"Любовница тени" - читать интересную книгу автора (Александрова Наталья)

ЧАСТЬ II

Когда-то эта квартира на Петроградской была большой господской квартирой, принадлежащей родителям Людвиги Юлиановны. Пришла новая власть, родители исчезли, квартира стала запущенной многолюдной коммуналкой, а гимназистка Люся со временем превратилась в маленькую, сухонькую, запуганную старушку, ютящуюся в самой маленькой и самой темной комнатке, когда-то кухаркиной.

Бывшую детскую занимала Захарьиха — торговка с сытного рынка, здоровенная краснорожая баба, главным жизненным удовольствием которой было травить безответную Людвигу Юлиановну. Стоило старушке крадучись направиться по коридору в «места общего пользования», как Захарьиха, неизвестно как это замечавшая, выскакивала в коридор и набрасывалась на нее, истошно вопя:

— Буржуйка выползла! Мало ты народной кровушки попила! Ты еще и при нашей власти пожить норовишь! В сортир народный прешься! Зажилась, стерва, на этом свете!

Непосредственный интерес Захарьихи заключался в том, что она мечтала завладеть комнаткой Людвиги Юлиановны, — хоть и маленькая, а в хозяйстве все сгодится, — и даже заранее подала заявление на эту комнату как. жертва сталинских репрессий. Жертвой репрессий она была очень сомнительной — отсидела при Сталине два года за воровство, — но при ее характере спорить с ней никто не решался, и комнатку ей чуть было не дали, но тут совершенно случайно кто-то из домоуправления вспомнил, что Людвига Юлиановна пока еще жива, и заявление временно отложили.

Захарьиха совсем озверела, и бедная старушка, боясь лишний раз проходить мимо ее комнаты, стала пользоваться общественным туалетом у площади Льва Толстого.

Так продолжалось до тех пор, пока за нее не вступился, по странному капризу судьбы, отставной чекист, заслуженный работник органов Иван Игнатьевич Ильичевский. Иван Игнатьевич вышел из бывшего кабинета, где он проживал в гордом одиночестве, шаркая мягкими суконными бурками, в которых он ходил зимой и летом, аккуратно выбил свою неизменную черную трубку и сказал медленно и весомо:

— Для того ли вождь мирового пролетариата Владимир Ильич Ленин скрывался в лесах Финляндии, чтобы советская пенсионерка Людвига Юлиановна, пусть даже и буржуазного происхождения, ходила в общественный туалет на площади Льва Толстого? Это политически неверно. Каждый имеет право пользоваться местами общего пользования, — и так сурово при этом пристукнул своей черной трубкой, что Захарьиха перепугалась и скрылась в своей комнате.

Ивана Игнатьевича она боялась и уважала, что было для нее, в сущности, одно и то же. Он давно уже завершил свою карьеру в органах, но тем не менее с соседями держался с ледяным высокомерием человека, прикосновенного к власти, изрекал иногда суровые политические оценки и охотно откликался на давно забытое звание «квартуполномоченный». Соседи его не любили и передавали вполголоса друг другу не вполне достоверные, но достаточно страшные истории из его чекистского прошлого.

Среди прочего, поговаривали, что к его чистым рукам прилипло во времена его буйной молодости немало ценностей, реквизированных во время обысков и арестов у злокозненной буржуазии и прочих врагов народа, но поскольку в свою комнату Иван Игнатьевич никогда никого не приглашал, то ни подтвердить, ни опровергнуть этих слухов никто не мог.

К восьмидесятым годам, когда потихоньку дед начал трогаться, Иван Игнатьевич как-то поскучнел, выцвел, сдал и вскорости тихо скончался. Захарьиха к тому времени, хоть и успела незадолго до этого получить все же комнатку Людвиги Юлиановны, была уже не в лучшей форме, и в комнату Ивана Игнатьевича вселили совершенно новых жильцов, пожилых и добропорядочных супругов Примаковых из расселенного в связи с аварийным состоянием дома здесь же, на Петроградской.

Старожилы квартиры с огромным любопытством заглядывали в комнату покойного чекиста, мол, не надо ли новым жильцам молоток, или чайник поставить, или еще чего по хозяйству, но при этих заглядываниях никаких усыпанных бриллиантами канделябров или хотя бы кабинетов красного дерева не замечали, даже картин на стенах не было, а была обыкновенная, довольно бедная стариковская обстановка; единственно подозрение вызывал громоздкий сундук, обитый медными полосами, да и то, по-видимому, зря, потому что Примаковы сразу же по приезде вызвали племянника Олега и при содействии дворничихиного мужа дяди Васи Капитонова выволокли неподъемное страшилище на помойку.

Неуемная Захарьиха не поленилась там же на помойке перебрать содержимое сундука, выпустила на свет бесчисленное количество моли, которая много лет жила в остатках какого-то меха, весьма возможно, что это была шиншилла. Кроме этого, в сундуке находились дореволюционный маскарадный индейский костюм на мальчика десяти лет с приложенным к нему томагавком, резная деревянная рама, почему-то без картины, вся проеденная жучком, и кружевная испанская черная мантилья, которую хозяйственная Захарьиха попыталась было использовать в качестве головного платка на похоронах родственников и знакомых, но после стирки в отечественном порошке «Новость» мантилья в руках Захарьихи превратилась в клубок рваных ниток. На дне сундука, завернутые в байковое одеяло, лежали две настенные тарелки, расписанные цветами и птицами, но то ли они и раньше были с трещинами, то ли разбились при переноске сундука на помойку, но Захарьиха разочарованно сказала «Черепки!» и выбросила тарелки в мусорный бак. На этом все кончилось, и соседи уверились, что никакого богатства старый чекист после себя не оставил.

Николай Егорович Примаков был мужчина обстоятельный и хозяйственный.

После переезда он много работал по благоустройству своей новой жилплощади: побелил потолок, поклеил новые обои, покрасил окна. Комната была большая, светлая, два окна и балкон. Самое почетное место в комнате занимал огромный мраморный камин. Конечно, топить его никому и в голову бы не пришло, в квартире давно уже было проведено паровое отопление, да и дымоход был заложен. Николай Егорович долго раздумывал, как быть с камином, нужна ли в комнате такая бесполезная вещь, но жена уговорила его камин не трогать, пускай себе стоит, места у них много. Скорей всего ею руководила мысль, сколько сил и времени потратит муж на то, чтобы сломать камин, и сколько пыли и грязи она должна будет потом убрать, но, так или иначе, камину объявили амнистию.

Прошло какое-то время. Николай Егорович переделал все домашние неотложные дела и стал выходить летними вечерами во двор, чтобы поиграть с соседями в домино. Сам он был человеком непьющим, но по жаркому времени не отказывал себе в кружечке пивка. И сидя как-то раз на лавочке, попивая пиво, он разговорился с мужем дворничихи тети Лиды Капитоновой о прошлом. Дворничихин муж дядя Вася был старожилом этого дома и потомственным дворником, как он с гордостью о себе рассказывал. Жили они в бывшей дворницкой, а теперь квартире номер семь, вход со двора. Квартира была темная, с двумя маленькими комнатками, вместо прихожей — сразу кухня, а туалет был отдельный. Для того чтобы попасть в туалет, надо было выйти на лестничную площадку, повернуть за угол, подняться на три ступеньки и открыть своим ключом маленькую неприметную дверцу. И все предки дяди Васи так и жили в этой квартире еще «с дореволюции», как он выразился. И хоть теперь сам дядя Вася дворником не работал, а устроился по случаю в пункт приема стеклотары тоже тут, за углом, но династии не дала прерваться его жена.

Вслушиваясь в пьяненькую болтовню дяди Васи, Николай Егорович выяснил для себя интереснейшие вещи. Оказывается, когда проводили паровое отопление, очень давно, еще до войны, дворником был дяди Васин отец.

— И был приказ от домоуправления — всем заложить дымоходы. Это чтобы у кого печки, там, или камины, так чтобы не дай бог не затопили. Работали, конечно, люди, печки ломали, плиты кухонные, раз они теперь без надобности. И покойный Иван Игнатьич, значит, вызывает моего батю и говорит: «Ты, Евсеич, дымоход мне заложи, но секретно, чтобы тайник был. Мне, говорит, документы важные нужно хранить, а тут будет как в сейфе». И подписку взял с бати, чтобы ни-ни, не проговорился, а то — сразу в Большой дом — и привет! И батя так и молчал, органов боялся.

— А откуда же ты узнал?

— А это уж потом, при Никите, когда бояться перестали, батя как-то по пьяному делу проговорился, да только забыл уже по старости, какие кирпичи там вынимаются. А я так думаю, нет там ни хрена, да и не было. Это старый черт Игнатьич цену себе набивал, показывал нам, какой он важный да секретный.

Разговор этот Николай Егорович запомнил хорошо, и однажды, не в силах справиться с его любопытством, стал осторожно простукивать стенки камина. Жена сначала удивилась, а потом махнула на него рукой. Первое простукивание ничего не дало, но, как уже говорилось, Николай Егорович Примаков был человеком обстоятельным. Потратив на изучение камина целую зиму, он добился желаемого результата. Вскрыв старый дымоход, Николай Егорович вскоре нашел и тайник. Там лежал самодельный кожаный мешочек. Развернув его, Николай Егорович обнаружил аккуратную картонную папку с завязками. Открыв эту папку, он с недоумением пожал плечами: в ней лежали какие-то картинки — коричнево-серые на желтой старой бумаге.

Картинки Николаю Егоровичу не понравились, но как человек отчасти начитанный (во всяком случае, во времена массовой периодики он почитывал журнал «Наука и жизнь») он предположил, что находка может иметь художественную или историческую ценность. Он руководствовался здравой мыслью, что не стал бы старый чекист так далеко прятать какую-нибудь ерунду. Поэтому он пока папочку прибрал в укромное место, а чуть позже, через одного знакомого подполковника, с которым изредка играл в шахматы, напросился в гости к знакомому этого подполковника, знатоку и коллекционеру живописи и других материальных ценностей.

Коллекционер долго и внимательно рассматривал картинки, сказал что-то расплывчатое и предложил Николаю Егоровичу купить их все за триста рублей.

Деньги были по тем временам очень солидные, но Николай Егорович, человек довольно наблюдательный, заметил, как у коллекционера сел голос и задрожали руки, а поскольку острой нужды в деньгах у Примаковых не было, Николай Егорович решил картинки пока поберечь; он их аккуратненько собрал, уложил в папочку под страждущим взглядом знатока и поскорее ушел домой, потому как страждущий этот взгляд и особенно появившийся в нем нехороший блеск очень ему не понравились.

А вышеупомянутый знаток и коллекционер по уходе Николая Егоровича напился сначала валерианки, потом коньяку, потом позвонил своему знакомому подполковнику и аккуратно его о Николае Егоровиче расспросил, а вечером, встретившись со своей любовницей, молодой эффектной брюнеткой, в минуту недолгого успокоения после бурных ласк сказал ей мечтательно и задушевно:

— Чего только не бывает на свете! Пришел ко мне сегодня старый хрыч, вынимает канцелярскую папку с тесемками, посмотрите, говорит, мои картиночки. Я думал, там у него теткины образцы для вышивки, а он вынимает оттуда шесть офортов Рембрандта! Я чуть дара речи не лишился! Продайте, говорю, за триста рублей! А этот жук навозный, видно, что-то почувствовал и быстренько все в папку сложил и ушел.

Подруга посмотрела на него с задумчивым интересом и проронила:

— Не умеешь ты, дружочек, чувства свои скрывать. У тебя все на лице написано, вот и упустил старикана. Как его хоть звать-то, узнал?

Сама подруга коллекционера чувства свои скрывать умела очень хорошо.

Взять, к примеру, неожиданную бурную страсть к стареющему коллекционеру, прямо скажем, не очень похожему на Алена Делона… А шесть офортов Рембрандта — это очень серьезно. Из-за них можно не только на бурную страсть, но и на кое-что похуже решиться…

В детстве Оксаны Кривошеиной не было ничего интересного, в юности, пожалуй, тоже. Она этот период своей жизни вспоминать не любила. Родилась она в городе Череповце, где жила вдвоем с матерью до самого своего отъезда после окончания школы. Мать работала, растила дочку одна, мужья у нее были, но как-то никто не задерживался надолго, потому что у матери был очень скандальный характер, даже Оксана, ее родная дочь, не могла переносить ее в больших количествах.

Мать была малообразованна, про таких раньше говорили «из простых», но обладала практической сметкой и бульдожьей хваткой. Эти два качества Оксана унаследовала от нее в полной мере. А от отца, который расстался с матерью, когда Оксане было три года, она получила вполне приличную внешность. К окончанию школы из дочерна загорелой голенастой замухрышки выросла высокая, длинноногая черноглазая девица. Природные данные были неплохие, все остальное получится с помощью дорогой одежды и косметики.

Мать уговорила дочку пойти учиться на косметолога.

— Будешь сидеть в белом халате, богатым старухам маски накладывать, а они тебе за это будут отстегивать прямо в карман, — говорила мать и почти убедила.

Только Оксана решила ехать учиться в большой город, потому что в Череповце богатых старух было маловато. Удалось поступить в институт в Санкт-Петербурге, тогда он назывался Ленинград. На третьем курсе подвернулся парень для замужества. Так клеились-то многие, но этот был согласен жениться, а самое главное, его родители дарили ему на свадьбу однокомнатную квартиру и были согласны прописать туда Оксану.

Будущий муж был росту невысокого, в очках, вида весьма скромного. Мать, приехавшая на свадьбу, еще на вокзале высказалась, что это — не то. Оксана рассердилась. А где взять то, что нужно? Мать там у себя в Череповце не понимает, что те времена, когда богатые люди женились на молодых девушках только из-за их внешности, давно прошли, еще в 1917 году. Никто не возьмет в приличную обеспеченную семью девицу из Череповца без роду, без племени. Теперь все решают связи, которых у Оксаны пока нет, но обязательно будут. Трудно было объяснить это матери, и Оксана миролюбиво сказала:

— Ладно, мама, пока берем что есть, а там посмотрим.

Мать с сомнением поджала губы.

Справили свадьбу, мать уехала к себе в Череповец. А молодые зажили самостоятельно. Тут все совпало — окончание учебы, беременность, потом рождение сына. Вначале Оксане было интересно, но потом вечное безденежье, теснота в однокомнатной квартирке, крики младенца по ночам быстро ей надоели. Она вызвала мать из Череповца, а сама устроилась на работу, ее деятельная натура требовала выхода.

В однокомнатной квартире и втроем было тесновато, а уж с матерью-то и подавно. Океании муж выдержал присутствие тещи ровно два месяца, а потом собрал чемодан и сбежал к своим родителям. Положа руку на сердце, Оксана даже удивлялась его долготерпению, она бы на месте мужа сбежала через две недели!

Прошло немного времени, и после того, как мать умудрилась перессориться со всеми соседями по лестничной клетке, Оксана спровадила ее с годовалым сыном домой в Череповец и вздохнула спокойно. Муж, однако, возвращаться не спешил, да и Оксане он был не нужен, поэтому они расстались почти мирно, квартиру он оставил ей с ребенком.

Реальная польза от замужества заключалась в том, что Оксана сменила неблагозвучную фамилию Кривошеина на фамилию Яблонская. Конечно, тоже не бог весть что, но все-таки гораздо приличнее и на дверях кабинета будет висеть табличка: врач-косметолог Яблонская, а кто же пойдет к Кривошеиной?

Началась Оксанина трудовая деятельность не очень удачно. У всех косметологов была своя клиентура, на хорошее место можно было попасть по знакомству, которого у Оксаны пока не было. Она сменила одно место работы, потом другое и через некоторое время поняла, что народная мудрость «От трудов праведных не наживешь палат каменных» имеет к ней самое прямое отношение. В конце концов, если бы она даже и нашла приличное место работы, нужно было очень много работать, чтобы жить более-менее прилично. Должно было пройти очень много времени, чтобы постепенно она могла заработать и на квартиру, и на машину, и вообще на приличную жизнь. То есть рассчитывать на все это при нынешнем раскладе она могла только к старости. Такая ситуация Оксану абсолютно не устраивала. Ей надо было все получить поскорее, по возможности не затрачивая больших трудов и не ввязываясь в криминальные истории, но это уж как получится.

Прошло немного времени, Оксана решила пока не торопиться и немного оглядеться. Знакомых у нее, конечно, было много, но все не те люди. Мужчины знакомились с ней с совершенно определенной целью — это было написано у них на лбу крупными буквами. Еще бы: высокая, яркая брюнетка, одинокая, с квартирой, немного вульгарна, но все равно лакомый кусочек, каждый захочет время провести. Но Оксане было нужно совсем не это, дарить свою благосклонность за так она никому не собиралась. Тут подошло время кооперативов, они росли, как грибы после дождя. Не все верили в новое, боялись бросить насиженные рабочие места, Оксана ничего не боялась, терять ей было нечего, она пошла работать в кооператив. Ей повезло. Дела у кооператива пошли неплохо, клиенты не скупились. Однажды на прием к Оксане пришел мужчина, ей казалось, что очень пожилой, но на самом деле ему было около пятидесяти.

Леопольд Казимирович, новый клиент, имел очень представительную внешность, тщательно следил за собой, потому и пришел к косметологу. Оксана выписала ему десять сеансов каких-то процедур, он стал ходить часто, каждый раз приносил ей какой-нибудь мелкий презент, их отношения постепенно переросли в Дружеские, но Оксана-то видела, что он положил на нее глаз. Он много рассуждал об искусстве, однажды пригласил ее в театр. Она согласилась. Провожая ее вечером после театра, он вел себя прилично, в гости не набивался, это Оксане понравилось. Понемногу она выяснила, чем он занимается. Он оказался коллекционером произведений искусства. Оксана довольно смутно представляла себе, что это такое. Одно она выяснила точно: у него были деньги и множество знакомств в любой области. Так они встречались не очень часто, Оксана ему нравилась, но переходить к активным действиям Леопольд Казимирович не спешил.

Заработав какие-то деньги в своем кооперативе, Оксана решила отремонтировать квартиру, поменять мебель, вообще привести свое жилье в приличный вид. С мебелью тогда были проблемы. Переплачивать втридорога она не могла себе позволить, тогда на помощь пришел Леопольд Казимирович. Ремонт был сделан, гарнитур и мягкая мебель куплены очень удачно, почти без доплаты, Оксана была довольна и дала понять Леопольду Казимировичу, что очень ему благодарна. Он отреагировал немедленно и пригласил ее к себе, как он выразился, отужинать. Ну что ж, услуга за услугу! Оксана все поняла правильно и не отказалась.

Леопольд Казимирович жил один в большой квартире в центре города. Две огромные комнаты были буквально завешаны картинами в дорогих рамах на специальных стеллажах стояли фарфоровые статуэтки.

— «Мейсен», — услышала Оксана незнакомое слово.

У нее хватило сообразительности не перегнуть палку, то есть, с одной стороны, она не делала вид, что это все ей хорошо знакомо и не интересует, а с другой стороны, не хватала трясущимися руками каждую статуэтку и не спрашивала, сколько все это стоит. Она держалась естественно и рассматривала все с большим интересом. Леопольд Казимирович подвел ее к большому портрету и сказал, что это его польский предок, у них даже есть фамильное сходство. Особого сходства Оксана не заметила, но поняла, зачем Леопольд Казимирович носит старомодные усы и бородку. В постели Леопольд Казимирович оказался так себе, больше нажимал на разговоры, но Оксана большего от него и не ждала, но все-таки решила приласкать его, так, на всякий случай. Они стали встречаться, он даже привязался к ней.

Еще бы, думала Оксана, не зря она так старается в постели, повезло старичку.

Жил он один, его замужняя дочь давно уже переехала куда-то за границу, а про жену он никогда не упоминал. Оксану ужасно интересовало, откуда у него деньги и все то, что висит на стенах, и понемногу Леопольд перестал осторожничать и рассказал ей кое-что.

Он начал собирать очень давно, шатался по комиссионкам, водил дружбу со старушками «из бывших». В комиссионках можно встретить народ разный, поэтому у Леопольда Казимировича были и сомнительные знакомства, приносили ему на продажу много всего, и консультировал он разный народец за деньги, конечно, но с милицией никогда не сталкивался. Леопольд Казимирович Гржемский умел вовремя остановиться. Ведь как хотелось тогда взять те две миниатюры, душа вздрогнула, как рассмотрел их, три ночи подряд они ему потом снились, но нет, почувствовал он, что с ними нечисто, и отказался. А знакомый его не удержался, взял, и сколько потом имел неприятностей! Оказалось, миниатюры украдены у известного человека, милиция такой шум подняла, так что знакомый потом между милицией и уголовниками метался, всем доказывал, что он не верблюд.

Внимательно слушая его рассказы, рассматривая альбомы и каталоги, Оксана понемногу образовывалась. Теперь она уже знала, что такое Мейсен, и не только это. Словом, поднахваталась помаленьку. Леопольд был осторожен, но немного хвастлив. Ему льстило внимание к нему интересной молодой женщины. Он рассказывал Оксане о своих предках, польских дворянах. На самом деле дед Леопольда Казимировича — бедный польский еврей-сапожник — бежал из Варшавы от погромов, обосновался на Украине, женился там на дочери местного раввина и уж там-то погромов пережил предостаточно. Леопольд Казимирович об этом знал, но придумал себе дворянских родственников и иногда сам начинал в них верить.

