"Весенние шелкопряды" - читать интересную книгу автора (Мао Дунь)

2

Наступили жаркие дни. Пригретые щедрым солнцем, быстро распустились на тутах курчавые листочки, теперь они уже были величиной с детскую ладошку. Раскинувшиеся вокруг деревни тутовые рощи буйно разрослись, и издали казалось, будто на невысокой светло-серой изгороди развесили зеленое парчовое покрывало. Не только у Тун-бао, у всех односельчан появилась надежда. Люди начали готовиться к разведению шелкопрядов: вытаскивали из сараев все, что год пролежало без дела, а теперь было необходимо, чистили, мыли, чинили. К маленькой речушке, пересекавшей деревню, со всех сторон спешили женщины и дети, шутили, смеялись.

С весны они недоедали, одеты были в тряпье, жили как нищие, но не унывали. У них хватит терпения, только бы надежды сбылись. Ничего, что долги растут с каждым днем, главное, чтобы шелкопряды уродились здоровые, крепкие. Через месяц, мечтали они, зеленые шелковистые листочки превратятся в белые, как снег, коконы и принесут им звенящие серебряные монеты. У всех животы подвело от голода, но шутки и смех не умолкали.

Сноха Тун-бао с сыном тоже пришли к речке, хорошенько вымыли решета и корзинки[14] и присели на камень, вытирая пот с лица полой куртки.

С противоположного берега, где толпились женщины, донесся голос Лю-бао:

– Сестрица Сы! Вы и нынче будете шелкопрядов из иностранной грены разводить?

Двадцатилетняя Лю-бао жила со своим старшим братом Лу Фу-цином недалеко от Сы данян, на другом берегу речушки.

– Как бы не так! – нахмурившись, сердито ответила Сы. – У нас дед Сяо-бао всем заправляет! Хоть ты его убей, больше чем на один лист иностранной грены не соглашается. Как услышит слово «иностранный», так кипятиться начинает, старая бестолочь, словно увидел смертного врага, который его предков до седьмого колена обидел. Доллары-то он у нас любит, даром что слово это тоже иностранное.

На другом берегу расхохотались. С той стороны, где был рисовый ток Лу Фу-цина, показался крепкий паренек. Он подошел к речушке и перешел через четыре бревна, служившие мостиком. Только сейчас Сы его заметила.

– Братец А-до! – крикнула она, сразу забыв про «иностранную» грену. – Понеси-ка эти решета. А то они намокли и тяжелые, как дохлые собаки!

А-до ничего не ответил, надел на голову одно за другим шесть решет, даже не встряхнув их, и, размахивая руками, словно лодочник веслами, направился к дому. Когда А-до бывал в духе, он охотно всем помогал: мог донести тяжелую вещь, достать оброненный в реку предмет. Но сегодня у парня настроение было скверное, и он взялся нести решета потому лишь, что его попросила об этом золовка. Со своим странным сооружением на голове, очень похожим на большую соломенную шляпу, А-до шел, усиленно покачивая бедрами на манер городских девушек, и сельчанки, наблюдая за ним, так и покатывались со смеху.

– Погоди, А-до! Подсоби и мне! – задыхаясь от смеха, крикнула Хэ-хуа, жена Ли Гэнь-шэна.

– Скажи ласковое слово, тогда подсоблю, – засмеялся парень. Он мигом добежал до дома и поставил решета под навес.

– Хочешь, сделаю тебя приемным сыном? – хохотала Хэ-хуа.

На ее светлом, совершенно плоском лице выделялись непомерно большой рот и крошечные глаза-щелочки. До замужества она была служанкой в одной городской семье, муж ее, мрачный, молчаливый Ли Гэнь-шэн, годился ей чуть ли не в отцы. Хэ-хуа была замужем всего полгода, но все в деревне знали, что она никогда не упускала случая пококетничать с мужчинами.

– Хоть постыдилась бы! – раздался женский голос с другого берега.

Узкие свиные глазки Хэ-хуа стали шире, и она злобно закричала:

– Ну-ка, кого ругаешь? Скажи! Нечего в кусты прятаться!

– Еще указывать мне будешь? – немедленно откликнулись с противоположного берега. – Вот уже верно говорят: «Толкнешь гроб – покойник чует». Шлюху одну бессовестную ругаю!

Оказывается, это кричала Лю-бао, хорошо известная своим запальчивым нравом.

