чалку, и паром, булгача черную маслянистую воду, отошел от берега. Бесшумно рассекая мутные волны Аму, он двинулся к противоположной стороне реки, в другую страну Средней Азии.

– Все, – сказал Дурды, который сразу улегся на палубе возле свернутого в бухту стального троса и облегченно вздохнул. – Тебе теперь не надо каждое утро приносить присягу светлейшему. Слава Аллаху, который создал реки, разделяющие дураков и соединяющие умных, утоляющие жажду жаждущих и позволяющие утонуть тем, кто не умеет плавать…

Андрей прилег на палубу рядом с Дурды.

Паром дошел до середины реки, когда с берега, откуда они отплыли, раздался гул подъезжавших машин. И тут же на глинистом откосе вспыхнул яркий свет. Четыре машины, выстроившись в линию, осветили реку фарами. Было слышно, как командиры выкрикивают команды, располагая солдат на позициях.

Свет фар не был особо страшным противником, его хватало всего до середины реки, но если по парому рубанут пулеметы, ничего хорошего не будет.

– Слушай, – обратился к Мураду Андрей. – Они же против нас армию бросили.

– А ты чего хотел? Супернияз давно заявил, что у Туркмении нет внешних врагов, а ее армия предназначена для борьбы с врагами внутренними, которые и есть главная опасность для республики.

– Скорее для его власти, так?

– Таких вещей народу не говорят. Разве пастух объясняет баранам, куда он их гонит, зачем и почему?

Появление солдат на туркменском берегу вдохновило одного из аскеров, взятых Мурадом в плен, на подвиг.

Оба пленных сидели в левом дальнем углу парома, склонив головы и сложив руки на макушках. Так им приказал Мурад. Сидели тихо, не пытаясь заговаривать ни с теми, кто их пленил, ни между собой. Но когда внезапно вспыхнул свет фар и осветил реку, один из аскеров вдруг оттолкнулся от палубы ногами, вскочил и бросился на Мурада, который стоял к нему спиной в двух шагах.

Откуда у аскера появился нож, можно было только гадать, но скорее всего он сумел его укрыть от Мурада, который обыскивал обоих пленных.

Правая рука аскера, занесенная для удара, направила клинок прямо в ложбинку под затылком Мурада.

К счастью, нападавшему не повезло. Его левая нога в момент отталкивания от палубы попала на комок жидкой глины, который кто-то притащил на палубу на ботинках.

Ступня, попав на скользкую поверхность, потеряла опору, и аскер со всего маху шлепнулся животом о настил палубы.

Острие ножа в намеченную цель не попало, хотя все же задело Мурада, скользнув по его левой руке от плеча до локтя.

Андрею хватило секунды, чтобы понять происшедшее. Опережая аскера, который пытался встать, он прыгнул ему на спину и нанес два резких удара кулаком по затылку. При каждом из них аскер с грохотом ударялся о палубу лбом. После второго удара он обмяк.

Оттолкнувшись от безвольного тела противника, Андрей схватил автомат, лежавший за Дурды, и плюхнулся животом на палубу. Опершись о нее локтями, прицелился в сиявший солнечным блеском диск самой правой в линии фары. Нажал на спуск.

Попадание было точным. Ни звона стекла, ни щелчка пули по металлу отражателя на пароме никто не слышал, но внезапный гомон голосов, возникший на берегу, разнесся над рекой, и Андрею показалось, что там собрался большой восточный базар.

Ухмыльнувшись, он прицелился в фару, которая светила в середине линии машин.

На этот раз с первой пули попасть не удалось. Пришлось стрелять еще раз.

Судя по реакции тех, кто находился на той стороне, попадание было точным: свет фары погас, и опять загомонили солдаты. Потом вся линия огней погасла, и река погрузилась во мрак.

Командир на том берегу принял правильное решение: с беглецами, которых догнать у него нет возможности, лучше не связываться.

Для острастки с туркменской стороны выпустил несколько очередей ручной пулемет. Но прицел был взят слишком низкий, и пули с чмоканьем ушли в воду далеко за кормой парома.

Больше по ним не стреляли. Утлое суденышко пересекло реку и, скрипя днищем по песку, уткнулось в глинистую кромку узбекского берега.

– Вставай! – Мурад ткнул в спину стволом автомата лежавшего на палубе аскера.

Тот безропотно поднялся с палубы.

– Я с ним хочу поговорить, – сказал Мурад Андрею и подтолкнул аскера коленом к сходням, которые уже опустил паромщик. – Сходи на берег.

Они двинулись в темноту, но еще некоторое время были слышны их хрупавшие по песку шаги. Затем метрах в двадцати от переправы хлопнул выстрел и зашуршал камыш.

Мурад вернулся к парому, поддергивая сползающие штаны. Андрей поглядел на него, но спрашивать о том, что с аскером, не стал. И так все было ясно. Однако Мурад сам счел нужным объяснить происшедшее. Он подошел к молодому солдату, который испуганно жался к пустой железной бочке, и сказал:

– Я с твоим старшим договорился. Пошли, я отведу тебя к нему…

Андрей подошел поближе и встал между Мурадом и аскером.

– Будь другом, оставь парня здесь.

Мурад потоптался на месте, решая как быть. Потом согласился:

– Шайтан с ним. Делай, что хочешь.

Солдатик опустил голову на колени и сжал ее руками.

– У тебя аркан есть? – спросил Андрей паромщика. – Надо вас обоих связать.