Если вдуматься, Гржемский не был особенно богатым человеком. Все, что висело на стенах, знаток не назвал бы особенно ценным. Были у Леопольда в жизни две-три удачи, когда он по случаю, не очень задорого, приобрел действительно ценные вещи, но он держал их не на виду, а в укромном месте, никому про них не рассказывал и берег на черный день.

История с офортами Рембрандта его потрясла. Такая ценность хранится у людей, которые даже об этом не подозревают! Леопольд Казимирович впервые ощутил в себе преступные наклонности, но взял себя в руки. Если офорты пропадут, этот упрямый старикан обязательно укажет на него, он ведь заметил, как Леопольд Казимирович не сумел справиться с волнением при виде офортов. Он очень пожалел, что в минуту слабости рассказал обо всем Оксане, не к чему было это делать. С Оксаной у него к этому времени сложились отношения не только личные, но и немного деловые. Леопольд давал ей мелкие поручения, встречался на ее квартире со своими коллегами, передавал через нее кое-какие вещи. При этом он честно выплачивал ей потом денежное вознаграждение, но Оксане-то этого было мало! Она хотела разбогатеть и, по возможности, скорее.

Леопольд Казимирович больше никогда в разговоре с Оксаной не упоминал про офорты, а сам записал все данные упрямого старика Примакова и спрятал их в потайной ящичек бюро XVIII века, где хранил особенно важные документы. Он не знал, что Оксана как-то подсмотрела секрет ящичка и ждала только удобного случая, чтобы всласть в нем покопаться. Дело в том, что по прошествии нескольких лет Оксана полностью разочаровалась в коллекционере. Он и раньше-то был немолодой, а с годами постарел, выцвел и как-то усох. А самое главное, Оксана поняла, что он не так богат, как ей казалось вначале. Времена наступили иные, старые деньги обесценились, и его дело перестало приносить прибыль. То есть предметы искусства-то были по-прежнему в цене, теперь счет шел на доллары, и за дело взялись лихие молодые люди, с которыми Леопольду Казимировичу было трудно конкурировать. Во всех этих делах явственно запахло криминалом, и старик из привычной осторожности и какой-то брезгливости не хотел иметь с нынешними дельцами ничего общего. Он тихонько затаился, ограничив общение привычным кругом старых знакомых. Все это Оксану совершенно не устраивало, но в голове прочно застряли те самые офорты Рембрандта. Кто такой Рембрандт, она знала — еще в студенческие годы муж водил ее в Эрмитаж, раза два, не больше, но зал Рембрандта они тогда видели. После того разговора, когда она заметила, в каком возбуждении находился Леопольд, она поняла, что он не ошибается — уж настолько он разбирался в искусстве, — действительно у него в руках побывала величайшая ценность.

Оксана не поленилась, сходила в библиотеку и прочитала в художественной энциклопедии все на слово «Офорт», а заодно и на слово «Гравюра». Там были и картинки, теперь Оксана знала, как выглядит то, что надо искать.

Тем временем сын ее, живший с бабкой в Череповце, потихоньку подрос, ему подошло время идти в школу. Оксана съездила в родной город в отпуск, посмотрела на сына, абсолютно неразвитого, он был как белый лист — только бегал по улицам целый день да дрался с мальчишками. Оксана решила забрать его к себе вместе с матерью.

Нужно было срочно менять квартиру. Приятельница свела Оксану с нужным человеком, он помог поменять квартиру довольно выгодно с относительно небольшой приплатой. Оксана сделала было попытку расплатиться за эту услугу старым проверенным способом, маклер не отказался, с удовольствием провел с ней ночь, но деньги за обмен квартиры потребовал все. Постепенно завязался у них с маклером не то чтобы роман, но близкое знакомство, которое понемногу переросло в отношения скорее деловые, чем любовные. Недвижимость — это, конечно, дело прибыльное, но пока все это раскрутится. Оксана понемножку входила в курс дела, но работу косметолога не бросала. В противоположность Леопольду Казимировичу новый Океании знакомый сделки заключал с людьми весьма сомнительными, да и сам был в этом смысле человек ненадежный, поэтому Оксана не хотела с ним ничем быть связанной. С Леопольдом она виделась все реже и реже, пока, наконец, не улучила минутку и не стащила у него из заветного ящичка в бюро XVIII века листок бумаги, где были записаны фамилия и адрес владельца бесценных офортов Рембрандта. Правда, Леопольд Казимирович оставил ее одну в комнате всего на несколько минут, поэтому она не успела переписать эти данные и положить листок обратно, пришлось его просто выкрасть, но не пойдет же старик в милицию из-за листочка бумаги!

Новый Океании знакомый маклер Володя был человеком оборотистым. Имел он две семьи — двух жен и троих детей, причем детей больше любил от первой жены, а жену-то как раз предпочитал вторую. Как-то он умел с ними со всеми разобраться, чтобы никто никогда никаких скандалов ему не устраивал. Умело используя свою деятельность на благо себе и своим близким, Володя устроил своим семьям приличные квартиры и себя не забыл, купил себе небольшую квартирку в центре для деловых и личных встреч. Дела его шли неплохо, и Оксана вскоре поняла почему.

Его мать всю жизнь проработала в исполкоме инспектором по жилищным вопросам.

Теперь мать была на пенсии, но связи — великая вещь! Сам Володя в молодости подвизался в райкоме комсомола — куда же еще было идти сыну такой мамаши, а потом, когда все развалилось, устроился маклером.

Наблюдая за ним, Оксана поняла, что если нет связей, то, чтобы открыть свое дело, обязательно нужен капитал. Но денег взять было пока неоткуда. В личной жизни тоже был тупик, Оксане было уже за тридцать, пора было как-то определяться, а то скоро мужчины начнут от нее шарахаться, потому что решат, что она хочет за них замуж. И Володя совсем потерял к ней интерес как к женщине и сказал как-то, когда они ссорились:

— Замуж бы ты вышла, что ли, а то какая-то нервная стала.

Оксана ужасно обиделась, а потом, поразмыслив, поняла, что он прав, ведь у замужней женщины совершенно другой статус. Однако с кандидатами в мужья было напряженно. В этой суете и беготне было совершенно некогда оглядеться по сторонам, а когда она огляделась, то поняла, что ее окружают какие-то темные личности, некоторые были откровенными прохвостами, некоторые ничего себе, но все они были женаты, а которые не женаты, то уж такое барахло, что и даром не надо. Вот тебе и раз! Оксана еще покрутилась было немного в поисках мужа, а потом решила бросить эту затею, если ничего нет, то где же его взять?

И однажды весенним вечером она бежала с работы усталая и сердитая, потому что вместо того, чтобы пойти домой, принять горячий душ и посмотреть телевизор, надо было переться в школу на родительское собрание. И она точно знала, что на собрании ее сына будут ругать, потому что он плохо учился, грубил учителям и много хулиганил, причем дрался даже с ребятами на два-три класса старше и всегда выходил победителем — сказывалась череповецкая тренировка! Мать свою Оксана на собрание послать не могла, однажды она уже сделала эту глупость, мать там такого наговорила учителям, что пришлось срочно среди года переводить сына в другую школу.

От расстройства Оксана перебежала улицу в неположенном месте, не заметив постового милиционера. Тот выскочил как чертик из табакерки, схватил ее за рукав и немедленно потребовал штраф. В другое время Оксана, не задумываясь, заплатила бы сколько положено и пошла дальше, но тут, разозлившись, вырвала руку у милиционера, обозвала его и сказала, что штраф ни за что не заплатит.

Милиционер попался настырный, а может, у него тоже было плохое настроение, во всяком случае, он крепко сжал Океании локоть и мерзким голосом предложил пройти в отделение. И тут из небольшой толпы прохожих, которая собралась поглазеть на скандал, отделился мужчина, довольно молодой, к сорока где-то, подошел к ним и сказал:

— Отпустите мою жену, я заплачу штраф. Он уже достал деньги и совал их милиционеру. Тот уперся было, заорал: «Пройдемте!», но мужчина вежливо, но твердо сказал, что штраф он уплатил, а задерживать его жену никто не имеет права, преступлений она никаких не совершала, закон не нарушала, вот все люди свидетели. Милиционер махнул рукой и отошел, и тогда Оксана пригляделась к своему избавителю повнимательнее. Тот, улыбаясь, подал ей руку, и они пошли не спеша прочь.

— Спасибо вам, — наконец опомнилась Оксана, — но право же, не стоило беспокоиться, я бы и так с этим нахалом справилась.

— Я просто не мог бросить в беде такую красивую женщину.

Но Оксана видела, что он храбрится, а на самом деле ужасно стесняется, что такие знакомства на улице для него нехарактерны, просто это был порыв. Он глядел на нее с искренним восхищением, но не нахально. Это Оксане понравилось.

Они познакомились, потом долго гуляли по городу, выпили кофе в какой-то забегаловке. Про родительское собрание Оксана вспомнила, только когда вернулась домой поздно вечером.

Они стали встречаться. Он был небогатый простой инженер, к тому же женатый. Покорил он Оксану тем, что влюбился в нее без памяти, это было видно невооруженным глазом. Встречаться было негде, так как у Оксаны жили мать и сын.

Всю весну они провели гуляя, как влюбленные семиклассники, пока у сына не начались каникулы и Оксана не отправила его с бабкой в Череповец. К этому времени даже Оксана ужасно распалилась, а про него и говорить нечего. В первый же вечер они устроили такое, что он совершенно потерял голову. Так продолжался месяц, потом другой. Он обожал Оксану без памяти, но про дальнейшую жизнь как-то не говорил. А Оксана надумала выйти за него замуж. Человек довольно приличный, не жулик, а что мало зарабатывает, так найдем ему хорошую работу, вот и все. Она не выдержала и как-то невзначай завела разговор намеками. Он тяжело вздохнул и стал бормотать что-то о сыне, и что он никак не сможет его бросить, и так далее. Оксана нажала на него незаметно. Через некоторое время он признался ей, что говорил с женой, но не может переступить через себя и бросить сына, и что пока они с женой решили оставить все как есть. Но Оксану такое положение совершенно не устраивало, был конец июля, через месяц вернется сын, надо было как-то определиться до его приезда. Она утроила усилия, старалась, как могла, и дала понять ему, что все должно так или иначе кончиться до осени.

Но он все тянул, как все мужчины, и тогда она поняла, что дело вовсе не в сыне, что он привязан и к жене, только не хочет себе в этом признаться. Оксана уже хотела было отступиться, но тут он вдруг явился к ней с чемоданом и сказал, что не может без нее жить. Оксанино самолюбие было удовлетворено, но где-то в глубине души она понимала, что это не она одержала победу, а просто та, другая, его жена, первая не выдержала и выгнала его вон. Так или иначе, но они поженились, даже свадьбу справили. На этот раз Оксана предусмотрительно мать на свадьбу не пригласила, сын прилетел из Череповца совершенно самостоятельно.

Началась семейная жизнь. Оксана сначала пыталась больше бывать дома, заниматься домашним хозяйством, воспитывать сына, но это у нее плохо получалось, сын ее раздражал, кухонные заботы утомляли. А мужу, кроме обеда и постели, оказывается, еще нужно было общение, он хотел с ней разговаривать, и не только о пустяках. Но в серьезных разговорах Оксана никогда не была сильна.

Приехала мать, соскучившись по внуку. Оксана с радостью передоверила ей домашнее хозяйство и окунулась в работу. Муж стал приходить домой поздно, он проводил время со своим сыном. Оксана ничего не говорила, потому что терпеть ежевечерние материны монологи и ей было тяжеловато, поэтому они с мужем старались приходить домой попозже. Однако после отъезда матери муж все также пропадал в той семье, воспитывая сына. Они как-то поскандалили, вернее, скандалила Оксана, а он был спокоен и стоял на своем — сына он не бросит.

Опомнившись, Оксана решила его отвлечь и купила ему машину — подержанную «БМВ».

Он пошел на курсы вождения, целыми днями возился с машиной, словом, увлекся настоящим мужским делом. Оксана успокоилась и занялась делами совместно с маклером Володей, который внимательно к ней приглядывался, говорил, что замужество ей к лицу, она очень похорошела и так далее. Оксана попросила его устроить мужа на хорошую работу. Володя устроил его в банк программистом, в банке были довольны, муж оказался хорошим специалистом. Оксана догадывалась, какой платы попросит Володя за свою услугу. Что ж, дело есть дело, за услугу надо платить, и они . провели вечерок в Володькиной квартире. Оксана не чувствовала вины перед мужем — это же не измена, а деловые отношения.

Летом муж проводил своего сына в Штаты на год, стал бывать дома, но предпочитал больше возиться с машиной, чем общаться с Оксаной. Оксана сама не заметила, как усвоила с ним покровительственный тон, стала покрикивать на него даже при посторонних. Он внешне никак не реагировал, но за осень как-то помрачнел и осунулся. Опять приехала мать из Череповца, стала цепляться к зятю и так его довела, что он даже начал огрызаться. Мать была цельной натурой, уж если кого возненавидит, то навсегда. Надо сказать, что ненавидела она всех, начиная с президента Ельцина и кончая соседями за стенкой, у которых девочка училась в музыкальной школе по классу фортепьяно. Теперь матери взбрело в голову, что муж Оксане изменяет. Она поставила себе цель и выследила, как муж ходит к первой жене. Она наговорила Оксане гадостей и завела ее до предела. К приходу мужа разразился жуткий скандал.

— Уж если тебе там так медом намазано, так какого черта вообще уходил?

— кричала Оксана.

Он посмотрел на нее как-то странно, но промолчал. Наконец мать уехала.

Оксана наслаждалась покоем, опять завела разные дела с маклером Володей. Хоть муж теперь хорошо зарабатывал, ее деятельная натура требовала выхода, на сына Оксана давно уже махнула рукой, не вырастет из него ничего путного!

Помимо общих с Володей дел, Оксана решила заняться офортами Рембрандта.

Алчный блеск в глазах Леопольда Казимировича тогда, много лет назад, не давал ей покоя. Она решила предпринять пока осторожные, но свои собственные шаги.

В семействе Примаковых не все шло гладко. Николай Егорович Примаков нашел тихое успокоение на Северном кладбище, Анна Матвеевна ездила к нему каждую субботу — по сезону, то цветочки посадить, то прибрать на могиле. После смерти мужа она стала прихварывать, но бодрилась, не стонала и не жаловалась на болезни, сидя с соседками на скамеечке во дворе.

Из родственников остался у нее один племянник Олег. И хоть Олег был женат и дочка у него маленькая, но старую свою тетку он навещал часто и помогал по хозяйству, чем мог, а иногда и до поликлиники провожал.

В поликлинике тоже участковая Марина Евгеньевна попалась очень сердечная и толковая. Сейчас ведь кому охота со стариками возиться? Пропишут какое-нибудь иностранное лекарство, а сколько оно стоит и может ли старый человек его себе позволить — им и дела нет. А Марина Евгеньевна внимательно всегда выслушает, да о жизни поговорит, да посоветует что-нибудь попроще да подешевле, а то и что-нибудь из домашних средств, травку какую. Иногда даже сама принесет, что летом собрала да посушила. Анна Матвеевна очень ее уважала.

И ведь совсем молодая да красивая, а все только молодежь ругают!

В этой же поликлинике открылся платный косметологический кабинет.

Конечно, клиентура в этом кабинете была совсем другая, с обычными больными этих дам спутать было невозможно. Но вот врач-косметолог из этого кабинета, эффектная брюнетка лет около тридцати (это ведь очень, очень продолжительный период — около тридцати…), оказалась женщиной простой и общительной и с Мариной Евгеньевной просто подружилась. Когда выдавалась свободная минутка у обеих ( а не выдавалась, так они ее, эту минутку, запросто организовывали), врач-косметолог заходила к Марине Евгеньевне выпить кофейку. Она ведь тоже была все-таки врач, не всегда только кремами да масками занималась, и чувствовалось, что настоящая медицина ее глубоко интересует. Она разговаривала с Мариной Евгеньевной о ее больных, расспрашивала о всяких сложных случаях, иногда давала дельные советы.

Марина Евгеньевна знала, что не положено постороннему человеку показывать истории болезни, рассказывать о здоровье своих пациентов, но ведь все-таки врач, коллега, можно сказать, что-то вроде консилиума они проводят. Да и кого уж, на самом-то деле, может всерьез интересовать здоровье рядовых пациентов рядовой районной поликлиники, в основной своей массе людей немолодых и небогатых?

Поэтому, когда Марина Евгеньевна вошла как-то в свой кабинет с графином воды для кофе и увидела, что ее подруга рассматривает лабораторный листок с результатами анализа одинокой пожилой пенсионерки Анны Матвеевны Примаковой, она не только не насторожилась, но и вообще никакого значения этому не придала.

Оксана была вне себя от беспокойства. Старуха Примакова, которую она так тщательно опекала и лелеяла, собиралась сыграть в ящик. Во всяком случае, анализы показывали, что долго она не протянет. Что же делать? Бабка помрет, комната достанется племяннику с семьей, потом с ними не разберешься. Оксана подумала-подумала и решила открыться маклеру Володе. В квартирном вопросе он большой специалист, поможет делом и советом. Однако маклер выслушал ее с недоверием, понадобилось его долго убеждать. Во-первых, сказал он, был ли мальчик-то, а именно, что там еще за офорты такие? На это Оксана твердо отвечала, что офорты были, их видели. Во-вторых, продолжал маклер, где у нее гарантия, что офорты остались у бабки? А может, их давно выбросили? Нет, отвечала Оксана, не знаешь ты этих стариков. Они никогда ничего не выбрасывают.

А может, кто-то офорты эти у бабули давно купил? Да кто их мог купить, про них никто и не знал, покойный старик Примаков их только Гржемскому показывал. Стало быть, лежат они где-то у бабки в завалах и ждут своего часа. Тут мы как раз кстати и подоспеем.

Оксана сумела маклера Володю немного заинтересовать. Он покрутился возле дома, где жила старуха Примакова, и по счастливому стечению обстоятельств повстречал там мужа дворничихи Капитоновой дядю Васю. Дядя Вася ко времени описываемых событий постарел, ничего не помнил из того, что он делал вчера, но зато хорошо помнил прошлое. Его жена примерным трудом заработала себе квартиру с удобствами и перевезла туда дядю Васю, а бывшую дворницкую они оставили своему внуку Вовке, который к этому времени вымахал в здорового балбеса, хулигана и грозу всего квартала. Дядя Вася по старой памяти приходил в свой родной двор очень часто. Знакомых осталось у него во дворе не очень много — кто умер, кто переехал, а поговорить о прошлом хотелось, поэтому дядя Вася был рад любому собеседнику у тем более такому приличному и денежному мужчине. Мужик поставил дяде Васе пиво и посидел с ним за компанию. Старика от пива развезло, он долго бормотал что-то о старых чекистах, о тайниках в каминах и о запрятанных там сокровищах. Разговоры эти маклера Володю не то чтобы убедили, а немного поколебали. Наконец он сказал Оксане, что квартира, где живет Примакова, конечно, неплохая, можно попробовать расселить, но дело это не быстрое, к тому же согласится ли еще бабка переезжать, обычно эти старухи очень упрямые, хотят помереть там, где всю жизнь прожили, а не в какой-то незнакомой однокомнатной квартире. И потом, чтобы спокойно покопаться в квартире, надо, значит, сначала самому эту квартиру приобрести, чтобы посторонних людей не было, а у него, маклера, сейчас денег таких больших свободных нету.

И к тому же все-таки насчет этих офортов ему сомнительно. Но Оксана хорошо помнила, каким она застала в свое время Леопольда Казимировича после его знакомства с офортами. Нет, не мог старик ошибаться, была у него в руках эта ценность!

Подождем, сказал маклер, ты понаблюдай пока за старухой там, в поликлинике.

В коммунальной квартире на Петроградской, где когда-то жила толпа самых разномастных жильцов и бурлили коммунальные советские страсти, осталось ко времени описываемых событий только две, условно говоря, семьи: одна семья состояла из уже знакомой нам Анны Матвеевны Примаковой и горячо любимого ею кота Тимоши — серовато-голубого, зеленоглазого пушистого красавца, вторая семья… О второй семье надо рассказать чуть-чуть подробнее. Пресловутая Захарьиха в своей неуемной жажде территориальных приобретений совершенно замучила все возможные инстанции заявлениями, ходатайствами и письмами и умудрилась-таки постепенно прибрать к рукам остальные три комнаты — кто из жильцов скончался от каких-нибудь естественных причин, кто предпочел как-нибудь иначе уйти с ее пути — квартиру получить или еще куда-нибудь от греха подальше съехать, — короче, в ее руках оказалась вся квартира, кроме самой лучшей комнаты — бывшего кабинета, где жила тетя Нюра — Анна Матвеевна.