Хэ-хуа плеснула на обидчицу водой. Та в долгу не осталась. Как всегда, нашлись подстрекатели. Детишки подняли визг. Сы не хотела встревать в перепалку, быстро собрала корзинки, кликнула сына и вместе с ним пошла домой. А-до все еще стоял под навесом и ухмылялся, глядя на женщин. Он знал, чего не поделили Лю-бао с Хэ-хуа, и теперь радовался, что этой «колючке» Лю-бао попало.

Из дома вышел старый Тун-бао с коконником[15] на плече, изъеденным белыми муравьями и потерявшим прочность: надо было его укрепить, починить. Заметив, куда смотрит А-до, Тун-бао расвирепел. Ну и непутевый у него сын! Зачем только он путается с Хэ-хуа? «Свяжешься с этой сукой, Звездой Белого Тигра[16] – загубишь семью», – не раз остерегал он сына.

– Старший брат трудится, рисовую солому в пучки вяжет,[17] а ты бездельничаешь, – в бешенстве накинулся он на А-до. – Ну-ка живо иди, подсоби!

Глаза старика налились кровью, лицо побагровело, он проводил сына, ушедшего в дом, злым взглядом, тщательно осмотрел коконник и не спеша принялся за работу. В молодости Тун-бао часто столярил, но сейчас пальцы утратили гибкость, и он быстро устал. Разогнув спину, Тун-бао невольно глянул в комнату, где на стене, на бамбуковых дощечках висели три листа бумаги, усеянные личинками шелкопряда. Сноха, стоя под навесом, оклеивала бумагой бамбуковые корзинки.

В прошлом году они купили для оклейки старые газеты, чтобы сэкономить хоть немного денег, и Тун-бао был уверен, что шелковичные черви вылупились хилыми именно поэтому – нельзя непочтительно относиться к письменам.[18] Нынче же вся семья недоедала, чтобы купить специальную бумагу, желтую и плотную. Тщательно оклеив корзины, Сы приладила еще сверху три картинки, купленные вместе с бумагой. На одной был нарисован таз изобилия, на двух других – всадник со знаменем в руке. Говорили, что это дух шелкопрядов.

Старый Тун-бао тяжело вздохнул и обратился к снохе:

– Сы данян! Спасибо твоему отцу, что помог нам занять тридцать юаней, мы хоть двадцать даней листьев купили. Но рис у нас на исходе. Что делать?

Деньги были даны под двадцать пять процентов месячных, раздобыть их удалось действительно благодаря отцу снохи, Чжан Цай-фа, который поручился за Тун-бао перед своим хозяином. Двадцать пять процентов месячных – это было еще по-божески. Но долг и проценты следовало вернуть сразу, как только шелкопряды совьют коконы.

– Все деньги на листья ухлопали. А листья останутся, как и в прошлом году, – недовольно бросила сноха, поставив корзинки сушиться на солнце.

– Да что ты мелешь! По-твоему, каждый год, что ли, будет таким, как прошлый? Хочешь листья продать? Да у нас их наберется едва с десяток даней. Разве всех шелкопрядов накормишь?

– Ну, ты же всегда прав! – съязвила сноха. – А я одно знаю: есть рис – ты сыт, нет рису – голодный сидишь.

Как только речь заходила об иностранной грене, у снохи со свекром начинался спор. Однако на этот раз Тун-бао почему-то промолчал, лишь покраснел от злости.

Между тем грена скоро должна была оживиться. Вся деревушка – тридцать дворов – лихорадочно готовилась к этой поре, напрягала все силы. Исполненные надежд, люди забыли даже о голоде. Семья Тун-бао не вылезала из долгов, ела изо дня в день тыкву да батат. Мало у кого оставался рис, да и то не более трех доу.[19]

В прошлом году, правда, собрали хороший урожай хлебов, но когда расплатились с помещиками и ростовщиками, внесли налоги и всякие дополнительные обложения, урожая будто и не видели. Теперь только и было надежды что на шелкопрядов. Соберут коконы – расплатятся с долгами. И крестьяне со смешанным чувством страха и надежды усиленно готовились к этой важной в их жизни поре.

До праздника гуюй[20] оставались считанные дни. Грены уже начали зеленеть, и женщины, встречаясь на рисовом току, с волнением и радостью сообщали друг другу:

– Лу Фу-цин с Лю-бао скоро «прижимать»[21] начнут!

– А вот Хэ-хуа с мужем уже завтра начинают. Быстро как!

– В нынешнем году тутовые листья поднимутся до четырех юаней. Хуан Даос[22] нагадал.