– Нет, – испуганно ответил тот. Он боялся, что русский отсутствие нужной вещи вменит ему в вину. – Был аркан. Украли…

Андрей открыл железный инструментальный ящик и заглянул в него. В ящике лежали гаечные ключи, плоскогубцы, но главное – здесь были гвозди и молоток.

– Ложитесь рядом!

Он заставил аскера и паромщика распластаться на палубе, раскинув руки и раздвинув ноги в стороны. Потом взял молоток, присел рядом и стал приколачивать к настилу обмундирование солдата и куртку паромщика. Приколотил рукава, полы. Встал с колен, с удовольствием оглядел свою работу. Спросил паромщика:

– Удобно?

– Аш-шайтан! – выругался тот. – Чтобы тебе самому было так удобно.

– Не-е, постой, – сказал Андрей, – мы не хотим вам зла. Но если не нравится, и ты хочешь чего-то другого, я тресну тебя молотком по башке. Идет?

– Э-э! – завопил паромщик протестующе. – Не надо по башке! Так удобно.

Молодой солдатик, понявший, что теперь ему уже ничто не грозит, кроме томительного ожидания освобождения, переносил свое положение молча.

Дурды, наблюдавший за действиями Андрея и слышавший его разговор с солдатом, хохотал, то и дело хватаясь за больное плечо.

– Сарбас! Тамаша! Потеха!

Попрочнее привязав чалку парома к столбу, вбитому в землю, чтобы река не унесла людей, трое двинулись на северо-восток.

Они пересекли полосу песков, вышли к сухому руслу реки и двинулись по нему. Мурад вел группу уверенно, и Андрей понял, что он неплохо знает эти места.

Через полтора часа они вышли на заброшенную пашню. Судя по грядкам, которые исчезали за горизонтом, здесь когда-то располагалась хлопковая плантация. В стороне виднелись несколько заброшенных складских помещений, со всех сторон заросших бурьяном. Здесь в давние годы размещался ток, на который с колхозных полей свозили хлопок. Главным завоеванием, которое принесла республике независимость, стало обретение лучшего в мире пожизненного президента Муслима Ярынбаева. Все остальное, кроме его личной власти, бурного развития не получило. Для приобретения здешних земель, которые при Советах занимали хлопковые поля, богатого арендатора не нашлось, и поля пустовали, зарастая бурьяном и засаливаясь.

– Что за дом? – спросил Андрей у Дурды, которого ему все время приходилось поддерживать.

– Наш дом. Хороший. – Дурды впервые за все время их знакомства рассмеялся. – Сейчас кушать будем. Отдыхать будем. Потом в Бухару поедем.

– Как поедем? – Андрей не мог скрыть удивления. Уж слишком просто представлял Дурды их дальнейшие действия.

– Э, – исхудавшее и побледневшее за последние дни лицо Дурды, походившее больше на маску, неожиданно изменилось – порозовело, ожило, глаза обрели блеск. – Теперь мы у себя. У своих.

У двери склада их встретил молодой парень, босой, в джинсовых брюках, обрезанных до колен, в тюбетейке с узбекским орнаментом, стилизованно изображавшим стручковый перец.

Он смотрел на подходивших людей с откровенной настороженностью и подозрением.

– Ассалям алейкум! – сказал Мурад, шедший первым. – Почему ты один, Фархад?

Парень узнал Мурада, заулыбался, приложил руку к животу и поклонился.

– Алейкум ассалам, мустафир. Хош кельдиниз – Добро пожаловать! Келин – Проходите! – Выговорив обязательный набор вежливых слов, принятых при встрече со знакомым, он доложил: – Я не один. – И тут же крикнул: – Алты! Имран! Выходите!

Из-за углов здания с разных сторон вышли еще два парня с автоматами Калашникова в руках.

По тому, как согнулись в поклонах крутые парни, как расцвели улыбками их суровые, дочерна обожженные лица, Андрей понял, что они воспринимают Мурада не как человека, зашедшего к ним случайно, а как высокого гостя, хозяина (или, может быть, одного из них), от которого во многом зависит их собственное будущее.

Вооруженных автоматами людей нисколько не интересовало и не беспокоило, кто и почему пришел сюда с Мурадом. Главное – он сюда привел их сам.

Гости прошли в помещение склада, забитое до потолка тюками хлопка-сырца. В середине склада на свободном пространстве стоял длинный стол, по сторонам его деревянные лавки.

Обметая полотенцем одну из лавок, и не потому, что она была грязной или пыльной, а просто в знак высокого уважения к гостю, Фархад предложил всем садиться.

Через минуту на столе появились свежие, еще горячие лепешки, которые, должно быть, пекли где-то рядом на тандыре, два чайника, пиалушки, фруктовый сахар и холодное вареное мясо на керамическом блюде.

– Поешьте, – предложил Фархад радушно. – Отведайте нашего хлеба. Мы вас не ждали, простите. Но Алты уже готовит свежий плов. Угощайтесь пока тем, что есть. – Обращаясь в основном к Мураду, Фархад разлил чай, положил перед каждым из гостей по лепешке: – Угощайтесь, ешьте!

Мурад разломил лепешку, разорвал половинки на мелкие части и стал жевать.

Андрей последовал его примеру.

За два тревожных полуголодных дня Андрей почти забыл вкус хлеба. Лепешка, вкусная и ароматная, стала для него своеобразным знаком возвращения к нормальной жизни.

– Когда приедет машина? – спросил Мурад, отхлебывая мелкими глотками зеленый чай.

– Она здесь, господин, – ответил Фархад угодливо. – Можете взять.

– Заправлена?

– Да, господин.

– Мне нужно в Бухару. Но сначала мы отдохнем. Двое суток не спали.

– Как прикажете, господин.