Захарьиха жила в этих комнатах, конечно, не одна. Где-то в промежутке между этапами решения квартирного вопроса она успела прижить дочь Алевтину, и дочь эта в тени мамашиного смертоносного темперамента выросла девушкой скромной, доброй и даже получила какое-никакое образование и работала в соседней школе учительницей младших классов. На личном фронте Аля не была слишком удачливой — внешность она имела заурядную, а скромный тихий характер как-то не способствовал сердечным успехам. Годы шли, возраст приближался уже к тридцати, а все как-то женская судьба ее не налаживалась. Поэтому, когда на ее горизонте возник Мурат Рахманов, она подумала, подумала, да и приняла его красивые ухаживания благосклонно.

Дело в том, что Мурат был человек со странностями. Одна из его странностей, пожалуй, самая заметная для постороннего наблюдателя, заключалась в том, что он любил жениться. Он делал это так часто и так самозабвенно, что не сразу мог бы сказать, сколько же у него было жен. Каждый раз он убеждал всех окружающих, себя самого, а заодно и очередную невесту, что все его прежние женитьбы были досадными ошибками, нелепыми случайностями, и только теперь, наконец, он нашел свою Судьбу — обязательно с большой буквы, свою подлинную настоящую избранницу, ту самую, которую он искал всю жизнь. Сходную аргументацию используют очень многие мужчины, но они при этом имеют, как правило, не столь серьезные намерения. Мурат же каждый раз спешил в загс.

Интересно, что его аргументы в сочетании с бешеным напором, удивительной, просто маниакальной настойчивостью, цветами и прочими мелкими знаками внимания неизменно приносили ему удачу, и очередная наивная жертва (а некоторым наивным жертвам было за тридцать, и кое-какой опыт имелся, и пора бы уже было и поумнеть), сияя от счастья, шла под венец, хотя он и не скрывал от них весь свой послужной список.

К слову сказать, детей у него тоже было разбросано по разным городам бывшего Союза немалое количество.

Один-единственный раз его женитьба сорвалась. Очередной его избранницей стала женщина-психиатр. Своим профессиональным взглядом она разглядела в Мурате что-то слишком хорошо ей знакомое и уговорила его перед свадьбой съездить на заработки на Дальний Восток, где он, конечно же, немедленно встретил Женщину Своей Мечты и тут же на ней женился.

При всем том Мурат был человек общительный и по-своему дружелюбный, друзей у него бывало в хорошие периоды немало. На каждую свою свадьбу он приглашал их всех, и первые несколько раз они принимали это всерьез и приходили с поздравлениями и подарками. Потом старались отговориться занятостью или простудой, а когда он, уехав на неделю в командировку в Воронеж, разослал оттуда тридцать огромных телеграмм, в которых оповещал всех своих знакомых, что нашел, наконец, свою Судьбу, и приглашал на очередную свадьбу, его адресаты только пожимали плечами и выразительно переглядывались.

Вот за такого-то человека и вышла замуж дочка Захарьихи Алевтина. Может быть, ее толкнули на этот брак безысходность и мысль, что лучше хоть недолго побыть замужем, чем так и остаться в старых девах, может быть, как всякая женщина, она убеждала себя, что это с другими женщинами он не мог ужиться, а в ней действительно найдет свой идеал, что она сумеет его перевоспитать, переделать, сотворить из него что-то стоящее. Так или иначе, они поженились.

И что интересно, Алевтинина кротость и заурядность действительно как-то пришлись Мурату по душе, и он задержался в квартире на Петроградской довольно надолго.

Захарьиха, выдав дочь замуж, сочла, наверное, свою жизненную миссию почти выполненной (вполне завершенной она была бы, если бы удалось еще и последнюю комнату в квартире, комнату тети Нюры Примаковой, прибрать к рукам).

Сочтя же свою миссию выполненной, она не нашла причин жить дольше, заболела, слегла в больницу и скончалась там через две недели, успев привести за это время всех соседей по палате и персонал в предынфарктное состояние, так что, когда утром нянечка обнаружила ее на кровати мертвой, все отделение откровенно вздохнуло с облегчением.

Захарьиха оставила в наследство своей дочери Алевтине и новоиспеченному зятю три комнаты и наволочку, набитую денежными знаками безнадежно устаревшего образца. Найдя эту наволочку, Мурат нехорошо выругался. Его к этому моменту обуяла мания стяжательства, как и значительную часть бывшего советского народа, и он ударился в подозрительный бизнес — покупал цветные металлы у разных сомнительных личностей и продавал еще более сомнительным. Прибыль от этих сомнительных сделок оказалась такой же сомнительной, Мурат еле выбрался из металлического бизнеса, потеряв в нем все деньги, какие были, и тут же решил заняться недвижимостью, а начать сразу со своей квартиры, точнее, квартиры своей жены Али.

Для начала он убедил тетю Нюру приватизировать всю жилплощадь (поскольку для приватизации коммунальной квартиры требовалось согласие всех жильцов). Тетя Нюра, не чувствуя подвоха, охотно согласилась, чтобы завещать свою комнату племяннику Олегу, что и сделала немедленно вслед за приватизацией.

Мурат, который никогда не умел продумывать свои действия больше чем на один шаг, пронюхав о завещании, страшно расстроился и побежал советоваться к некоему специалисту по вопросам недвижимости.

Специалиста этого порекомендовал ему один приятель, вернее, не приятель, а приятель приятеля, теща которого недавно выгодно поменяла квартиру с помощью этого самого маклера. Мурат, конечно, не знал, что услужливый приятель приятеля водит к маклеру людей не просто так, а за хоть и небольшой, но постоянный процент, придумав для правдоподобия рассказ об обмене квартиры несуществующей тещи. Как и все, с кем Мурат обыкновенно вел дела, специалист этот был человеком достаточно сомнительным, делами занимался весьма подозрительными и зачастую противозаконными. Выслушав рассказ Мурата о его квартирных делах и планах, он скучающим тоном сказал, что все вопросы так или иначе решаемы. Однако когда Мурат, человек невероятно многословный, всегда говоривший очень много и, как правило, много лишнего, назвал адрес своей квартиры, маклер неожиданно оживился, еще раз уточнил этот адрес и заверил Мурата, что он и только он решит все его проблемы, а расставшись с болтливым клиентом, немедленно позвонил своей любовнице.

Маклер Володя позвонил Оксане на работу:

— Бросай все, езжай ко мне, есть новости! Когда она примчалась к нему на такси, он рассказал, как к нему приходил чокнутый сосед старухи Примаковой, как слезно просил помочь и в конце уже прямо договорился до того, что требовал указать ему людей, способных ликвидировать бабку-соседку. Можно на этом очень хорошо сыграть. Сосед — лох, его кинуть ничего не стоит. Оксана встревожилась:

— Но ты, надеюсь, не собираешься бабулю — того? Нам-то она не мешает!

— Ну что ты, зачем нам потом лишние проблемы!

Через три дня к приходу Мурата план у маклера был полностью готов.

Мурат прибежал, стал как всегда бегать, суетиться, много и бестолково говорить, пока маклер не прервал его и не объяснил, что тетя Нюра его сейчас беспокоить не должна, а вот ее племянник Олег представляет большую проблему. Если старуха Примакова умрет, то комната перейдет по завещанию Олегу, и сделать с этим потом уже ничего будет нельзя.

— А нельзя ли этого Олега? — радостно крикнул догадавшийся Мурат.

Маклер поморщился, но сказал, что да, все решается, но нужны деньги.

Мурат растерялся, про деньги он как-то не подумал. Выход есть, сказал маклер, оставляй в залог комнату. Хоть Мурат и не блистал интеллектом, но тут он задал довольно осмысленный вопрос: зачем же ему в этом случае комната тети Нюры, если он все равно будет не хозяин в своей квартире? На это маклер без запинки ответил, что эту большую квартиру на Петроградской Мурат потом сможет продать, себе выменять что-то приличное, да и денег получить в придачу. Когда старуха умрет, Мурат сможет претендовать на комнату как сосед, потому что после смерти племянника бабка никому завещать свою комнату не успеет, да и некому ей будет — не коту же в наследство жилплощадь оставлять! — Изведу гада! — рыкнул Мурат.

Словом, говоря по-простому, маклер запудрил Мурату мозги и навешал лапши на уши. Конечно, если бы Мурат не был таким идиотом, дело бы ни за что не выгорело, но с таким клиентом все прошло как по маслу. Маклер уже прикидывал в уме, что у такого придурка потом можно будет за просто так оттягать всю эту большую квартиру на Петроградской. Пугнуть милицией, он и отдаст, а его самого всунуть куда-нибудь в однокомнатную пятиэтажку, пускай там сидит и не чирикает.

Словом, маклера обуяла жадность, и, в отличие от Леопольда Казимировича Гржемского, маклер Володя не умел вовремя остановиться.

После такой удачной сделки маклер приехал к Оксане посидеть. Мужа, как обычно теперь, не было дома. Оксана видела, что все в ее семейной жизни идет не так, но отгоняла от себя неприятные мысли. Володька выпил, стал к ней вязаться, она отказывалась:

— Ты что, с ума сошел, муж ведь придет!

— А-а, брось ты, — отвечал он, пьяно смеясь, — что, он не знает, что мы с тобой трахаемся? Да если бы не ты, стал бы я с ним возиться, на работу хорошую устраивать?

Какими все-таки скотами бывают мужики, когда выпьют! Что-то заставило ее обернуться, и оказалось, что муж давно стоит в дверях и все слышал. И опять он ничего не сказал, только повернулся и ушел, даже дверью не хлопнул.

— Да брось ты, никуда он не денется, мозгляк такой, прибежит, — утешал ее маклер.

Мужа не было два дня, потом он пришел, сказал, что из банка уволился, сейчас заберет вещи. А заявление на развод он уже написал, пусть она подпишет и подаст сама. Он взвесил на ладони ключи от машины.

— Наверное, я тебе машину отработал, — сказал, криво улыбаясь, — а впрочем, как хочешь, могу и оставить.

— Да забирай ты эту рухлядь, все равно больше ремонтируешь, чем ездишь!

А я новую куплю. И куда ты теперь? К ней? Она тебя не пустит!

— Я очень попрошу, — сказал он так тихо и серьезно, что у Оксаны где-то в глубине мгновенно поднялась волна злобы.

Она еще много наговорила ему на прощанье, но он никак не отреагировал и ушел. Оксана расколотила стопку тарелок, штук восемь, и только тогда немного успокоилась. Вот и кончилась ее семейная жизнь! Ну и наплевать! В наше время можно рассчитывать только на себя, что она впредь и будет делать.

Все переговоры с киллером маклер взял на себя, Оксана не вникала в подробности. Сначала, когда она узнала, что план маклера включает заказное убийство, она очень испугалась, но потом успокоилась — она там нигде не фигурирует, формально ни с кем не. связана, и какое ей дело, если где-то умрут два совершенно посторонних ей человека, она их никогда не видела и знать не знает.

Однако киллер дал осечку, что-то там у него в первый раз не сработало.

— Ты уверен, что это именно тот человек, который нам нужен? — осторожно спросила Оксана.

— Нормально, там все схвачено, — храбрился Володька.

— Ну смотри, время не терпит, бабуля не сегодня-завтра может слечь, тогда родственников вызовут в поликлинику, и все узнают.

Леопольд Казимирович Гржемский стал стариком. Теперь он этого не скрывал даже от себя. Нужно посмотреть правде в глаза, годы не шутка. С Оксаной он не виделся очень давно, расстались они без скандала, Оксана не пошла на открытый разрыв, просто звонила все реже, потом совсем перестала, а когда он последний раз ей звонил, она сказала, что выходит замуж и видеться с ним больше не сможет. Ну что ж, все хорошее когда-нибудь проходит. Леопольд Казимирович начал задумываться. Никто его больше здесь не держал. Из старых знакомых кто умер, кто уехал. Его замужняя дочь давно жила за границей и звала отца переехать к ней на постоянное местожительство. И Леопольд Казимирович, выражаясь современным языком, надумал сваливать за рубеж. Нужно было вплотную заняться организационными делами. Парочку ценных вещей Леопольд давно уже через верных людей переправил дочери за границу. Большую удобную квартиру в центре продать всегда будет легко. Старик потихонечку разбирал вещи, кое-что продавал помаленьку, кое-что выбрасывал — хлама за долгие годы тоже накопилось порядочно! И заглянув в заветный ящичек в бюро XVIII века, Леопольд Казимирович вспомнил, что давно уже не видит там листочка с координатами того упрямого старикана Примакова, который показывал ему много лет назад офорты Рембрандта.

Он перерыл все бумаги, но листок исчез. Он стал вспоминать, сопоставил все факты и, наконец, сообразил, что листок исчез после последнего визита Оксаны.

Вполне могла прихватить, ведь только ей он рассказывал про офорты, очевидно, она подсмотрела секрет ящичка. Будем смотреть правде в глаза: он тогда был непростительно неосторожен. Ввел в дом эту подозрительную девицу без роду без племени. Но хороша, хороша была, просто необыкновенно хороша! Гржемский порылся в памяти и вспомнил, как звали того подполковника, который направил к нему в свое время Примакова, затем нашел в старой записной книжке его телефон.

Подполковник оказался жив и здоров, чего не мог сказать о Николае Егоровиче Примакове. Тот умер несколько лет назад. Поскольку вдова Примакова в шахматы не играла, подполковник отношений с ней никаких не поддерживал. Он назвал Гржемскому только номер дома, в котором жила Анна Матвеевна Примакова, а номера квартиры он не знал, так как встречался с покойным Николаем Егоровичем преимущественно в скверике на скамеечке.

Полный адрес старушки Примаковой Леопольд Казимирович выяснил по справке. Осторожно расспрашивая подполковника, Леопольд Казимирович узнал, что никаких таких особенных событий в жизни Примаковых за последние годы не произошло, если не считать смерти хозяина. Анна Матвеевна жила тихо, скромно и довольно бедно, из чего Гржемский сделал вывод, что офорты они никому не продали и что есть надежда отыскать их в укромном месте, куда спрятал их осторожный и недоверчивый старик Примаков.

Гржемский и сам не знал, зачем он вернулся к этому вопросу об офортах.

Конечно, хотелось добыть их, вывезти как-нибудь за границу и приехать к дочери и внукам баснословно богатым человеком. Но прислушиваясь к себе, Леопольд Казимирович понял, что больше всего ему хочется подержать их в руках, полюбоваться, погладить старую желтую бумагу. Он вспомнил, какое сильное чувство охватило его, когда он увидел эти офорты в простой картонной папке с надписью «Протоколы». Окунувшись в воспоминания, Леопольд Казимирович понял, что соскучился по Оксане. Интересно, что она сейчас поделывает? Убедив себя, что ему совершенно необходимо проследить за Оксаной, это может помочь ему выйти на офорты, старый коллекционер отправился посмотреть, как поживает Оксана.

Он подъехал к поликлинике, где работала Оксана, и долго сидел в машине, не в силах собраться с духом. Он мысленно репетировал свой разговор с ней, убеждаясь, что она все еще волновала его. Время шло, а он все сидел в машине.

Вдруг он увидел, что Оксана выходит из здания поликлиники. Леопольд Казимирович не видел ее уже три года, и то ли разлука так на него повлияла, то ли она действительно расцвела и похорошела за эти годы, но красота этой женщины сохранила ту волнующую вульгарность, какой-то слишком яркий, почти дикарский оттенок, который необыкновенно волновал утонченного Леопольда Казимировича, всегда гордившегося изысканным вкусом. Оксана быстрым летящим шагом подошла к припаркованной у тротуара иномарке. Дверца открылась, она села в машину.

Леопольд Казимирович не разглядел того, кто сидел за рулем, но не сомневался, что это был мужчина. Им овладело безудержное желание выследить своего счастливого соперника, разузнать о нем что-нибудь скверное, грязное. Он забыл уже, что ехал сюда только для того, чтобы поговорить с Оксаной о пропавших записях, уличить ее во лжи и воровстве и главное — выяснить ее планы относительно офортов. Теперь им двигала только ревность, а точнее — уязвленное мужское самолюбие. Он поехал за иномаркой. Довольно скоро машина остановилась, Оксана вышла и направилась к магазину, а иномарка поехала дальше. Движимый неясным чувством, Гржемский поехал следом.

Они приехали на Петроградскую сторону, недалеко от площади Льва Толстого иномарка остановилась возле большого жилого дома. Из машины вышел седоватый мужчина лет сорока с небольшим и вошел во двор. Гржемский остановил свою машину во дворе и задумался. Это был тот самый дом, где жил покойный Примаков, владелец злополучных офортов. Значит, мужчина из иномарки увел у него не только Оксану. Он хочет и офорты у него увести! Ну уж дудки! Леопольд Казимирович решил помешать ему во что бы то ни стало. Просто невероятно, как ему повезло сразу же вычислить этого неприятного типа!

Пока Гржемский сидел в машине и обдумывал свои дальнейшие действия, на сцене появился новый персонаж.

К подъезду подошел хорошо одетый господин (Гржемский сразу же, ни секунды не колеблясь, мысленно назвал его «господином», а не «мужчиной» или «молодым человеком»). Этот господин прочитал номера квартир на подъезде, справился с адресом, записанным в маленьком элегантном блокноте, и непривычно вежливо, без явно выраженного акцента, но с неуловимо иностранными интонациями обратился к сидящим у подъезда традиционным старухам:

— Простите за беспокойство, но не знает ли кто-нибудь из вас… гражданина Ильичевского из семнадцатой квартиры?

Вежливость незнакомца вызвала у старух настороженный интерес, но поскольку в наше время шпионов не боятся, а скорее ждут от них спонсорской помощи или еще каких-нибудь жизненных благ, старухи пошли на контакт и ударились в воспоминания.

— Ильичевский… Да, что-то знакомое. Митревна, может, ты помнишь, ты, почитай, с самой войны тут безвыездно живешь…

— Так это, кажись, Иван Игнатьич, что из органов. Точно, он ведь как раз в семнадцатой жил.

Гржемский напрягся, весь превратившись в слух и вместе с тем стараясь ни одним звуком, ни одним движением не выдать своего заинтересованного присутствия, рассчитывая на то, что никто обычно не обращает внимания на человека, тихо сидящего в закрытой машине, его воспринимают как неодушевленный элемент пейзажа.

Напряженное внимание старого коллекционера вызвала фамилия Ильичевский.

Он на всю жизнь запомнил старую канцелярскую папку с завязками, на которой круглым отчетливым почерком было написано «И. И. Ильичевский. Протоколы». Эту папку положил ему на стол восемь лет назад подозрительный старик Примаков. Он развязал матерчатые завязки, открыл папку, и Леопольд Казимирович утратил покой. В этой папке лежали те самые офорты. И теперь все вставало на свои места. Неизвестный ему И. И. Ильичевский работал в органах. Все знают, как много бесценных сокровищ прилипло за годы репрессий к «чистым рукам» чекистов.

К рукам Ильичевского прилипли, может быть, среди многого другого, офорты Рембрандта. Ильичевский и Примаков жили в одной квартире, и офорты попали в руки Примакова скорее всего после смерти старого чекиста. Хотя, может быть, Ильичевский послал соседа к нему, Гржемскому, чтобы узнать истинную ценность офортов. Это можно уточнить, выяснив дату смерти Ильичевского.

Узнавать эту дату Гржемскому не пришлось — дотошная Митревна вспомнила, порывшись в памяти:

— Иван-то Игнатьич из семнадцатой давно помер, еще при старой власти, при советской то есть… Когда же это было… аккурат, когда Анжелка из двенадцатой негритенка родила…

Такое яркое событие помнили все присутствующие и совместными усилиями установили, что случилось это в восемьдесят четвертом году. Значит, Примакову офорты достались после смерти Ильичевского.

Старухи между тем продолжали конференцию:

— Иван Игнатьич серьезный был мужчина, солидный. А вы как бы на него маленько на внешность смахиваете. Вы ему, случаем, не родственник ли какой будете?

В последнем вопросе прозвучала уже традиционная отечественная подозрительность. Элегантный господин пробурчал в ответ что-то нечленораздельное и поспешил ретироваться. Леопольд Казимирович чуть .выждал и тронулся за ним следом. На улице иностранца ждало такси. В этот день Гржемскому приходилось все время кого-нибудь преследовать. На этот раз пришлось ехать недалеко — такси высадило элегантного господина около гостиницы «Санкт-Петербург». Гржемский поспешил за ним в холл гостиницы. Импозантный швейцар, в прежние времена зорко следивший, чтобы посторонние не проникали в гостиницу, не положив что-нибудь ощутимое ему в карман, теперь стоял у дверей просто как украшение интерьера. Леопольд Казимирович подошел к стойке портье, как только интересовавший его господин отошел от нее с ключами.

— Будьте любезны, — обратился он к девушке за стойкой, — этот господин, который только что отошел от вас, — я аккредитован на одной с ним конференции по… астроирригации, но нас не представили друг другу, — скажите, его фамилия, кажется, Моррис?

Чтобы придать большую убедительность своему вопросу, Гржемский пододвинул к девушке сложенную вдвое двадцатидолларовую купюру. Девушка взглянула на купюру пренебрежительно, но купюра тем не менее бесследно исчезла и ответ последовал, хотя интонация была такова, что старый коллекционер почувствовал себя бедным просителем.