Сы напряженно всматривалась в свои листы, по которым была рассыпана грена. Точки на личинках, похожие на кунжутные семена, все еще оставались черными. А-сы поднес листы к свету, но, как ни разглядывал, зелени не увидел. Сы не на шутку встревожилась.

– Ведь у нас грена юйханская,[23] – заметил А-сы и, чтобы хоть как-то успокоить жену, предложил: – Может, начнем согревать?

Жена ничего не ответила.

Лицо Тун-бао выражало глубокую печаль, но своих опасений он никому не высказывал.

На другой день Сы опять стала рассматривать листы с личинками и, к счастью, увидела наконец ярко-зеленые пятнышки. Женщина поспешила поделиться своей радостью с мужем, свекром, с А-до и даже с Сяо-бао. Затем положила все три листа себе на грудь и, бережно, словно ребенка, обхватив их руками, осторожно села, боясь шевельнуться. Вечером она велела мужу лечь с братом, а сама легла отдельно и, прижимая к себе листы, плотно укрылась одеялом. Личинки, густо усеявшие листы, вызывали зуд во всем теле, но женщине это было приятно и в то же время немного тревожно – точно такое же ощущение она испытала во время беременности, когда зашевелился ребенок.

Вся семья с волнением ждала появления шелкопрядов, лишь А-до оставался безучастным.

– Шелкопряды, – говорил он, – нынче, видать, уродятся. А все равно не судьба нам разбогатеть!

Тун-бао ругал сына, обзывал пустомелей, но тот стоял на своем.

Червоводня была заранее приготовлена, и на другой день после согревания личинок Тун-бао обмазал глиной головку чеснока и положил у стены червоводни. Он делал это каждый год, но сейчас руки у него дрожали от волнения. В прошлом году гаданье[24] сбылось, но что было потом, об этом Тун-бао и вспоминать не хотелось.

Вся деревня теперь была занята согреванием личинок, и женщин на рисовом току и на берегу речки заметно поубавилось. Деревня, казалось, была на осадном положении; даже друзья не навещали друг друга. Шутка ли! Ведь гости могли растревожить богиню шелководства! Случайно встретившись на току, люди шепотом перебрасывались несколькими фразами и тут же расходились. Это были поистине «священные» дни.

У старого Тун-бао на всех трех листах уже копошились «новорожденные». Все сразу забеспокоились: червячки стали появляться перед самым праздником гуюй, а в первый день праздника шелкопрядов собирать не полагалось. Пришлось отложить на день-два. Сы данян бережно взяла листы и отнесла их в червоводню. Тун-бао украдкой глянул на чеснок, лежавший в червоводне, и обмер: из головки выглядывало всего два ростка; взглянуть второй раз Тун-бао не решался и лишь про себя молился, чтобы через день к полудню чеснок дал побольше ростков.

Настал долгожданный день. Сы заволновалась и, перемывая до обеда рис, нетерпеливо поглядывала, закипела ли в котелке вода. Тун-бао взял припасенные ради этого случая ароматические свечи и благоговейно поставил их перед изображением бога домашнего очага.[25] А-сы с братом принесли с поля цветы, и Сяо-бао вместе со взрослыми крошил и растирал их, резал фитиль-траву.[26] Время уже подошло к полудню, когда все было готово и вода в котле закипела. Сы воткнула в волосы «шелкопряда»[27] и два гусиных пера и пошла в червоводню. За нею шествовал Тун-бао с весами и А-сы с растертыми полевыми цветами и мелко нарезанными стеблями фитиль-травы. Сы развернула лист, муж подал ей крошево из цветов и стеблей, и она стала равномерно рассыпать его по листу. Потом взяла у свекра весы, положила на них лист, вытащила из волос гусиное перо, осторожно сгребла червячков вместе с крошевом в корзинку и принялась за другой лист. «Новорожденных», выведенных из иностранной грены, Сы смела в отдельную корзинку. Завершая обряд, женщина вытащила из волос «шелкопряда» и вместе с гусиным пером приладила к ручке корзинки.

Этот священный обряд никогда не нарушался и переходил из поколения в поколение. С ним могла поспорить разве что церемония воинской присяги. Теперь целый месяц людям предстояло дни и ночи вести упорную борьбу с непогодой, злосчастной судьбою и еще невесть с чем.

«Крошки» Тун-бао уже ползали в своих корзинках; они были черными, как и полагалось, и выглядели совершенно здоровыми. У Тун-бао и всей его семьи отлегло от сердца. Однако, поглядев на «всеведущий» чеснок, старик побледнел – на нем появилось всего несколько новых ростков. О Небо! Неужто все будет так, как и в прошлом году?