— Никакой не Моррис, это мистер Алекс Ильичевски из триста шестого номера.

Гржемский сдержанно поблагодарил ее и наконец отправился домой.

Дома он набрал номер телефона гостиничного коммутатора и попросил соединить с мистером Ильичевски из триста шестого номера.

Мистер Ильичевски вежливо поздоровался по-английски, но Леопольд Казимирович в эти игры играть не собирался и спросил на чистом русском:

— Вы покойному Ивану Игнатьевичу Ильичевскому кем доводитесь?

— А с кем я говорю? — осведомился мистер встревоженно.

— Вы меня не знаете, а вот я об Иване Игнатьевиче Ильичевском много чего интересного знаю. Так все-таки кто вы ему?

— Давайте встретимся и поговорим. Я в вашей стране не очень доверяю телефону.

— Судя по вашему произношению, эта страна не так уж давно была и вашей… а мои планы таковы, что скоро она не будет моей. Но я с вами согласен, по телефону лучше ни о чем серьезном не говорить. Давайте встретимся завтра в час дня у входа в Петропавловскую крепость. Вам от гостиницы очень близко. Да и мне недалеко.

— Как я вас узнаю?

— Я сам вас узнаю, этого достаточно.

На следующий день ровно в час дня Леопольд Казимирович подошел у ворот Петропавловской крепости к нервно прохаживающемуся господину.

— Так, все-таки кем же вы доводитесь покойному Ильичевскому? И почему вы так нервничаете и не можете спокойно ответить на такой, казалось бы, простой вопрос?

— С чего вы взяли, что я нервничаю?

— Мне кажется, это совершенно очевидно.

— Иван Игнатьевич… я его сын… от первого брака. Они разошлись с моей матерью, она растила меня одна, а потом через много лет мы уехали.

Эмигрировали в Штаты.

— И как поживает ваша матушка?

— Она умерла.

— И что же, если не секрет, привело вас сюда, к нам?

— По-моему, узнать о судьбе отца — вполне естественное желание. Да, в конце концов, почему, интересно, я должен перед вами, отчитываться? И вообще — вы кто такой? Я вам все про себя рассказываю, неизвестно, по какой причине, а вы мне даже не представились.

— Но, между прочим, вы мне тоже не представились. Фамилию вашу я узнал совершенно случайно, а поскольку батюшка ваш покойный крайне меня интересовал, я рискнул познакомиться с вами и узнать ваши планы.

— Скажите проще, что вы за мной следили? Так кто же вы?

— Позвольте, раз вам угодно, — Гржемский Леопольд Казимирович.

— А дальше? Кто вы и чем занимаетесь?

— А вам не кажется, что по своему возрасту я вполне могу находиться, как у нас раньше говорили, на заслуженном отдыхе?

— Ваша поразительная активность как-то не вяжется с понятием «отдых». Так с чем же связан ваш подозрительный интерес к моему покойному отцу?

— Возможно, я расскажу вам о причинах этого интереса, если вы расскажете о действительных причинах вашего визита на Родину. Давайте, так сказать, вместе раскроем наши карты. Очень может быть, что мы с вами окажемся друг другу полезны.

Мистер Ильичевски с некоторым сомнением посмотрел на старого прохиндея.

— Ну, допустим, я приехал, чтобы выяснить, не оставил ли мой папаша какого-нибудь наследства, ведь других наследников у него не было, потому что жены после моей матери у него были, но все умерли, он их извел, мерзкого характера был человек, а сын только я один.

— Ах, как интересно! Вы летите через океан, тратите, я полагаю, немалые деньги, чтобы получить семейный альбом с фотографиями и отцовскую простреленную шинель. Боюсь, со дня кончины вашего батюшки прошло столько лет, что эти вещи вряд ли сохранились. Есть ведь наследственное право, законный срок претендентов, и он не более полугода. Так что Попробуйте подыскать другое объяснение. И учтите, я могу быть вам полезен — при условии, что вы будете искренни и действительно раскроете карты. Я ведь хорошо знаю местные условия, имею немалый опыт, достаточно знаком с предысторией вопроса — вы понимаете, о чем я говорю… И, наконец, я знаю рынок, если опять-таки мы говорим с вами об одном и том же.

Мистер Алекс Ильичевски в задумчивости достал пачку «Мальборо», закурил, предложил сигарету Гржемскому, тот жестом отказался. Глубоко затянувшись, Алекс махнул рукой и сказал:

— Наверное, я делаю ошибку, но мне действительно нужен компаньон, ориентирующийся в местных условиях. Поскольку я понял, что вы, так или иначе, все равно в курсе дела, наверное, будет полезно заключить с вами некое подобие соглашения и обменяться информацией. Я готов первым открыть карты. Мой отец был сотрудником здешних карательных органов, думаю, вам это известно…

— Да уж, — вставил Гржемский.

— И как многие сотрудники этих служб в период репрессий прибрал к рукам некие ценности.

— Как вы понимаете, это для меня тоже не новость.

— Да, конечно. Однако сам я узнал про это не так давно. Мать моя недавно умерла. Смерть ее была легкой, умирала она в полном сознании и рассказала мне о ценностях, спрятанных моим отцом, и даже о том тайнике, где они спрятаны. И вот, похоронив ее достойным образом и выждав приличное время траура, я — Ваша поразительная активность как-то не вяжется с понятием «отдых».

Так с чем же связан ваш подозрительный интерес к моему покойному отцу?

— Возможно, я расскажу вам о причинах этого интереса, если вы расскажете о действительных причинах вашего визита на Родину. Давайте, так сказать, вместе раскроем наши карты. Очень может быть, что мы с вами окажемся друг другу полезны.

Мистер Ильичевски с некоторым сомнением посмотрел на старого прохиндея.

— Ну, допустим, я приехал, чтобы выяснить, не оставил ли мой папаша какого-нибудь наследства, ведь других наследников у него не было, потому что жены после моей матери у него были, но все умерли, он их извел, мерзкого характера был человек, а сын только я один.

— Ах, как интересно! Вы летите через океан, тратите, я полагаю, немалые деньги, чтобы получить семейный альбом с фотографиями и отцовскую простреленную шинель. Боюсь, со дня кончины вашего батюшки прошло столько лет, что эти вещи вряд ли сохранились. Есть ведь наследственное право, законный срок претендентов, и он не более полугода. Так что попробуйте подыскать другое объяснение. И учтите, я могу быть вам полезен — при условии, что вы будете искренни и действительно раскроете карты. Я ведь хорошо знаю местные условия, имею немалый опыт, достаточно знаком с предысторией вопроса — вы понимаете, о чем я говорю… И, наконец, я знаю рынок, если опять-таки мы говорим с вами об одном и том же.

Мистер Алекс Ильичевски в задумчивости достал пачку «Мальборо», закурил, предложил сигарету Гржемскому, тот жестом отказался. Глубоко затянувшись, Алекс махнул рукой и сказал:

— Наверное, я делаю ошибку, но мне действительно нужен компаньон, ориентирующийся в местных условиях. Поскольку я понял, что вы, так или иначе, все равно в курсе дела, наверное, будет полезно заключить с вами некое подобие соглашения и обменяться информацией. Я готов первым открыть карты. Мой отец был сотрудником здешних карательных органов, думаю, вам это известно…

— Да уж, — вставил Гржемский.

— И как многие сотрудники этих служб в период репрессий прибрал к рукам некие ценности.

— Как вы понимаете, это для меня тоже не новость.

— Да, конечно. Однако сам я узнал про это не так давно. Мать моя недавно умерла. Смерть ее была легкой, умирала она в полном сознании и рассказала мне о ценностях, спрятанных моим отцом, и даже о том тайнике, где они спрятаны. И вот, похоронив ее достойным образом и выждав приличное время траура, я — Ваша поразительная активность как-то не вяжется с понятием «отдых».

Так с чем же связан ваш подозрительный интерес к моему покойному отцу?

— Возможно, я расскажу вам о причинах этого интереса, если вы расскажете о действительных причинах вашего визита на Родину. Давайте, так сказать, вместе раскроем наши карты. Очень может быть, что мы с вами окажемся друг другу полезны.

Мистер Ильичевски с некоторым сомнением посмотрел на старого прохиндея.

— Ну, допустим, я приехал, чтобы выяснить, не оставил ли мой папаша какого-нибудь наследства, ведь других наследников у него не было, потому что жены после моей матери у него были, но все умерли, он их извел, мерзкого характера был человек, а сын только я один.

— Ах, как интересно! Вы летите через океан, тратите, я полагаю, немалые деньги, чтобы получить семейный альбом с фотографиями и отцовскую простреленную шинель. Боюсь, со дня кончины вашего батюшки прошло столько лет, что эти вещи вряд ли сохранились. Есть ведь наследственное право, законный срок претендентов, и он не более полугода. Так что попробуйте подыскать другое объяснение. И учтите, я могу быть вам полезен — при условии, что вы будете искренни и действительно раскроете карты. Я ведь хорошо знаю местные условия, имею немалый опыт, достаточно знаком с предысторией вопроса — вы понимаете, о чем я говорю… И, наконец, я знаю рынок, если опять-таки мы говорим с вами об одном и том же.

Мистер Алекс Ильичевски в задумчивости достал пачку «Мальборо», закурил, предложил сигарету Гржемскому, тот жестом отказался. Глубоко затянувшись, Алекс махнул рукой и сказал:

— Наверное, я делаю ошибку, но мне действительно нужен компаньон, ориентирующийся в местных условиях. Поскольку я понял, что вы, так или иначе, все равно в курсе дела, наверное, будет полезно заключить с вами некое подобие соглашения и обменяться информацией. Я готов первым открыть карты. Мой отец был сотрудником здешних карательных органов, думаю, вам это известно…

— Да уж, — вставил Гржемский.

— И как многие сотрудники этих служб в период репрессий прибрал к рукам некие ценности.

— Как вы понимаете, это для меня тоже не новость.

— Да, конечно. Однако сам я узнал про это не так давно. Мать моя недавно умерла. Смерть ее была легкой, умирала она в полном сознании и рассказала мне о ценностях, спрятанных моим отцом, и даже о том тайнике, где они спрятаны. И вот, похоронив ее достойным образом и выждав приличное время траура, я приехал, чтобы найти эти ценности и… вступить в права наследства.

— А почему вы так уверены, что ваш батюшка не продал эти ценности еще при жизни? Ведь прошло столько лет!

— Он тогда не мог, боялся, и потом, я вовсе ни в чем не уверен. Вот появляетесь вы. Вы не имеете никаких прав на наследство, вы не знаете, где находится тайник, но вы человек энергичный. Ориентируетесь в местных порядках и можете быть мне полезны. Поэтому я готов предложить вам сотрудничество и участие в прибылях. В разумных пределах, конечно, не более пяти процентов.

— Пять процентов? — Леопольд Казимирович задохнулся от возмущения. — Пять? Вы, должно быть, неудачно пошутили. Что ж, я умею ценить юмор. Вы что-то сказали о правах наследства, произнесли высокопарные слова «наследие моего отца»; можно подумать, что вы не понимаете — эти ценности, о которых мы говорим, ваш отец их украл, именно украл, — нечего так на меня смотреть! — украл у замученных им людей; батюшка ваш был, прямо скажем, сволочь первостатейная, и слово «наследие» применительно к нему надо брать в кавычки…

Мистер Ильичевски хотел было что-то возразить, но Гржемский наступал на него, не давая и слова вставить:

— А если вы думаете, что очень дорого стоит тайник, о котором поведала вам на смертном одре ваша матушка, то я вынужден вас разочаровать: после смерти вашего отца новые жильцы тайник нашли и ценности, о которых мы с вами так увлеченно разговариваем, извлекли и приносили мне для оценки. Так что всем вашим знаниям, как и наследственным правам, — грош цена, и если я с вами разговариваю, то только потому, что мне нужен молодой крепкий помощник — для разного рода физической работы, которая мне уже не по возрасту. Но, конечно, я не предполагаю выделить этому помощнику значительную долю прибыли, хотя и не такую оскорбительно малую, какую назвали вы. Думаю, десять-пятнадцать процентов будет вполне достаточно.

Мистер Ильичевски потерял дар речи. Он выпучил глаза, разинул рот, выронив при этом сигарету, и замахал руками, как будто наступил на осиное гнездо. Чуть отдышавшись, он неожиданно тонким голосом завопил:

— Старый жулик! Спекулянт недорезанный! — и быстро зашагал прочь.

— Где вы набрались таких советских выражений! — крикнул ему вслед Гржемский и, ехидно усмехаясь, достал из кармана полиэтиленовый пакет с подсохшей булкой, подошел к деревянным перилам моста и спокойно начал кормить уток, он не сомневался, что иностранец вернется.

Гржемский дал ему понять, что владеет важной информацией и без него невозможно рассчитывать на успех. А поскольку мистер не знал ни телефона его, ни адреса, то он побоится потерять контакт.

Действительно, не прошло и десяти минут, как Ильичевски показался на мосту. Он шел, торопливо оглядываясь по сторонам, яростно размахивая руками и тяжело дыша. Увидев Леопольда Казимировича, он чуть замедлил шаг и, подойдя ближе, выпалил:

— Старый скупердяй! — но значительно тише, чем раньше.

— Вы пришли доругиваться или вести деловые переговоры?

— А с вами можно вести деловые переговоры? Вы кого угодно доведете до белого каления. Ладно, черт с вами! Из уважения к вашим преклонным годам, я готов предложить вам тридцать процентов — это мое последнее слово.

— Дорогой Алекс, вы разрешите вас так называть, чтобы, не мучиться со всеми этими мистерами, так вот, дорогой Алекс, вам не кажется, что мы торгуемся с вами, как Бендер с Воробьяниновым?

— А это еще кто такие? Ваши знакомые спекулянты? — Мистер взглянул на старика с недоумением.

— Ах, вот даже как? Ну что ж, проехали, как говаривала раньше моя молодая знакомая. И за что же, скажите, кроме молодости и оптимизма, я должен отдать вам большую часть предполагаемых доходов? Только не повторяйте мне этот ваш бред о своих законных правах, я вас умоляю.

— Я… я знаю, где находится тайник, кроме того, я могу в какой-то степени финансировать наши поиски.

— Что ж, как я вам уже говорил, новые жильцы обнаружили тайник, но они могли опять спрятать ценности, туда же до лучших времен. Вряд ли они продали вещи, потому что на рынке они не всплыли, я бы знал, у меня там огромные связи.

Я не хочу показаться таким старым скупердяем, каковым вы меня считаете, и готов пойти на равное участие в прибылях.

Алекс посмотрел на Гржемского с подозрением, еще немного подумал и протянул руку, которую коллекционер вяло пожал.

— Ну что ж, — продолжал Леопольд Казимирович, — раз мы достигли, как выражался наш бывший руководитель, консенсуса, давайте обменяемся всей информацией. Что вам рассказала ваша покойная матушка?

— Она рассказала, что у отца были спрятаны какие-то картины…

— Офорты, — поправил Гржемский.

— Что? — удивился Алекс. — Как вы сказали? Гржемский тяжело вздохнул и возвел очи к небесам.

— Боже мой! С кем я работаю! — сокрушенно проговорил он в пространство.

— Офорты, молодой человек, это разновидность гравюр, не буду утомлять вас техническими деталями. Вы, простите, такую фамилию — Рембрандт слышали?

— Ну за кого вы меня принимаете, — обиделся Алекс, — конечно, слышал.

— Очень хорошо. Вы меня просто утешили. Так вот, эти офорты — работа Рембрандта, уж можете мне поверить.

— А мама мне говорила, что это картины… — разочарованно протянул Алекс, — а эти офорты тоже дорогие?

— Не волнуйтесь, — Гржемский не пытался скрыть сарказм, — нам с вами хватит даже при самых неумеренных запросах. Что же еще рассказала вам покойница?

— Она рассказала, где расположен тайник и как в него попасть быстро, ничего не ломая. Но раз вы говорите, что новые жильцы уже его нашли…

— Может быть, они снова убрали офорты туда же, а может — перепрятали в укромное место. Во всяком случае, я бы начал с проверки тайника, затем тщательно обследовал все жилище покойного Ивана Игнатьевича. И поскольку мы с вами заключили джентльменское соглашение, не подкрепленное подписанием каких-либо бумаг, но подтвержденное моим и вашим словом, — Гржемский выразительно посмотрел на Алекса, в этом взгляде можно было прочесть, что джентльменское соглашение подразумевает участие как минимум двух джентльменов, а здесь в наличии только один, — я считаю себя обязанным предоставить вам свою часть информации.

Далее Леопольд Казимирович пересказал Алексу всю давнюю историю с приходом к нему старика Примакова, свое тогдашнее состояние и как он проговорился про офорты Оксане, и что теперь возле бедной овдовевшей старухи Примаковой вертится этот подозрительный маклер, который явно хочет ограбить старуху. Алекс сильно встревожился, компаньоны решили пока выждать, последить за маклером и за Оксаной.

Мурат Рахманов был в упоении. Как всегда весной, у него наблюдался подъем жизненных и душевных сил. Раньше в такое время он спешил жениться или во всяком случае обязательно встречал женщину, которую объявлял своей единственной любовью, на всю жизнь. Но в последние годы он как-то поостыл, то ли привык к своей последней жене Алевтине, то ли стал уже не так молод для женитьбы. А было ему прилично за сорок, а скорей всего в наше неромантическое расчетливое время вряд ли могла найтись женщина, согласная повесить себе на шею дополнительный хомут, ведь женихом-то Мурат был незавидным.

Однако организм Мурата требовал ежевесенней встряски, поэтому он и задумал гениальную, как ему казалось, комбинацию получения в полную свою собственность квартиры на Петроградской стороне.

Все складывалось очень удачно. Маклер обещал все устроить в самом ближайшем времени. Племянника выведут из игры, а дальше надо будет только подождать, пока старуха сама окочурится, и вся квартира будет его. Немножко смущал Мурата тети Нюрин кот Тимоша, потому что чувство юмора у Мурата отсутствовало напрочь, и шутку маклера Володи насчет кота-наследника он воспринял буквально.

Поэтому себе лично Мурат поставил конкретную задачу извести соседкиного кота. С этой целью он стал как бы случайно оставлять открытой двери на лестничную площадку. Дело шло к весне, кот Тимоша забыл, что он уже два года как кастрирован, и рвался на улицу. Однако тетя Нюра за своим котом следила строго и пару раз возвращала его прямо с лестницы. При уходе в магазин она стала запирать кота в своей комнате на замок. Мурат утроил усилия, подобрал ключ к соседкиной двери, но пока возился с замком да искал кота у тети Нюры на буфете, в открытую входную дверь вошли две цыганки и сперли у его жены Алевтины из секретера всю получку и золотой перстенек.

Всегда спокойная и кроткая Алевтина не выдержала и вечером, обнаружив пропажу, очень кричала на Мурата, она думала, что он заснул, забыв запереть дверь.

Неудача с котом не испортила Мурату хорошего настроения, и, чтобы утешить Алевтину, он рассказал ей, что нанял людей, за деньги, конечно, которые убьют соседкиного племянника с женой, а потом и саму бабку. Последнее Мурат добавил от себя лично, чтобы не было никакой недосказанности. После этого, сказал Мурат, квартира отойдет в их полную собственность, а у него уже есть на эту квартиру покупатель, они продадут квартиру за большие деньги и купят себе новую, и еще останется столько денег, что хватит и на мебель, и Алевтина сможет купить себе бриллиантовое кольцо.

Алевтина, которая давно уже не слушала многословные речи своего чокнутого мужа, в первое время его горячего монолога, что называется, не врубилась. Когда же до нее дошло, о чем он ведет речь на полном серьезе, она пришла в ужас. Оставалась слабая надежда, что Мурат все это придумал прямо тут, на месте, чтобы жена его не ругала за то, что он по забывчивости оставил открытой входную дверь. Алевтина сменила тон, усадила мужа на диван, погладила его по голове и ласково спросила, что он еще натворил. Больше всего ее обеспокоило то, что муж в ответ слово в слово повторил все ранее сказанное. Это могло означать только то, что он ничего не придумал, все было правдой.

Алевтина собралась с мыслями и спокойно задала мужу два вопроса: кто такие эти люди, которых он нанял для убийства соседкиного племянника, и откуда он, Мурат, собирается взять денег, чтобы потом с ними расплатиться. На первый вопрос Мурат ответил с величайшей готовностью:

— Не волнуйся, Аленька, люди очень надежные.

— Кто же тебе их рекомендовал? — спросила Алевтина, в глубине души еще надеясь, что все это родилось в больной голове ее непутевого мужа и больше нигде не фигурирует. Но Мурат назвал ей фамилию того самого приятеля, приятель которого посоветовал ему обратиться к маклеру Володе. Тогда Алевтина встревожилась по-настоящему. На второй вопрос Мурат сначала забормотал нечто невразумительное, пока Алевтина, отбросив дипломатию, не нажала на него посильнее; тогда он признался, что отдал в залог одну из их трех комнат.

— Господи, — воскликнула Алевтина, — тебя посадит милиция, а у меня отберут комнату твои бандиты, и хорошо, если только одну. Вот чего ты добился!

Но Мурат был глух к доводам рассудка и все повторял, чтобы она не волновалась, он все предусмотрел. Измученная Алевтина ушла спать, махнув на него рукой.

Наутро, встав после бессонной ночи с больной головой, Алевтина решила принимать меры. Она позвонила своей тетке, двоюродной сестре матери. Теткин сын был офицером и десять лет назад погиб в Афганистане. Тетка жила с внучкой и невесткой, но невестка неожиданно в прошлом году вышла замуж за работника ФСБ.

Алевтина вспомнила, как тетка звонила ей и жаловалась на невестку, но потом оказалось, что все к лучшему, потому что новый зять оказался приличным человеком и в спорах с бывшей невесткой всегда принимал теткину сторону.

Новый родственник с утра был дома, Алевтина условилась встретиться с ним днем и ввести его в курс дела. Эфэсбэшник оказался молодым, здоровым и довольно толковым мужиком. Сущность дела он ухватил сразу и сказал, что заедет вечером поговорить, а от Алевтины требуется удержать мужа вечером дома и пока ничего ему не рассказывать.

Родственник из ФСБ приехал к шести, как и обещал. От ужина он отказался, выпил чаю. А потом, когда Алевтина начала жаловаться на мужа, мягко прервал ее и сказал:

— Ты вот что, Аля. У вас сколько комнат-то?

— Три пока, — всхлипнула Алевтина.

— Так ты иди в самую дальнюю и там сиди, пока я тебя не позову.

Алевтина дисциплинированно подчинилась, а эфэсбэшник запер за ней дверь на ключ.

Начал он беседу с того, что аккуратно набил Мурату морду, при этом приговаривая:

— Ты, псих ненормальный, не лезь, куда тебя не просят! — плюх! — Взяла тебя приличная женщина в мужья, так сиди спокойно, будь доволен! — плюх! — Что тебе, блин, трех комнат мало было на двоих! — плюх! — Если еще раз что-либо подобное устроишь — вообще убью! — плюх! плюх! плюх!

Как видно, новый родственник знал, что делал, потому что по окончании экзекуции до Мурата сразу дошло, что он поступил не правильно, что соседей нельзя убивать, потому что ничего хорошего из этого обычно не получается, и уж тем более нельзя давать всяким сомнительным личностям документы, по которым могут отобрать комнату. Мурат с готовностью назвал эфэсбэшнику имя и адрес того самого приятеля, сказал, что адрес своего приятеля тот сообщит сам, а адреса маклера он, Мурат, не знает, потому что его возили туда на машине.

— Разберемся, — коротко сказал эфэсбэшник и позвал Алевтину.

— Ну как? — спросила она, появляясь в дверях.

— Тяжелый случай, — вздохнул родственник. — В общем, так: сидеть тихо, не возникать, если эти проявятся, ничего не предпринимать, сразу мне звонить. С бабкой не конфликтовать. Все, пока, — и ушел, провожаемый благодарной Алевтиной.

На следующее утро эфэсбэшник заехал к приятелю Мурата, чтобы узнать адрес того мужика, который и был связан с маклером Володей. Адрес-то он узнал, но никого там не застал, потому что приятель приятеля задолжал одному типу четыре с половиной тысячи долларов и теперь скрывался. Эфэсбэшнику открыла перепуганная жена, которая ни про какого маклера ничего не знала. На работе эфэсбэшник попытался получить было информацию по своим каналам, но именно в этот день произошло очередное убийство депутата в скором поезде «Красная стрела» и его срочно послали в командировку в Москву. В Москве он проторчал две недели, а когда вернулся, то начисто забыл про чокнутого Мурата Рахманова.

После разговора с родственничком Мурата всего трясло, во рту пересохло и ощущался какой-то отвратительный металлический привкус. Он налил себе теплой кипяченой воды из чайника, с трудом попадая в стакан, но рука так дрожала, что, донеся стакан до губ, он половину расплескал. Страшно хотелось курить, а сигареты, как назло, кончились. Он оделся, с трудом застегнув пуговицы пальто, и вышел из дому купить курева и хоть немного успокоиться.

На первом этаже у почтовых ящиков возился с отверткой какой-то незнакомый парень среднего роста, худощавый и подтянутый. Когда Мурат прошел мимо него, парень обернулся, сделал шаг в сторону Мурата и взял его левой рукой за лацкан. Увидев вблизи его лицо, Мурат понял, что ошибся: это был не молодой парень, а мужчина средних лет, пожалуй, к пятидесяти, с какой-то средней, незапоминающейся внешностью. Только вот глаза… Страшные это были глаза.

Встретившись с ним взглядом, Мурат как бы попал в липкую тоскливую паутину и вырваться из нее не было никакой возможности. Мурат попробовал было вырваться из рук этого страшного мужика, но тот держал его так крепко, что и рукой было не пошевельнуть, да и не хотелось шевелиться. Хотелось спать… спать… спать…

— Ты, таракан дохлый, сколько людей из-за тебя погибло! Тебя бы раздавить, так ботинки жалко, потом вонять будет! Ох, ты и рассердил меня!

Никогда я себе таких эмоций не позволял, сохранял спокойствие, но ты… Да ты, кретин, никогда сам такого не придумал бы, тебя кто-то поумнее на это дело надоумил. Ну-ка выкладывай, с кем эти дела обсуждал, кто тебе советы умные давал?

Мурат не чувствовал ни страха, ни обиды. Он был в руках незнакомца, как полусонная муха в паутине — в безвольном ожидании судьбы. И если его о чем-то спрашивали, он должен был немедленно ответить. И он ответил с готовностью и безволием автомата:

— Маклер Володя. Большая Посадская, четырнадцать, квартира шесть.

Незнакомец еще несколько секунд смотрел на него с брезгливым интересом, как на особенно отвратительное насекомое — какого-нибудь двухголового таракана, потом сказал тихим бесцветным голосом, без следа прежних эмоций:

— Все забудешь. Меня никогда не видел, — и тут же отпустил его лацкан, взмахнул рукой перед лицом и отвернулся к почтовым ящикам.

Мурат встрепенулся, как после короткого забытья, оглянулся на незнакомого молодого парня, возившегося с почтовым ящиком, и не спеша пошел за сигаретами.

Маклер Володя психовал. Он метался по квартире, как раненый зверь, круша все на своем пути. Таким и застала его приехавшая по звонку Оксана.

— Что случилось? — встревожилась она.

— Что случилось? Полный абзац! Это идиот киллер все сделал не так.

Представляешь, он убил не тех людей!

— Как так? Что ты говоришь, ты что, вообще? — Оксана потеряла над собой контроль.

— Ну идиот, ну кретин, — опять завел свое маклер.

— Да не психуй ты, говори толком, — прикрикнула Оксана.

— Ну, он устроил взрыв в квартире примаковского племянника. Ему было велено взорвать их обоих — Примакова и его жену, — при последних словах Оксану передернуло, — так он убил совершенно посторонних людей! Вернее, там ночевал брат жены с дамой. А сам племянник, оказывается, уже несколько дней в больнице.

И жена у него дежурит.

— А почему он в больнице?

— Избили его, шпана какая-то, да не добили, жалко. Тогда бы всю работу за нас сделали.

— И что теперь делать?

— Что делать? Не представляю. Ну, денег-то я этому Мастеру не дам. Сам напортачил, сам пусть и терпит убытки. А с этого психа Мурата Рахманова я комнату-то стрясу, только попозже.

— А ты не боишься, что он проболтается?

— Да брось ты! Доказательств никаких, не будет же этот киллер трепаться про свою неудачу.

— Я надеюсь, ты тоже не будешь трепаться?

— Да уж конечно. Но ты знаешь, — Володя нахмурился, — не понравилось мне, как этот Мастер со мной говорил.

— Думаешь, он все-таки потребует денег?

— Да-да, — голос у него был неуверенным.

— А как он с тобой связывался?

— Ну как… по телефону. А телефон в той квартире, ну, помнишь, мы как-то были…

— Это в Купчине?

— Да…

— А что это за квартира? Ты ее купил или снимаешь?

— Это, так сказать, мой маневренный фонд. Квартира куплена на одну старушку. Она там, естественно, не живет.

— Так избавься от этой квартиры и как можно быстрее.

— Да, конечно, но у меня там кое-какие нужные бумаги, их обязательно надо забрать, потому что по ним можно меня вычислить…. Слушай, а ты не могла бы туда съездить?

Оксана разозлилась.

— Ну уж нет, дорогой! Когда ты нанимал этого чертова киллера, ты меня не спрашивал. Так что теперь выпутывайся сам! Это ты из жадности польстился на чужое, хотел еще и квартиру хапнуть, вот теперь и выпутывайся.

— Да это ты меня во все втянула! Рембрандт, офорты, возьмем, разбогатеем! Какого дьявола я с тобой связался!

— Ну ладно, раз уж связался, то надо этот вопрос решить. Пойдем туда вместе, я тебя подстрахую.

Они подъехали к дому в Купчине. У подъезда никого не было и машин никаких не стояло.

— Он может и у подъезда караулить, хотя вряд ли за такое короткое время сумел эту квартиру вычислить. Ты, как только я скроюсь, иди в парадную и стой там у почтовых ящиков, будто квартиру нужную ищешь. А если услышишь шум какой-то на лестнице, то поднимайся ко мне.

— А если там несколько человек, то чем я тебе помогу?

— Исключено, этот Мастер всегда один работает, одиночка он. А скорее всего не будет он со мной на лестнице возиться, а попытается проследить за машиной и узнать адрес. Я в этой квартире не больше пяти минут буду находиться, так что если не вернусь, ты поднимайся, и вот тебе баллончик, прыснешь ему в морду, его парализует на два часа.

«Ага, сейчас, разбежалась в квартиру за тобой идти, — подумала Оксана, — чтобы меня там тоже пришили».

Володька продолжал, волнуясь:

— А если после того как я в квартиру зайду, кто-то по лестнице спустится, ты тоже его баллончиком.

— Да мало ли кто по лестнице спустится! Ведь это дом жилой, тут вон сколько квартир — и во всех люди!

— Ну ты уж соображай, в кого прыскать. Конечно, не в женщину с ребенком и не в бабулю с собачкой. Так, по голосу судя, этот мужик средних лет, может, постарше. В общем, по обстановке.

Он направился вверх по лестнице какой-то странной подпрыгивающей походкой, и Оксана поняла, что он здорово трусит.

«Это тебе не у алкашей комнаты отбирать», — злорадно подумала она.

Она подошла к парадной и стала читать список квартир, потом зашла внутрь и уставилась на почтовые ящики. Вот хлопнула дверь на четвертом этаже, это Володя зашел в квартиру. И почти сразу же раздались торопливые шаги. Кто-то спускался по лестнице быстро, но стараясь не шуметь. Сердце у Оксаны екнуло.

Она достала из кармана какую-то бумажку и сделала вид, что близоруко в нее всматривается. Вот показался мужчина средних лет неприметной наружности и просто одетый. Он явно спешил, что-то такое было в его походке , и внешнем виде, что не понравилось Оксане. Мужчина хотел было проскочить к входной двери, но Оксана стояла у него на пути и, приветливо улыбаясь, протягивала какую-то бумажку. Волей-неволей мужчина несколько замедлил ход, и в это время, не переставая что-то говорить, Оксана быстро достала из сумочки баллончик и брызнула ему в лицо. Этот тип свалился как подкошенный, глухо стукнувшись головой о ступеньку.

«Если это киллер, то сегодня у него явно неудачный день», — подумала Оксана, выходя из парадной. Она села в машину и отъехала за угол. Почти тотчас прибежал испуганный маклер.

— Ну, это он?

— Да черт его знает, так вроде подходит. Едем скорее отсюда. — Он повертел по сторонам головой. — Ты веди сама, а я посмотрю, не едет ли кто за нами.

Но Оксана видела, что у него трясутся руки, и ее охватило раздражение.

Говорила же ему, чтобы без убийств! Отправили бы куда-нибудь старуху, залезли в комнату. Этого ненормального соседа тоже можно было как-нибудь нейтрализовать.

Так этот дурак Володька все испортил, а теперь и ее втянул. Ну нету теперь нормальных мужиков, все какие-то придурки возле нее крутятся!

Оксана покружила по городу, потом отвезла Володю к нему домой, а сама вернулась на метро. Через два дня Володька заехал за ней на работу. Он был хмур и зол, как всегда в последнее время.

— Тот мужик в подъезде помер.

— Ты откуда знаешь?

— Откуда! Знаю — и все. Менты у меня знакомые. Помер от разрыва сердца.

Пока валялся там на лестнице, сердце не выдержало.

— Имеешь больное сердце — не ходи в киллеры, — хладнокровно заметила Оксана.

— А может, это и не киллер был? Может, ты постороннего человека угробила? — Он схватился за голову. — Меня же могли в той квартире видеть! Все из-за тебя, сука, вот навязалась на мою голову со своими офортами.

Злить Оксану не следовало. И говорить с ней в таком тоне тоже не следовало. Если дело принимало такой оборот, то у Оксаны были развязаны руки.

Тут она была в своей стихии. Откуда же было знать райкомовскому мальчику, как выражалась и вела себя череповецкая шпана? А Оксана очень хорошо помнила свое уличное детство. Она прищурилась и стала похожа на свою мать.

— Слушай ты, недоносок, если еще раз на меня голос повысишь, я из тебя всю душу вытрясу. Не мог дело обделать как следует, так скажи честно, а то сидит тут…

Оксана вполголоса добавила, как он тут сидит и каким она его видит.

Володька немного поостыл, и Оксана вышла из машины, хлопнув дверцей.

Она была зла на весь мир. Дело с офортами висело на волоске. Володька теперь перепугался и вряд ли от него может быть действенная помощь. Если по-умному, то надо было бы бросить это дело, но офорты стали ее навязчивой идеей. О том, что она, пусть даже того не желая, убила человека, Оксана и не вспоминала. В профессии киллера есть своя доля риска, он знал, на что шел.

На следующий день, выходя с работы, Оксана заметила у подъезда бежевые «Жигули», которые были ей чем-то знакомы. Она вспомнила, что уже видела эту машину дня три назад. Оксана мимоходом заглянула внутрь. Водитель был ей незнаком.

«Этого мне еще не хватало! Кому это я понадобилась!»

Оксана ускорила шаг, заметив краем глаза, что «Жигули» тихонько двинулись за ней. Кто же это за ней следит, не принимая никаких мер предосторожности? Оксана проскочила в знакомую проходную парадную, пересекла двор и выглянула на улицу. Водитель как раз выходил из парадной с разочарованным видом — заглянув во двор и никого там не обнаружив, он решил, что упустил Оксану. Поглядев по сторонам, водитель сел в машину и тронулся с места. Оксана подняла руку, остановила левака и сказала:

— Держись за теми «Жигулями». Я того мужика хочу выследить. Есть у меня подозрение, что он к моей подруге ходит.

— Он-то тебе кто — муж? — заинтересовался водитель.

— Да не то, чтобы муж, а так…. но подруге его все равно не отдам!

— Вот бабы, — покрутил головой водитель.

— Езжай давай, я заплачу!

Водитель нажал на педаль газа. Однако бежевые «Жигули» остановились на стоянке, немного подождали, а потом к ним подошел пожилой мужчина, в котором Оксана с трудом узнала Гржемского — так он постарел. Вот тебе и раз! Понятно, почему бежевые «Жигули» показались ей знакомыми, ведь это машина Гржемского.

— Ну что, это и есть твоя подруга? — хмыкнул ее левак. — Делать вам, бабам, нечего, с жиру беситесь, только людей от дела отрываете.

— Подожди еще немного.

Гржемский о чем-то говорил с водителем своей машины. Потом тот вышел и зашагал в сторону ближайшей станции метро. Оксана внимательно поглядела ему вслед. Довольно интересный мужчина, высокий, одет хорошо. Что-то в нем не то… ладно, это потом. Она сунула леваку деньги и велела отваливать по-быстрому, а сама подошла к машине Гржемского и постучала в стекло:

— Привет, дедуля!

Он растерялся было, но сразу взял себя в руки:

— Здравствуй, моя дорогая! Какой приятный сюрприз!

Оксана открыла дверцу и села в машину.

— Чему обязан? — спросил он довольно спокойно.

— Ты скажи мне, старый мухомор, зачем ты за мной следишь? — Оксана решила отбросить всякую дипломатию и намеренно говорила с ним грубо.

Он поморщился.

— Фи, Оксаночка! Что за манеры! Когда мы были с тобой вместе, ты никогда не позволяла себе подобных выражений.

— И что это за хмырь работает с тобой в паре?

— А что, он произвел на тебя впечатление? Это мой молодой друг.

Дорогая, — он погладил ее по руке, — я безумно рад тебя видеть.

— Я еще раз тебя спрашиваю, зачем ты за мной следишь и как долго это продолжается?

— А могу я задать тебе, мое сокровище, тоже несколько вопросов?

Например, куда делся тот листочек из моего тайничка в бюро XVIII века? И еще: кто такой это несимпатичный господин на иномарке, с которым ты проводишь так много времени, и почему этот господин довольно часто крутится около небезызвестной нам с тобой квартиры на Петроградской?

Оксана насторожилась. Володька не говорил ей, что бывал возле дома на Петроградской. Он сказал, что ненормальный сосед сам к нему пришел, случайно. А оказывается, он тут все разведал. Но этот-то хорош, старый таракан Леопольд!

Всех выследил и Володьку тоже.

— Если ты так хотел наложить лапу на эти офорты, то почему так долго ждал, — огрызнулась Оксана. — И вообще, шел бы ты на покой. Куда тебе эти офорты? С собой на тот свет?

— Да, моя прелесть, манеры твои оставляют желать лучшего, — грустно констатировал он. — Как ни неприятно мне это говорить, но за три года, что мы не виделись, ты явно деградировала. Неужели этот малоприятный тип твой муж?

Жаль, если так. Он тебе абсолютно не подходит.

При упоминании о муже Оксана еще больше разозлилась.

— Пошел ты подальше! И оставь меня в покое! Офортов этих тебе не видать как своих ушей! И этому скажи, своему молодому другу, чтобы он мне на дороге не попадался!

Приехав домой, она позвонила маклеру.

— Ты скотина. Ты, оказывается, за моей спиной что-то там вынюхиваешь!

Может быть, ты решил все это дело без меня провернуть?

— Может быть, — нагло ответил маклер. Он уже сытно поужинал, выпил приличную порцию коньяка и обрел былую уверенность в себе.

— Ты, девочка, не гони волну. Забыла, что за тобой числится? — как видно, он был не настолько пьян, чтобы отбросить всякую осторожность и называть вещи своими именами.

Но Оксана-то сразу поняла, что он намекает на того убитого киллера. Ну и сволочь! Сам же умолял ему помочь, а теперь чуть не шантажировать ее вздумал!

Ну, это мы еще посмотрим, кто кого! Оксана бросила трубку, накричала на сына, попавшего под горячую руку, потом занялась домашними делами — мать опять жила в Череповце, и домашнее хозяйство было запущено.

В элегантном офисе процветающей фирмы раздался телефонный звонок.

— Это фирма «Макаров Интернешнл»?

— Да, слушаю вас.

— Говорит Иванов. Записывайте, не повторяя и не переспрашивая: Большая Посадская, четырнадцать, квартира шесть, Хрущак Владимир Анатольевич. Гонорар передадите известным вам способом, — далее в трубке раздались гудки отбоя.

Надежда открыла дверь на знакомый звонок, думая, что это соседка. Но на пороге стоял огромный букет роз. Приглядевшись, она заметила под ним мужские ноги.

— Ну входите уж, Иванов, Петров, Сидоров. А еще Смирнов и кто там еще-то?

— Сегодня Нежданов, служба экологии.

— В нашем городе есть такая служба? удивилась Надежда.

— Да какая разница?

— Вообще-то верно, разницы никакой. Он протянул ей букет.

— Позвольте преподнести вам, Надежда Николаевна, в знак моей благодарности и глубокого уважения.

— Спасибо, конечно, но…

— А вот еще, — он вытащил огромную коробку конфет.

— Мне же нельзя столько сладкого! И потом, как я объясню…

— Мужу скажете, что сотрудники подарили вам это на день рождения.

— Но день рождения у меня только через три дня.

— Но вы же ходите на работу раз в неделю, стало быть, на свой день рождения на работу не попадаете, вот сотрудники и решили поздравить вас заранее.

— Может быть, вы не знаете, а уж муж-то мой точно знает, что сотрудники мои, да и я сама в том числе, третий месяц сидим без зарплаты, так что не только на такой букет, а и на одну розочку у них нет денег скинуться.

— Ну, придумайте что-нибудь, скажите, что цветы от вашего давнего поклонника или расскажите мужу правду, что вы мне помогли с информацией, и я вам за это глубоко благодарен.

— Ой, что вы, что вы, я уж лучше про поклонника, тогда он все-таки меньше меня ругать будет! Ну ладно, давайте чай пить с вашими конфетами, чтобы скорее кончились, и вы мне расскажете, что можно.

— Как я и предполагал, соседей ваших убили по ошибке. Там со связью получилась накладка, досадная случайность. А заказывали киллеру Олега Примакова с женой, да только там тоже произошла неувязочка.

— Какой-то киллер неаккуратный, все время ошибается!

— Больше не будет, в его профессии ошибки не прощаются. Нашел я и Заказчика, нанимал он убийцу для решения, так сказать, квартирного вопроса, там сосед постарался.

— Так он и тетю Нюру может заказать? испугалась Надежда.

— Ни он, ни сосед этот чокнутый этими делами больше заниматься не будут.

— А вы их?..

— Я сделал свою работу — сообщил своим нанимателям, кто заказывал убийство их сотрудника Геннадия Березина, а это уж их дело, как они с ним поступят, но, судя по всему, мало ему не будет. А с соседом я так уж просто потолковал, уж больно противный тип, ведь из-за него все началось.

— Так я могу не волноваться за здоровье тети Нюры? Мы с ней последнее время подружились.

— Да. Вот только неясно мне, почему они напустились, на племянника, ведь старуха-то жива и еще может лет десять прожить. Если только… ладно, я выясню.

Они еще немного посидели, поболтали по-дружески, потом он попрощался и ушел. Конфеты Надежда спрятала в шкафчик на балконе, туда уж муж точно в ближайшее время не полезет!

В районной Поликлинике, где лечилась пенсионерка Примакова, произошло ЧП. Ночью кто-то влез в помещение лаборатории, посуду и препараты не тронул, но уничтожил все записи за последний месяц. Потом неизвестный проник в регистратуру и нахулиганил там — разбросал карточки, некоторые изорвал.

Беспорядок был страшный, но поскольку ущерб был нанесен небольшой, то большого шума поднимать не стали, решили, что какой-то наркоман вломился в лабораторию по ошибке, думал, что это аптека. Завотделением распорядился все записи в карточках восстановить, а недостающие анализы взять у больных по новой.

Таким образом участковый врач Марина Евгеньевна и узнала, что предыдущий анализ Анны Матвеевны Примаковой был ошибочный, перепутали что-то девочки-лаборантки. Марина Евгеньевна порадовалась, что не успела вызвать родных Анны Матвеевны и расстроить их дурной вестью. А бабуля для семидесяти восьми лет была довольно бодрая, и если так и дальше пойдет, проживет еще лет десять.

Маклер Володя проснулся как от толчка. В комнате горел свет — не яркая люстра, а небольшая настольная лампа под зеленым шелковым абажуром. Володя подумал было, что забыл выключить лампу перед сном, но тут же понял свою ошибку. В комнате были посторонние, совершенно незнакомые ему люди, один из них — высокий, худой, в длинном плаще оливкового цвета — стоял возле книжного шкафа и листал книжку Пыляева «Старый Петербург». Второй, постарше и поменьше ростом, сидел в кресле и наблюдал за просыпающимся Володей.

— Доброе утро, Владимир Анатольевич! Мы вас разбудили?

— Кто вы такие? Как сюда попали? Я сейчас милицию вызову!

— А вот это вряд ли, — незваный гость покосился на телефон с коротко обрезанным шнуром.

Худой человек в плаще поставил Пыляева на место, в один шаг подошел к лежащему Володе, наклонился к нему и каким-то заботливым жестом заклеил его рот узкой полоской пластыря.

— Это чтобы вы не шумели понапрасну, соседей не тревожили. Время еще раннее, многие спят… Мы вам потом пластырь снимем обязательно, мы с вами поговорить хотим. Только мы его не здесь снимем, а в другом месте, где никто не помешает нашему разговору. Вы пока оденьтесь, вот вещи ваши мы уже приготовили, — мужчина показал на стул в изголовье кровати, куда была брошена Володина одежда.

Володя смотрел на двух незнакомцев в ужасе. Он попытался крикнуть, но пластырь не давал издать ни звука, а когда он попытался сорвать пластырь, худой резко ударил его по ключице ребром ладони так, что от боли потемнело в глазах, сам же при этом продолжал улыбаться и увещевал Володю:

— Нет, не надо, Владимир Анатольевич! Мы же вас не хотим связывать, со связанными руками одеваться неудобно. Вставайте, одевайтесь, мы с вами поговорить хотим. Вы ведь человек умный, воспитанный, глупостей никаких совершать не намерены. А то придется больно вам сделать, очень, очень больно…

От его мягкого, почти ласкового голоса маклеру сделалось нестерпимо страшно. Дело в том, что маклер Володя с детства очень боялся боли. От одной мысли о том, что его будут бить, пытать, мучить, ему становилось плохо. Он встал, послушно, как тряпичная кукла, оделся и пошел к дверям. Он понимал, что боль все равно будет, что они для того и увозят его, чтобы пытать его в таком месте, где никто не помешает, но воля оставила его, ему хотелось хоть немного отложить неизбежное…

Возле дверей старший из гостей взял его под руку и незаметным движением уткнул в бок страшное узкое лезвие.

— Владимир Анатольевич, мы с вами сейчас по лестнице пойдем. Время, конечно, раннее, но вдруг кого из соседей встретим, а у вас пластырь на лице… неудобно как-то будет. Так что давайте-ка мы пластырь пока отлепим, а вы будете себя вести по-умному, тихо, а то видите, ножичек-то — аккурат против сердца!

Неприятно будет.

С этими словами он резким движением сорвал пластырь, пока его худой напарник открывал знаменитые Володины бронированные двери.

— Хорошие двери у вас, — покосился тот на маклера, — надежные. Сколько платили?

На такое откровенное издевательство Володя никак не отреагировал. На лестнице они никого не встретили. Внизу у подъезда их ждала синяя «Вольво» с молчаливым угрюмым шофером. Немного попетляв по городу, машина подъехала к огороженной стройплощадке. Володю вывели из машины и повели по лестнице без перил на верхний этаж недостроенного дома. С каждым этажом маклеру становилось все хуже и хуже — страх высоты накатывал на него волнами тошноты и головокружения, и все меньше и меньше верил он, что выберется из нынешней переделки живым.

— Что вам от меня нужно? — наконец проговорил он пересохшими губами.

— Что нужно? Вопрос резонный, — глумливо ответил старший, — нужно нам, Владимир Анатольевич, чтобы вы нам рассказали, зачем вы убили Геннадия Березина.

— Кого?

— Не надо глухого из себя изображать! Геннадия Березина да еще жену его в придачу.

— Я никого не убивал!

— Понятно, что не убивал. Кишка тонка. Сам не убивал, а человека для этого дела нанял. Вот и скажи — зачем. Что у тебя за дела были с Геной Березиным и кто за тобой стоит?

За приятным разговором они поднялись уже на последний, девятый этаж строящегося дома, вышли на плоскость бетонного перекрытия. Володю подвели к его краю, где, ничем не огороженный, зиял черный провал в будущую шахту лифта.

Худой верзила, надавив ему на шею, наклонил его над этим черным провалом, из которого явственно несло тьмой, холодом и смертью. Маклер пытался отшатнуться от края перекрытия, но железные руки не давали ему тронуться с места.

— За что ты убил Березиных?

— Да не знаю я никаких Березиных! Первый раз эту фамилию слышу!

Железные руки пригнули его еще ниже к черному провалу.

— За что ты убил Березиных?

Догадка шевельнулась в Володиной голове. Он вспомнил странный разговор с киллером… Все встало на свои места.

— Это была ошибка! Киллер перепутал!

— Ты что же, шутить с нами вздумал? Ну, смелый ты, Вова, человек.

Только знаешь, со смертью шутки шутить — накладно выходит. У нее всегда смешнее будет. Подумай-ка еще разок, может, получше что выдумаешь? А то надоело мне уже твою хреновину слушать. Это надо же — киллер перепутал!

Железные руки клещами впились в его шею, еще глубже пригнув к смертельно зияющему провалу.

Оксана ворочалась без сна и все явственнее понимала, что маклер Володя намерен ее надуть в операции с офортами. Беспокойство в ее душе все нарастало, не в силах дольше терпеть неизвестность, она набрала его номер. Телефон был занят. С кем это он разговаривает глубокой ночью? Объяснение могло быть самым прозаическим — например, трубку на рычаг забыл положить, но накопившиеся в душе Оксаны подозрения и скрываемая от самой себя ревность толкнули ее из дому. Она оделась, взяла машину и помчалась к дому маклера на Большой Посадской.

Первое, что она заметила, подъезжая к его дому, — что следит за ним не одна. Невдалеке от подъезда стояли невзрачные бежевые «Жигули», в которых просматривался пригнувшийся к рулю силуэт мужчины. Так-так, это старый знакомый Леопольд Казимирович не может угомониться. Опять послал следить за Володькой своего, как он выразился, молодого друга! Возле самого подъезда стояла «Вольво» с включенным мотором, в ее салоне тоже кто-то был. Оксана порадовалась, что решила съездить сюда ночью, — здесь явно назревали какие-то события.

Не прошло и нескольких минут, как из подъезда вышли трое. Возле двери горела дежурная лампа, поэтому Оксана даже на значительном расстоянии узнала в одном из троих Володю. По его напряженному лицу и походке она догадалась, что он идет с этими людьми не по своей воле. Сердце ее учащенно забилось.

Володю впихнули в «Вольво», и машина тронулась. Почти тут же за ней отъехали бежевые «Жигули», Оксана чуть выждала и тронулась следом. На ночной улице трудно было остаться незамеченной, и она старалась держаться как можно дальше от преследуемых машин и пару раз чуть не потеряла их из виду. Но ехали они все не очень долго: чуть покрутив по городу, свернули к недостроенному дому. Машина с приятелем Гржемского тоже завернула следом, водитель также старался не попадаться на глаза людям в иномарке и, оставив свою машину на улице, крадучись дошел до забора стройплощадки и пролез в щель между досками.

Оксана обдумала ситуацию. Кто были люди из «Вольво», она не знала, но для чего маклера повели на стройплощадку, не сомневалась: ночью в такое место человека могли привести только с одной целью — чтобы убить. Несмотря на все подозрения в Володиной двойной игре, Оксана его смерти не хотела. Она немедленно приняла решение. Немного отъехав по улице, она увидела будку телефона и набрала номер милиции. Затем, оставив машину подальше от строящегося дома, вернулась к нему пешком и пробралась за забор.

Пробираясь между бетонными плитами и грудами строительного мусора, Оксана пыталась, оставаясь незамеченной, найти находящихся на стройке людей.

Спустя несколько минут на улице возле забора раздался шум подъезжающих милицейских машин, голоса переговаривающихся оперативников. Ворота распахнулись, площадка осветилась светом автомобильных фар и переносных фонарей. Оксана завернула за угол, стараясь остаться на неосвещенном пространстве, и тут увидела, как с верхнего этажа дома с глухим ударом упал человек. Оксана застыла, пораженная ужасом. В этот момент из-за строительных конструкций вышел приятель Гржемского, его звали Алекс, Оксана вспомнила.

Алекс увидел лежащее на земле тело и, подойдя к нему, наклонился.

Голова мертвеца при падении ударилась о кусок ржавой арматуры, и Алекс, пытаясь понять, жив ли лежащий перед ним человек, приподнял его голову и взял эту арматурину в руки.

«Идиот!» — мелькнуло в голове у Оксаны.

Увидев, что кусок арматуры весь в крови, он отбросил его и в ужасе заметался по площадке. Как видно, то, что человек упал с большой высоты, видела только Оксана, иначе Алекс бы ни за что не приблизился к мертвому телу. План возник у Оксаны мгновенно. Она выскользнула из своего укрытия, вытащила из кармана носовой платок и, обмотав им брошенный Алексом кусок железа, подняла его с земли и спрятала под плащом. Затем она окликнула Алекса. Он оглянулся в ужасе, но, увидев женщину, не стал убегать.

— Мистер Ильичевски!

— Откуда вы меня знаете?

— А вы меня разве не знаете? Сейчас не время для вопросов. Вокруг полно милиции, а тут этот труп…

— Но я не убивал его!

— Разговоры потом. Пойдемте, я уведу вас отсюда. Ваша машина стоит слишком близко от стройплощадки, вам не удастся уехать на ней незамеченным, а моя машина за углом.

Ильичевски, совершенно лишившийся воли от страха, пошел за ней, как привязанный. Оксана привела его к щели в заборе, выходившей на улицу далеко от ворот. Они выбрались на улицу и добежали до ее машины. Оксана быстро сорвала машину с места, немного покрутила по городу и остановилась в тихом переулке.

Включив в салоне свет, она повернулась к Ильичевски, который безмолвно сидел, парализованный страхом.

— Ну что, Алекс, вы меня так и не узнали? Алекс встряхнулся, сбросив с себя оцепенение, и вгляделся в нее.

— Вы ведь следили за мной по поручению старого хрыча Гржемского! Алекс выглядел смущенным.

— Ах, вы та дама, которая… с господином Хрущаком…

— Вот-вот, с господином Хрущаком, которого вы сегодня убили!

— Я его не убивал! — лицо Алекса снова побледнело. — Когда я к нему подошел, он был уже мертв!

— Да? Уже мертв? А это как вы можете объяснить? — Оксана вынула из-под полы плаща кусок арматуры, осторожно держа его за обернутый платком конец.

— Что это? — В глазах Алекса были испуг и недоумение.

— Это — железный прут, на котором с одной стороны — волосы и кровь убитого, как вы выражаетесь, господина Хрущака, а с другой — ваши отпечатки пальцев.

Сказав это, Оксана тут же испугалась, как бы Алекс в отчаянии не хватил бы и ее по голове тем же прутом и не сбежал, во всяком случае, она бы на его месте сделала именно это, ведь вокруг ни души, глубокая ночь, вернее, очень раннее утро. Но Алекс был настолько парализован страхом, что подобная мысль просто не пришла ему в голову. Оксана вынула из «бардачка» полиэтиленовый пакет и на глазах белого от ужаса Алекса убрала в него орудие убийства.

— Я не убивал его! Я только взял это в руки, чтобы рассмотреть, чтобы убедиться.

— Вот это вы и расскажете следователю!

— Не надо следователя, не надо! Чего вы от меня хотите?

Оксана посмотрела на него с легким презрением: с таким слабаком и бороться неинтересно!

— Я хочу от вас сотрудничества. Ведь мы с вами заняты поисками одной и той же вещи. Но теперь вы убили моего компаньона…

— Я не убивал его! — горячо перебил ее несчастный американец. — Не убивал!

— Слушайте, вы мне надоели. Короче, я осталась без компаньона. А слабой, беззащитной женщине (на этих словах Оксана перехватила взгляд американца, полный искреннего возмущения), слабой, я повторяю, женщине трудно действовать в одиночку в наше время. Так вот, мое предложение такое: вы посылаете к черту этого старого маразматика Гржемского и работаете на меня.

Вопрос о вашем гонораре мы решим позже.

— Но позвольте…

— Не позволю! — гаркнула Оксана командирским голосом. — Если вы будете выпендриваться, эта железяка мигом окажется у следователя!

— Я согласен, — обреченно ответил Алекс, У него была только одна мысль в голове: поскорее убежать от этой страшной женщины и спросить совета у Гржемского, тому он доверял больше.

— Вот и славно, — промурлыкала Оксана, — я всегда знала, что вы разумный человек и прислушаетесь к серьезным аргументам.

— Да уж, к серьезным… А как же Гржемский?

— Гржемский — козел, — ответила Оксана лаконично.

Больше Алекс вопросов не задавал. Оксана довезла его до гостиницы, высадила и поехала к себе. Доехав до своего дома, она не вышла из машины, а уронила голову на руль и заплакала едва ли не первый раз за всю свою сознательную жизнь. Теперь она смогла, наконец, сбросить напряжение сегодняшней страшной ночи, и до нее дошло, что сама она запросто могла закончить свою жизнь так же, как убитый бандитами Володя.

Ранним утром Гржемского разбудил звонок в дверь. Когда старик после долгих предосторожностей раскрыл двери, он увидел на пороге своего компаньона Алекса Ильичевски в ужасном виде. Глаза его безумно перебегали с одного предмета на другой, волосы были всклокочены, он потерял весь свой заграничный лоск. Его темно-серый плащ был здорово помят и испачкан не то глиной, не то цементом. Теперь уже никто не принял бы его за иностранца, а скорее за сумасшедшего. — Что случилось, Алекс? — всполошился Леопольд Казимирович.

— Вы, вы, — Алекс не находил слов, — вы меня подставили, вы втянули меня в грязную историю.

— Ну-ну, успокойтесь, давайте выпьем кофе, и вы мне расскажете все по порядку. Снимите плащ, а где это вы так испачкались? — заметив, что Алекс грозно сверкнул на него глазами, старик счел за лучшее не продолжать.

Пока Алекс умывался в ванной, Леопольд Казимирович заварил кофе, себе послабее, Алексу черный, крепкий, пусть немного взбодрится. Он достал было из шкафчика чашки и молочник из сервиза фабрики Кузнецова, но передумал и заменил их чашками попроще — Алекс в таком состоянии, еще разобьет чашечку, а у него этот сервиз и так уже неполный. Алекс вышел, выпил две чашки кофе с печеньем и рассказал старому коллекционеру, как его прихватила, прижала к стенке и буквально взяла в клещи та самая молодая дама, за которой Гржемский приставил его, Алекса, следить непонятно за каким чертом.

Алекс, пребывая довольно долго в России, вполне освоился с некоторыми непечатными оборотами русского языка, и даже легкий американский акцент из его речи почти исчез.

— Но, дорогой мой друг, следили-то вы не за этой молодой дамой, а за маклером, ее, так сказать, приятелем…

На этом мистер Ильичевски грубо прервал Леопольда Казимировича, замахнулся на него вазочкой для печенья, по счастью уже пустой, и сказал, что если Гржемский при нем еще раз назовет это чудовище, этого крокодила в юбке, эту пиранью дамой, хоть молодой, хоть старой, то он, Алекс, за себя не ручается. После этого он довольно спокойно описал Гржемскому все события предыдущей ночи.

Гржемский, по мере продолжения рассказа, побледнел, сел в кресло, потирая левую сторону груди, потом положил под язык таблетку нитроглицерина и немного успокоился.

Прошло часа два, Алекс, утомленный бессонной ночью и переживаниями, дремал, положив голову на стол, Гржемский лихорадочно искал выход из создавшегося положения, и в этот момент опять раздался звонок в дверь.

— Милиция! — вскочил Алекс. — Это за мной! Но имейте в виду, я молчать не буду, все про вас расскажу.

«Мерзавец! — подумал Леопольд Казимирович. — Надо открывать, от милиции как-нибудь откуплюсь».

— Идите, открывайте, — крикнул он Ильичевски, — чего вы боитесь, вы же гражданин Соединенных Штатов, что вам может сделать наша милиция?

Сам Леопольд Казимирович почувствовал вдруг такую слабость в ногах, что не в силах был подняться.

— Ох, стар я стал уже для таких передряг! Алекс трясущимися руками уже отпирал замки. Вошла Оксана, улыбающаяся, благоухающая французскими духами.

— Привет! Не ждали?

Она чмокнула Леопольда Казимировича в щеку, быстренько сполоснула чашки, поставила варить свежий кофе, достала из шкафчика рюмки. Леопольд Казимирович от кофе отказался — и так уж сердце барахлит от всех этих событий.

— Тогда немножечко коньячку, поможет снять стресс.

Леопольд Казимирович слегка пригубил коньяк, а Алекс выпил залпом, как водку, и потребовал еще. Оксана была собранна, спокойна и решительна. Утром, после беспокойной ночи, придя на работу к девяти, она столкнулась в дверях со своей приятельницей Мариной Евгеньевной, и та сообщила ей последние новости.

Про хулиганство в лаборатории Оксана уже знала, это случилось на той неделе.

Марина Евгеньевна уже привела все свои дела в порядок, ее участка почти не коснулись, две-три карточки порвали, и все.

— И представляешь, какой случай! Старуха-то эта, я думала, что несколько месяцев ей осталось, а оказывается, все у нее в порядке, это девчонки анализы перепутали и не признаются ведь ни за что! Ведь человека могли до смерти довести разговорами про такую болезнь.

— Какая старуха, какой анализ? — Оксана притворилась, что ничего не поняла.

— Ну, больная Примакова, то есть она оказалась здоровая, то есть не то чтобы здоровая, возраст, конечно, но ничего такого серьезного у нее нету.

Хорошо, что я племянника ее не успела вызвать! А то как было бы неудобно.

— А откуда ты знаешь, что именно тот анализ перепутали, а не этот?

— Что ты! Там уже проверили-перепроверили — все точно. То-то я удивлялась, ведь при такой болезни слабость у нее должна быть. Я и спрашиваю:

Анна Матвеевна, как себя чувствуете? А она: спасибо, хорошо себя чувствую, на четвертый этаж без лифта несколько раз в день поднимаюсь.

— Ну надо же, — задумчиво проговорила Оксана.

Народу в косметическом кабинете с утра было немного, Оксана освободила себе часа три и направилась прямо к Леопольду Казимировичу, правильно рассудив, что Алекс Ильичевски сидит там и ябедничает на нее.

— Ну вот что, мои дорогие, давайте жить дружно. В свете последних событий наши планы меняются.

— Какие, к черту, планы? — грубо ответил Алекс. — Я уезжаю домой.

— Твой дом — тюрьма, — парировала Оксана цитатой из известного фильма.

— Оксана, не надо так шутить, ты же видишь, в каком он состоянии.

— А пусть не грубит даме. И вообще, вы теперь будете меня слушаться.

Так что успокойтесь и давайте рассудим. Что мы хотим получить? Офорты, которые находятся где-то в комнате у старухи, значит, надо пойти и взять их оттуда, где бы они ни были. Я сильно подозреваю, — она посмотрела на Алекса, — что вы знаете, где они там лежат, иначе просто не пойму, зачем Леопольд с вами связался.

— Знаю, — хмуро пробурчал Алекс, — знаю, но не скажу.

— Вот и чудно, держите пока информацию при себе, не доверяйте бумаге, — она подмигнула Гржемскому и продолжала:

— Убивать старушку мы не собираемся, нам лишние неприятности ни к чему. Значит, все очень просто: отправляем бабулю в санаторий или дом отдыха на две недели. Нам хватит и одной ночи, но пусть уж бабуля отдохнет на свежем воздухе, ей для здоровья полезно. Я обещаю все устроить — всучить ей путевку под видом работника собеса. Ты, Леопольдик, тоже можешь поучаствовать — оплатить путевку, но если тебе трудно, ты все-таки на пенсии, то мы уж как-нибудь сами.

— Мне не трудно, — спокойно сказал Леопольд Казимирович, — я могу это себе позволить.

Он был взбешен ее издевательским тоном, но сдержался и решил не показывать вида.

— А ты не забыла, что там еще двое соседей? Что ты с ними собираешься делать?

— О, все просто. Сосед этот, татарин, что ли, не русский, в общем, он с приветом. Я женщина привлекательная, верно, Леопольдик? Так его заманить куда-нибудь труда не составит, это я опять же беру на себя. А потом звоним его жене, говорим, что он в больнице, чтобы она срочно приехала. Пока она туда-сюда, мы аккуратно с Алексом входим в квартиру, берем вещи — дело в шляпе!

Как вам мой план?

«План неплохой, только мне в нем нет места», — подумал Гржемский.

— И никаких затрат, кроме расходов на путевку. И никого не привлекаем, все делаем сами. А то компаньон мой Володя понадеялся на чужого дядю, тот все испортил, и Володя от этого пострадал. Убили Вову, в общем-то, за дело, не надо жадничать, он хотел еще и бабкину квартиру заграбастать.

— Так, значит, вы знаете, что это не я его убил? — вскинулся Алекс. — Зачем же вы взяли эту штуку с моими отпечатками?

— Это мой страховой полис, чтобы ты не сбежал с офортами.

«А какой у меня страховой полис?» — подумал Гржемский.

— Ну вот что, мне на работу надо, так что сейчас разбегаемся, я куплю путевку, а ты, Алекс, последи за соседом чокнутым, выясни, где его можно повидать в спокойной обстановке.

Все разошлись. Леопольд Казимирович остался один в пустой квартире. На сердце у него было тяжело и на душе неспокойно. Ему все не нравилось в этой истории с офортами, и больше всего он был недоволен собой. Он никак не мог понять, как же так случилось, что он, пожилой, уважаемый человек, законопослушный гражданин, оказался замешанным в уголовной истории? И это сейчас, когда он готовится покинуть страну, когда не может себе позволить никаких неприятностей, когда он должен быть втройне осторожен. Верно люди говорят: бес попутал. На самом деле бес попутал его еще давно, когда он связался с Оксаной. И этот недоумок, Алекс Ильичевски, как он мог понадеяться на него? Что могло получиться от недолгого союза чекиста и дочери одесской торговки жареной рыбой? Тринадцать лет Алекс прожил в Штатах, забыл там все русские порядки, но не приобрел американской смелости и предприимчивости.

Наступил вечер, Леопольд Казимирович все так же сидел в кресле, сгорбившись, и думал. Очнувшись, он заставил себя поужинать — приготовил омлет из двух яиц с сыром и зеленью. Леопольд Казимирович очень берег свое здоровье и позволял себе съесть только два яйца в неделю. Он вообще избегал продуктов с повышенным содержанием холестерина — надо беречь сосуды, но сегодня попросту забыл об этом. Гржемский лег спать, но сон не шел к нему. Если он завтра позвонит Оксане и откажется участвовать в этой авантюре с офортами, она встревожится и станет его подозревать. То есть он ни секунды не сомневался, что они с Алексом сговорились его обмануть и не дадут ему даже поглядеть на офорты, если дело выгорит, но он не верил, что у них что-нибудь получится.

Старик доверял своей интуиции. Как всегда, когда он чувствовал, что дело нечисто, он отказывался от сделки. Так и в этом случае: раз появился труп, значит, милиция не сегодня-завтра выйдет на Оксану, хоть она и храбрится. И не замешана ли она сама в убийстве своего компаньона?

Проворочавшись всю ночь, к утру Гржемский принял решение. Он должен немедленно уезжать. Хорошо, что в этот раз Оксана не была у него в квартире нигде, кроме кухни. Она бы заметила, что в комнатах отсутствует половина мебели и картин, и обязательно заинтересовалась бы этим фактом. Договор на продажу квартиры уже подписан, дочка звонила ему на той неделе и сказала, что на его счет в банке там, в ее стране, уже поступили деньги за квартиру. Свой старенький «жигуленок» он давно уже уступил дальнему родственнику за очень смешную цену. Позавчера он продал последнюю, самую свою любимую вещь из мебели — бюро XVIII века в прекрасном состоянии. Осталось несколько не очень ценных картин, их он раздарит немногим оставшимся друзьям и знакомым. Остатки фарфора, столовое серебро и два дивных итальянских пейзажа с видами Тосканских холмов он упакует и оставит на хранение верному человеку, а сам полетит налегке с одним чемоданом. Но предварительно предпримет некоторые меры предосторожности. Ему нужно, чтобы Оксане и Алексу не удалось украсть офорты, то есть чтобы они не попались. В милицию он, конечно, сообщать не будет, такой подлости он не сделает, хотя, когда он вспомнил, каким издевательским тоном разговаривала с ним Оксана, он еле удержался. Но благоразумие взяло верх над обидой — никогда в жизни он не связывался с милицией и сейчас как-нибудь без этого обойдется. А что бы такое предпринять? Он на мгновение задумался, потом сел за стол и написал аккуратным почерком:

"Уважаемая Анна Матвеевна!

Хочу предупредить Вас, что мне случайно стало известно о готовящемся ограблении Вашей комнаты. Преступники хотят завладеть принадлежащей Вам ценной вещью, которая находится в картонной папке. Не доверяя почте, не хочу называть вещи своими именами. Будучи в свое время знаком с Вашим покойным мужем, не могу остаться в стороне и не сообщить Вам. По моим не очень точным сведениям, ограбление назначено на . По понятным Вам причинам не могу назвать своего имени.

Преданный Вам доброжелатель".

Вот и все. Теперь остается только узнать точную дату ограбления и перепечатать письмо на машинке, чтобы никто не смог опознать его по почерку.

Противно, конечно, посылать письмо без подписи, как анонимку, но другого выхода у него нет. Гржемский позвонил в несколько авиакомпаний, узнал, что может улететь хоть завтра, все зависит от цены на билет. Цена для него в данном случае не имела значения. Приободрившись, он занялся необходимыми делами.

В конце дня позвонила Оксана, сказала, что достала старухе путевку в дом отдыха в Зеленогорек и завтра с утра идет к ней под видом работника собеса.

— Если хочешь, чтобы старушка приняла тебя за работника собеса, не накладывай так много косметики и, ради бога, не пользуйся этими вульгарными духами! — не без ехидства посоветовал ей Леопольд Казимирович.

— Чем тебе мои духи не нравятся? Французские же!

— Дорогая, они абсолютно не подходят к твоему типу лица и к этому времени года.

— Мудришь ты все, Леопольдик, — недовольно произнесла Оксана, — брюзжишь от старости.

— Уж доверься старику, я работников собеса повидал достаточно, они на французские духи не зарабатывают.

Но назавтра с утра Океании поход к старухе Примаковой не получился, потому что в почтовом ящике ее уже ждала повестка к следователю. Очень быстро милиция отреагировала на смерть Володи-маклера.

Оксана волновалась, самое главное, совершенно не с кем было посоветоваться, как себя вести у следователя. Поразмыслив, она решила вести себя спокойно, не притворяться особенно огорченной, но и не бравировать.

Следователь попался какой-то невзрачный, росту невысокого, говорит тихим голосом, вежливо, конечно, но невыразительно. Одет скромно, в очках, нет, Оксане он не понравился. Оксана вообще таких мужчин не любила — смотрит, молчит, а потом исподтишка какую-нибудь гадость сделает. Мужчина должен быть высокий, интересный, голос чтобы был громкий, рукопожатие крепкое, взгляд открытый, но Оксане в ее жизни такие почему-то не попадались.

Оксана поймала себя на том, что думает о пустяках, когда надо бы собраться с мыслями и держать ухо востро.

Следователь быстро скучным голосом задал дежурные вопросы, Оксана также быстро на них ответила. Потом следователь сказал, что пока, конечно, не все ясно со смертью Хрущака, но, похоже, что там была какая-то бандитская разборка.

А поскольку профессия у покойного была довольно беспокойная, ничего удивительного в том, что кто-то хотел свести с ним счеты, он, следователь, не видит. И поскольку Оксана много времени проводила с покойным и у них были кое-какие общие дела, то не может Ли она прояснить этот вопрос, а именно: какими квартирными делами занимался Хрущак в последнее время и не было ли у него каких-нибудь неприятностей по этому поводу?

— Но я вовсе не была в курсе его бизнеса! — воскликнула Оксана с хорошо разыгранным возмущением. — Мы с ним встречались совершенно с другими целями!

— Вы хотите сказать, что были только его любовницей?

— Естественно!

— А вот его жена говорит, что Хрущак неоднократно ей говорил, что вас с ним связывают деловые отношения, что вы ему помогаете и он платил вам за это деньги.

— Ну, — рассмеялась Оксана, — жене-то он наговорить мог что угодно. И потом, это которая жена — первая или вторая? Он одной жене одно говорил, другой другое, так что вы уж уточните.

— Уточню, — спокойно согласился следователь. — Простите, я не из любопытства спрашиваю, просто работа такая, так вот, муж ваш знал про ваши встречи с покойным Хрущаком?

— Дело в том, — замялась Оксана, — что мы с мужем фактически развелись, характеры у нас оказались непохожие, вот мы и не смогли ужиться.

— Однако по документам вы состоите в браке?

— Да, но буду подавать на развод, как-то все руки не доходят…

Соблазн был велик — настучать следователю на мужа, сказать, что он ревновал Оксану, что из-за этого, в сущности, с ней и развелся. Посадить его милиция, конечно, не посадит, но неприятностей может устроить — выше крыши! А если посадят, то и наплевать, пусть тогда эта мымра, его первая жена, передачи ему носит! Да, соблазн был велик, но Оксана с трудом удержалась. Мужа вызовут на допрос, и он, конечно, расскажет, что у Оксаны с Володькой были совместные дела, ведь он не раз подвозил Оксану на машине, выполнял ее мелкие поручения.

Еще устроят очную ставку. Муж уличит ее во лжи, нет, этого ни в коем случае допускать нельзя. Оксана встревоженно посмотрела на следователя:

— Но вы же сказали, что Володю убили какие-то бандиты, при чем здесь мой бывший муж?

— Я должен проверить все версии.

— Ужас какой!

Следователь еще немножко поспрашивал о пустяках и отпустил Оксану.

Хорошо, что в этот день у нее был выходной, в ее косметическом кабинете монтировали новое оборудование, так что на работу можно было не ходить. Оксана была очень расстроена. Ведь мужа этот противный следователь и так обязательно вызовет на допрос, и что там муж может про Оксану наговорить. Волей-неволей придется звонить мужу, назначать встречу и выяснять отношения.

Дома Оксана долго собиралась с силами, а потом набрала номер первой жены своего мужа. Она уговаривала себя не волноваться и разговаривать с этой мымрой повежливее, иначе та просто бросит трубку, но когда она услышала в трубке женский голос, то позабыла про свои благие намерения:

— Мой муж у вас? — ни здравствуйте, ни будьте добры, обойдется!

— А вы куда звоните? — холодно поинтересовались на том конце.

— Тебе звоню, тебе, ну и как тебе мои объедки?

— Да пошла ты! — в трубке запикало. Оксана расстроилась еще больше, нет, надо взять себя в руки, а то будут неприятности. Она набрала номер еще раз, и, как она и надеялась, трубку взял ее муж.

— Ты что это себе позволяешь? — накинулся он на нее. — Совсем разучилась себя прилично вести!

— Ладно, не кипятись, ничего с твоей кралей не случится. Я по делу.

— Что, на развод, наконец, подала?

— Да нет, но нам обязательно надо встретиться. И имей в виду, это больше тебе нужно, чем мне, у тебя могут быть большие неприятности.

Он немного подумал и согласился встретиться. Когда она увидала, какой у него счастливый и спокойный вид, то поняла, что он забыл про свою жизнь с ней, как страшный сон. Тут она ничего не могла сделать, надо было отступить. Когда она сообщила ему про смерть маклера, он хмыкнул:

— Не могу сказать, что я очень расстроился, но тебе, наверное, тяжело?

— он заглянул ей в глаза.

— Дело не в этом.

Они договорились, что будут рассказывать следователю, муж обещал все сделать, как она просит. Все-таки как человек он был неплохой, это она всегда знала.

Мурат Рахманов пил чай на коммунальной кухне и с ненавистью смотрел, как соседкин кот Тимоша таскает по полу рыбью голову. С тех пор как его жена Алевтина узнала, что с соседкиным племянником произошло несчастье, его избили хулиганы, а дома у него случился пожар, она страшно испугалась, хотела было звонить эфэсбэшнику, но побоялась, что Мурата тогда посадят, а при его характере и слабом здоровье он долго в тюрьме не выдержит. Поэтому она выпускала Мурата только на работу, он дежурил в одной котельной сутки через трое, а на остальное время прятала его верхнюю одежду, так что он мог только выбегать за сигаретами в ларек на углу.

Алевтина всячески обласкивала тетю Нюру, чтобы, не дай бог, никто не заподозрил, что они не в ладах с соседкой, и даже зазывала в свои комнаты кота Тимошу и разрешала ему валяться на диване. Тетя Нюра, в глубине души удивляясь так резко вспыхнувшей в соседях любви к животным, с облегчением переставила Тимошину мисочку в кухню, а ванночку, так сказать, кошачий ночной горшок, поместила в туалет, то есть там, где ему и полагалось быть.

Кот Тимоша воспринял это перемещение спокойно, все делал правильно, он вообще был кот очень чистоплотный, но Мурат, в первую же ночь войдя в туалет по-маленькому, спросонья вляпался в мокрые вонючие кусочки газет. Он долго ругался, мыл ноги, вытирал пол, а когда в комнате пожаловался Алевтине, то ничего, кроме ее сонного «Сам виноват, под ноги надо смотреть!», не услышал в утешение.

Больше всего Мурат страдал от бессилия, так как сделать что-нибудь с котом было равносильно самоубийству, ибо после того, как выгнанного им Тимошу принесли со двора две совершенно посторонние женщины, тетя Нюра, хоть и имела характер незлобивый, тут не на шутку рассердилась и даже поскандалила с ним на кухне, пригрозив написать заявление участковому. Поэтому Мурат вынужден был страдать молча. Про свои наполеоновские планы относительно квартиры он, вразумленный родственником из ФСБ, как-то подзабыл и теперь слонялся по квартире целыми днями с тоской во взоре.

Тетя Нюра вышла из своей комнаты, одетая для похода по магазинам.

Увидев поникшую фигуру Мурата, она прониклась к нему сочувствием и предложила:

— Муратушка, может, тебе сигарет купить?

— Купи, теть Нюра, Аля тебе потом деньги отдаст.

Тетя Нюра хотела было загнать кота в комнату, но сообразила, что он пойдет туда вместе с рыбьей головой, и решила оставить его пачкать линолеум на кухне.

Когда дверь за соседкой закрылась, Мурат, не в силах больше смотреть на безобразие с котом, решил удалиться в комнату и посмотреть там очередную серию мексиканского фильма про любовь. Он смотрел телесериал по утрам тайком от жены, потому что Алевтина, работающая в школе, прослушав на курсах повышения квалификации несколько лекций по психологии детей младшего школьного возраста, поняла, что латиноамериканские телесериалы плохо влияют на умственное развитие ребенка. И хоть Мурат уже давно вышел из детского возраста, Алевтина здраво рассудила, что ума в его голове немного, а будет смотреть сериалы, так и последний пропадет, и наложила запрет.

Мурат плелся по коридору, шаркая шлепанцами, как вдруг раздался звонок в дверь. Мурат открыл, как обычно, не спрашивая, за что получал ежедневные нагоняи от Алевтины, — и остолбенел.

На пороге стояла Она, его Жизнь, его Судьба, та самая единственная Женщина, о которой он грезил всю жизнь. Она была необыкновенна, просто ослепительна. Мурат еле подавил желание опуститься перед ней на колени. Он поддернул тренировочные штаны, подхватил упавший шлепанец и спросил, как ему казалось, твердым мужским голосом, какая счастливая судьба привела ее к порогу его скромного жилища. Как видно, несмотря на запрет жены, Мурат порядочно-таки насмотрелся латиноамериканских телесериалов.

Его Судьба чарующе улыбнулась и спросила, дома ли его соседка, Анна Матвеевна Примакова, она к ней по делу. Мурат возрадовался, что соседка ушла в магазин, значит, у него есть время, чтобы поговорить со своей возлюбленной.

Тетя Нюра по магазинам ходила недолго — на одну пенсию не разбежишься.

Кроме того, она все-таки побаивалась оставлять кота надолго наедине с Муратом.

Поэтому за полчаса ее отсутствия Мурат не успел предложить Женщине своей мечты выйти за него замуж, а только сказал, какое она произвела на него впечатление и что он просто не мыслит своей дальнейшей жизни без встреч с ней. То есть говорил-то он очень много, слова лились из него нескончаемым потоком, но суть его монолога укладывалась в одной строчке.

Пришла тетя Нюра, и его Судьба скрылась у нее в комнате, тут только Мурат заметил, в каком он виде, побежал к себе, достал там костюм, который последний раз надевал на похороны своей тещи Захарьихи, белую рубашку и даже повязал галстук.

Оксана представилась тете Нюре работником собеса, даже показала ей какое-то удостоверение, предъявила путевку.

— Путевка для вас бесплатная, там трехразовое питание и двухместные номера, ну, вы сами знаете.

Тетя Нюра последний раз была в доме отдыха лет пятнадцать назад, когда покойному мужу дали профсоюзную путевку от завода в семейный пансионат. В первый момент она растерялась, а ее гостья уже расписывала прелести жизни в доме отдыха:

— Кормят там очень даже неплохо, от пенсии немного сэкономите, врачи хорошие, подлечиться можно.

Но тетя Нюра все колебалась, а потом призналась, что ей не с кем оставить кота.

— Ну что вы, соседи ведь могут за котом присмотреть! У вас сосед такой внимательный…

— Так-то оно так… — старушка с сомнением покачала головой.

У Оксаны начало лопаться терпение.

— Ну, в общем, так. Сегодня у нас девятое, а путевка с двенадцатого апреля. Даю вам два дня на раздумья и сборы. Если все же не решитесь, я вам позвоню одиннадцатого с утра и тогда приеду за путевкой. Путевка горящая, не беспокойтесь, я-то ее пристрою, вот у меня список из одиннадцати человек желающих, но надо же людям дать время собраться. Но я бы на вашем месте не отказывалась, когда еще такой случай представится. Сами знаете, как наше государство о пенсионерах заботится!

На этом и порешили. В коридоре томился Мурат в выходном костюме и при галстуке. Тетя Нюра вытаращила глаза, обнаружив его в таком виде, но ничего не сказала. Мурат выскочил за Оксаной на лестницу, что-то бормоча, но она кокетливо улыбнулась и сказала, что сама его найдет обязательно, а сейчас ей надо идти, у нее работа. И только когда за его Судьбой закрылась дверь парадного, Мурат сообразил, что как-то не успел спросить, как ее зовут.

В Надеждином институте опять прикрыли финансирование и пошел слух, что будут сокращать. Но так как денег на всю процедуру сокращения у администрации не было, то народ понемногу разбегался и искал приработка на стороне. Ни о какой зарплате, конечно, не было и речи уже три месяца. Надежда по-прежнему ходила в институт раз в неделю и в голове имела одну мысль — где бы заработать денег? Но кто возьмет на работу женщину прилично за сорок, когда молодые вон в очереди стоят. Тем более что муж был очень против, он хотел, чтобы она сидела дома, а торговля в ларьке — это не для нее. Таким образом, имея массу свободного времени и отсутствие в голове мыслей о работе, Надежда не могла забыть историю с Милой и пропавшими деньгами.

И хотя здравый смысл подсказывал ей, что надо бросить всю эту затею, ну мало ли кто мог свистнуть эту несчастную сумку, но какое-то даже не шестое, а двенадцатое чувство не давало ей забыть. Поэтому она звонила и даже один раз навестила свою знакомую тетю Нюру, принесла в подарок коту Тимоше пачку витаминов для шерсти и баночку «Вискаса». Каждый раз Надежда ненавязчиво расспрашивала старушку о здоровье ее племянника Олега, да тетя Нюра и сама рассказывала ей, что племянник в себя не пришел, и вообще там все плохо.

После чаепития со своим знакомым частным сыщиком Надежда, если можно так выразиться, успокоилась по поводу убийства соседей, но вопрос, почему пытались убить тети Нюриного племянника с женой, оставался открытым. Надежда познакомилась с соседом тети Нюры Муратом и поняла, что ни один здравомыслящий человек никогда не стал бы с ним связываться, а тем более по такому серьезному поводу, как квартира. И было очень странно, что маклера убили, а Мурат жив и здоров, никто его не беспокоит. Все эти сомнения не давали Надежде покоя, и она продолжала изредка общаться с тетей Нюрой, тем более что старушка в общении была человек не противный, свое трудное житье на маленькую пенсию переносила безропотно, правительство в трамваях и на лавочке никогда не ругала, Государственную думу в полном составе расстреливать не собиралась, а по телевизору смотрела с интересом «Санта-Барбару» и передачу «Угадай мелодию», а не программу «Человек и закон» и «Криминальные новости».

Тут, кстати, тетя Нюра позвонила Надежде сама и спросила совета, ехать ли ей в дом отдыха. Вопрос заключался в коте. Эта проблема была Надежде очень понятна, и она призадумалась. А тетя Нюра, оказывается, уже все устроила и сказала, что убирать за котом будет соседка Алевтина, кормить будет приходить тети Нюрина приятельница Митревна из квартиры напротив, потому что Мурату поручить ничего нельзя, он все перепутает. Но у Митревны собака, поэтому Тимоша ее не любит. И вот если Надежда хотя бы раз в три дня зайдет поговорить с котом о жизни и объяснить еще раз, что она, тетя Нюра, кота не бросила и скоро вернется, то тетя Нюра ей будет очень благодарна, а ключи от комнаты и квартиры будут у Митревны.

Отказать в такой ситуации было невозможно, и Надежда согласилась.

Через два дня Оксана позвонила Гржемскому:

— Все в порядке, старуха согласилась на путевку. Завтра она уезжает, а ночью мы сделаем дело, Алекс уже в курсе.

«Еще бы Алекс был не в курсе, — подумал Гржемский, — теперь только он тебе нужен, а я без надобности. Интересно, какой план они разработали, чтобы избавиться от меня? Ну да все равно теперь».

Гржемский позвонил в авиакомпанию. Нужный ему самолет улетал на следующий день в семь утра. Основные дела были уже сделаны. Гржемский выкупил билет, простился по телефону с родственниками, вынес на помойку четыре ведра мусора, чтобы не оставлять после себя хлама в квартире. Потом он отключил телефон и лег вздремнуть перед долгой дорогой. Поздно вечером он проснулся, принял душ, тщательно побрился, взял чемодан и дорожную сумку, последний раз прошелся по квартире, где он прожил много лет. Раздался звонок. Это приехал человек, которому Гржемский должен был оставить ключи от квартиры и документы, он же по договоренности должен был отвезти Гржемского в аэропорт. По дороге остановились у дома на Петроградской, Леопольд Казимирович вышел и опустил в почтовый ящик квартиры номер семнадцать письмо. Текст и адрес были отпечатаны на машинке. Утром старуха Примакова выйдет и найдет письмо. В милицию она вряд ли обратится, а если и пойдет в милицию, то там над ней только посмеются и уж в засаду-то никто не сядет, дел у них других нет, что ли? А бабуля побоится уехать и позовет на помощь соседей. Так или иначе, ночью устроят шум, и у его компаньонов ничего не выйдет. Алекс уедет в свои Штаты, а Оксаночка как-нибудь устроится тут, пусть это будет ей уроком.

Когда самолет, в котором находился Леопольд Казимирович, выруливал на старт, тетя Нюра, расцеловавшись с котом Тимошей, вышла из квартиры, провожаемая Алевтиной. Она решила поехать пораньше, чтобы отдыхать первый день полностью. Спускаясь по лестнице, они и не взглянули в почтовый ящик. Тетя Нюра газет не выписывала по бедности, а все новости узнавала по телевизору. Алевтина выписывала «Педагогическую газету» и журнал «Воспитание школьника», но они приходили не каждый день. К почтовому ящику ходил только Мурат, он получал много писем и повесток от бывших жен с требованием алиментов. Поэтому женщины спокойно прошли мимо почтового ящика, оставив письмо Гржемского невостребованным.

Зазвонил телефон. Я вспомнила, что забыла его отключить. Теперь надо будет болтать, а мне абсолютно некогда. Звонила Надежда.

— Милка, привет, ты как там?

Для Надежды у меня время всегда найдется, тем более она по пустякам людей дергать не будет.

— Здравствуй, Надя, да я тут работаю. Боря работу принес на компьютере, сделать надо побыстрее.

— Да? А я в сомнении нахожусь, письмо странное получила.

— Давай, заходи.

Вскоре явилась Надежда, вид у нее был недоуменный.

— Вот посмотри, что тете Нюре по почте сегодня пришло.

Я прочитала письмо, а Надежда, не дожидаясь вопросов, ввела меня в курс дела, что тетя Нюра попросила ее навещать кота и велела все письма вскрывать, мало ли какие важные известия будут.

— Вот такое послание, сегодня ночью готовится ограбление тети Нюриной комнаты, если верить неизвестному доброжелателю.

— Чушь какая-то! Кому нужно грабить бедную старуху? Ерунда все это, розыгрыш! Подростки начитались детективов и хулиганят!

Надежда внимательно рассматривала письмо.

— Ну что ты, какие подростки. Где ты видела, чтобы подростки так выражались? Во всем письме ни одной ошибки и обороты грамотные. Нет, образованный человек это писал. А подростки уж наклеили бы тогда слова из газет, как в американских фильмах, или по телефону позвонили. В общем, так или иначе, а я сегодня там собираюсь ночевать, кота стеречь. Неудобно перед старушкой, она мне доверила свое животное, а вдруг злоумышленники на кота польстятся? Потому что я сильно подозреваю, что никаких других ценностей, кроме Тимоши, у тети Нюры в комнате нету.

— А может, это сосед решил тете Нюре подгадить? Ты говорила, они не ладят.

— Ну уж ему-то такое письмо точно никогда не составить. Да к тому же он в последнее время тихий. А мне вот что в голову пришло. Если и правда кто-то собрался к тете Нюре ночью в комнату забраться, то почему он соседей не боится?

Значит, соседей должны под каким-либо предлогом удалить. Стало быть, надо покараулить, если соседей к ночи дома не будет, тогда точно что-то готовится.

— Тогда я с тобой, Надежда, ночевать буду и Борьку моего тоже возьмем!

Какой-никакой, а все-таки мужчина.

— Ну уж, какой-никакой! Для тебя-то он самый лучший, вон как сияешь.

Все у вас хорошо?

— Да, одинокая жизнь не для меня оказалась, видно, надо нам обратно сходиться, он-то прямо мечтает об этом.

— Значит, так договоримся. Вечером звоните мне на квартиру к тете Нюре, я там буду, а потом решим.

Я шла по подземному переходу, вокруг стояли лоточники, продавцы газет, котят, щенков и разной прочей мелочи. Их рекламные выкрики сливались в один ровный гул:

— А вот котеночек персидский, отдам недорого!

— Лотерея, лотерея!

— Дама, вытащите за меня билетик, у вас, я знаю, рука легкая!

— Щенки кавказской овчарки с родословной! Вот фотография матери!

Фотография была подлинной, только мать явно не та и родословная фальшивая, но щеночки симпатичные.

— Граждане! Покупайте газету «На дне» — единственную газету городских бездомных!

Я проскочила было вперед, но что-то заставило меня затормозить, потому что голос, кричавший про газету, был мне хорошо знаком. Эти блеющие интонации… Я подошла поближе к продавцу и не поверила своим глазам: передо мной небритый, в рваной одежде сидел на ящике Лерин муж, держа в руках стопку газет. Возле него сидела огромная немецкая овчарка, такая же неухоженная.

— Привет!

— Дама, купите газетку! — Он делал вид, что не узнает меня.

— Я тебе так денег дам, собачке на пропитание, опять же, помыться, побриться ей не мешает.

Он понял, что я не отстану, и поднял голову.

— Ну, чего тебе?

— Давай, что ли, побеседуем, интересно мне.

— Ну ладно, отойдем отсюда ненадолго.

Он повернулся к торговке семечками.

— Абрамовна, постереги тут газеты, да смотри, семечки свои в них не смей заворачивать, они подотчетные.

— Абрамовна — семечками торгует? — изумилась я.

— Это псевдоним, — важно ответила старуха. Мы отошли в сторону, присели на гранитный парапет. Мой Собеседник выплюнул окурок.

— Что ты куришь такую дрянь? Я тебе хороших дам!

— Я и сам тебе могу хороших дать, — обиделся он, — это я на работе только хабарики докуриваю.

— Ты где живешь-то теперь?

— Я — официальный бомж, нет у меня жилья.

— А ночуешь где?

— Так, по подвалам… Интересно, знаешь, такие подвалы под городом, оказывается, есть, я раньше и не представлял себе.

— Не боишься, что кто-нибудь тебя узнает, вот как я сегодня?

— Не, не боюсь, устал я бояться. Да к тому же это ты смелая, а другой побоится к бомжу подойти или побрезгует.

— Значит, совсем с прежней жизнью решил завязать?

— Не я так решил, судьба за меня распорядилась. Все бабы эти…

— Да, но их-то обеих уже на свете нет, а ты живешь — не тужишь.

— А я не виноват в их смерти, за что же мне в тюрьму садиться? А менты фиг мне поверят!

— Это точно, но ты не беспокойся, я тебя закладывать не буду, мне это ни к чему. А ты так все и бросил, как же квартира, имущество?

— Барахло все бросил, черт с ним, а квартиру я продал, чтобы Леркиным родственникам она не досталась. Продал и оформил задним числом, сама знаешь, все можно сделать. Квартира хорошая, на Петроградской. Те было сунулись, а им — хрен в томате!

— А деньги куда дел за квартиру? — неосторожно спросила я.

Он посмотрел подозрительно.

— А тебе что? Живу пока на них. Собаку вот завел, — он кивнул на свою овчарку, которая показалась на выходе из перехода. — Сейчас иду, Архимед!

Видишь, волнуется, ждет меня. Хороший пес, мне раньше Лерка не разрешала. Ты, если чего надо тебе, приходи сюда, я тут почти каждый день, а если нет, то Абрамовна скажет, где меня найти. У меня к тебе претензий нету, я добро помню.

Я даже не нашлась, что ответить, надо же, как человек изменился!

Я направилась было по своим делам, а потом вернулась и окликнула его:

— Слушай, ты говорил, что выручишь, вот у меня к тебе одна просьба.

Надо сегодня ночью в одном месте покараулить, чтобы жулики не сбежали. Если ты в парадной посидишь, на тебя никто не подумает, мало ли бомжей сейчас по парадным сшивается. А если соседи выгонят, то уж не обессудь. Собаку с собой возьми на всякий случай.

— Я без Архимеда никуда! А это какое место-то?

Я назвала ему место.

— Ну, так у меня там знакомый поблизости работает. Не волнуйся, все будет в лучшем виде, считай, с тобой мы договорились!

К вечеру Надежда позвонила сама.

— Знаешь, пока все тихо. Сосед дома, жена его на работе, ничего особенного не происходит. Я уж не знаю, может, зря я вас взбаламутила?

— Еще чего! Я тебя в это дело втянула, мы сейчас приедем, одну тебя на ночь там не оставим! А как ты со своим мужем сумела договориться? Что ему сказала?

— Не спрашивай, — вздохнула Надежда, сказала, что у мамы сегодня буду ночевать, но если он что-нибудь пронюхает, не сносить мне головы, семейная жизнь висит на волоске.

— Не горюй, я буду свидетелем, клятвенно присягну, что, кроме моего Борьки, с которого я глаз не спускала, единственным ночевавшим рядом с тобой существом мужского пола был кот Тимоша, и тот кастрированный.

— Пошути мне еще!

Часам к семи мы подъехали к дому на Петроградской. Из подъезда как раз выскочил человек в темном костюме и при галстуке. Воровато озираясь и пряча букет цветов, он бросился за угол. Я узнала ненормального соседа тети Нюры.

— Подожди-ка, Боря, я за ним сбегаю. За углом соседа дожидалась довольно приличная машина, из окошка высунулась женская рука с маникюром, которая махнула, приглашая садиться. Тот погрузился в машину вместе со своим букетом, они газанули и уехали.

— Вот это да, даже на такого чокнутого кто-то польстился!

Из автомата на углу я позвонила Надежде.

— Машину поставьте в стороне, а сами поднимайтесь по одному, чтобы вас никто не видел, — последовали указания.

Мы все сделали как надо, при этом я осмотрелась в подъезде, и мне показалось, что в глубине мелькнула фигура Лериного мужа, но собаки при нем не было. Я рассказала Надежде, что чокнутого соседа ждала дама на машине.

— И ты веришь, что кто-то с этим ненормальным захочет время провести?

Ох, не просто все это!

Надежда пока что ходила по квартире открыто, она официально попросила ключи у соседки Митревны и теперь вытирала пыль в комнате у тети Нюры, поливала цветы и вычесывала кота. С нашей с Тимошей первой и последней встречи он зарастил шерстью лысое место на боку, тщательно вылизался не один раз, наверное, и произвел на моего мужа неизгладимое впечатление. Борис взял его на колени, кот не сопротивлялся, видно, соскучился по общению. Борька расчувствовался и заговорил нежным голосом:

— Ну ты какой красавец, умница моя, мурлычет как громко! Милка, давай кота заведем? А то скучно как-то дома.

Вот, пожалуйста, ему со мной уже скучно. Не успел вернуться, уже ему чего-то не хватает.

— Давай, заводи, — вздохнула Надежда, — он всю любовь на кота перенесет, тебе мало что останется.

В коридоре послышался шум — вернулась соседка Алевтина, она подрабатывала вечерами, вела при жэке кружок мягкой игрушки для детей и ковроткачества для взрослых. В комнате у тети Нюры была ниша, там стоял старый диван с валиками и много всякого хлама. В проеме ниши висела плотная занавеска, так что если ее задернуть, то нас не заметят. Мы с Борисом затаились в нише, а Надежда вышла на зов Алевтины.

— Надежда Николаевна, вы мужа моего не видели, куда он запропастился?

— Да вышел он куда-то часа полтора назад.

— Как — полтора часа? А где же он так долго ходит? У него же куртка здесь.

— Да он в костюме вышел, я еще удивилась. Алевтина заскрипела дверцами шкафа.

— Костюм выходной надел, рубашку белую, — донесся ее растерянный голос.

Надежда зашла к нам в нишу и зашептала:

— Времени десятый час, я буду собираться. Где-нибудь минут через сорок меня впустите обратно.

В коридоре зазвонил телефон. Алевтина послушала, вскрикнула, потом опять долго слушала. Надежда выскочила в коридор, оставив дверь открытой, так что нам был слышен весь разговор.

— Что с вами, Аля, вы плачете?

— Звонили из больницы, четвертой психиатрической. Мурат у них в тяжелом состоянии, бредит, меня зовет.

— Да куда же вы на ночь глядя? Ведь это, наверное, далеко?

— От Веселковичей автобус ходит, она мне все объяснила.

— Да кто она-то?

— Женщина-врач звонила, такая внимательная. Говорит, если я приеду, это может помочь вывести его из критического состояния, так как же я могу не поехать? Говорили ведь мне люди, — Алевтина заплакала, — своди его к психиатру, поставь на учет, а я все жалела его, колебалась.

— Пойдемте вместе, я вам помогу машину поймать, а то ночью одной ехать…

Их голоса стихли за хлопнувшей дверью. Мы с Борькой вышли из ниши в темную комнату. Кот сидел на буфете, сверкая оттуда зелеными глазами. Было неуютно и страшновато — сидим в темноте в пустой квартире и ждем неизвестно чего. Борька тихонько на цыпочках сходил на кухню, попил там воды из чайника и вернулся. Я из-за занавески тайком осматривала двор. Стояло там несколько машин, но были ли в них люди, рассмотреть невозможно. Борька взял меня за руку и вывел в коридор, где почему-то было окно, выходящее на лестничную площадку.

Была видна дверь квартиры напротив, лестница и в стороне еще одно маленькое окошко, в соседнюю квартиру, что ли? Нет, не похоже. Я глазами показала Борьке на это окно, он наклонился к моему уху:

— Там пожарная лестница, выходит в другой двор, я посмотрел, пока мы вокруг дома болтались.

Все-таки у мужчин наблюдательность развита лучше!

На лестнице показалась озирающаяся Надежда. Мой муж бесшумно открыл ей дверь, мы тихонько прошли по коридору и уселись на старом диване в нише.

— Ну что, соседей выманили как по нотам. Сначала какая-то баба его на машине увезла, а потом она же позвонила жене, что он в больнице.

— А может, он и правда в психбольнице?

— Да ему-то там самое место, только вряд ли стали бы жене оттуда звонить и ночью ее туда вызывать. Я пыталась ее отговорить, но вы сами слышали…

Мы еще посидели немного в темноте, потом я прислонилась к Борькиному плечу и незаметно задремала, а проснулась оттого, что муж дернулся и зажал мне рот. Я прислушалась. В замке скрежетал ключ.

Мурат Рахманов был Счастлив как никогда в жизни. Он ехал на машине вместе с любимой женщиной к ней домой. Она с благодарностью приняла его букет, улыбнулась и сказала, что приглашает его в гости, но сначала надо заехать в одно место, тут недалеко.

Оксана привезла этого придурка на старый заброшенный склад на окраине города. Склад был не то в сарае, не то в бараке. Еще несколько лет назад, когда она работала в кооперативе, ее начальство пыталось приспособить это помещение к делу, но потом нашлось кое-что получше, и сарай бросили за ненадобностью. Мурат доверчиво пошел за ней внутрь. Там уже ждал Алекс с одеялом, которое он немедленно набросил на влюбленного Мурата. Оксана достала шприц и вколола ему двойную дозу снотворного. Мурат вскоре затих. Они уложили его на какие-то ящики и прикрыли одеялом, чтобы не замерз. Дверь запирать не стали, чтобы утром Мурат смог выбраться наружу.

Алевтина долго ехала от станции Веселковичи на последнем рейсовом автобусе до 4-й психиатрической больницы, потом долго шла в темноте вдоль высокого забора. За забором не раздавалось ни звука, видно, психи давно спали.

Наконец она нашла ворота, естественно, запертые по такому времени, но в окошке дежурного горел свет. Алевтина постучала, никто не отозвался, тогда она пришла в отчаяние и стала колотить в ворота ногами.

«Новое дело, — подумал выглянувший в окошко дежурный, — психи сами приходят в такую даль, возить не надо».

— Что ж ты, тетя, так поздно? Закрыто у нас!

Но Алевтина продолжала стучать, плача и крича. Охранник вышел и спросил, какого лешего ей надо так поздно? Алевтина довольно внятно объяснила ему про мужа и про звонок врача, что муж ее бредит и ждет ее, вот она и приехала.

Дежурный очень удивился и сказал, что к ним по «Скорой» не возят, у них клиенты свои, проверенные, а если человеку на улице плохо, то его в простую больницу везут, а уж там, если определят, что псих, так и то не к ним, а в Сухово-Кобылино, а у них в 4-й психушке в основном хроники, которых не вылечишь, так это когда еще такой диагноз поставят.

Но Алевтина так упрашивала его позвонить в отделение, что он поддался на ее уговоры и позвонил. Заспанный дежурный врач грубо ответил, что никакого Мурата Рахманова он и в глаза не видел, никого к ним сегодня не привозили, а если тетка будет скандалить, то позвать санитаров, оформить как новенькую и сунуть пока в женское отделение, а утром врачи придут, разберутся.

Все это сердобольный охранник поведал Алевтине, она испугалась, что правда запрут в психушку, и затихла. Дежурный напоил ее чаем и разрешил посидеть у себя до утра, потому что первый рейсовый автобус будет только в 7.30. Алевтина немного успокоилась и прикорнула в уголке, решив, что она тогда по телефону от расстройства все перепутала и, может быть, Мурат уже сам вернулся в квартиру и спокойно спит дома. Однако в пять утра охранник разбудил ее словами:

— Ну, повезло тебе, срочный вызов у нас есть в город. Сейчас поедут и тебя захватят.

Санитары, злые как черти, запихнули Алевтину в машину, беспрерывно ругаясь. Из их разговора Алевтина поняла, что их постоянный клиент, отпущенный из больницы в период ремиссии, неожиданно и совершенно не ко времени запсиховал.

— И ведь не мог до утра подождать, сволочь! Ведь среди ночи поднял!

Говорил я доктору Иван Степанычу: не выписывайте вы его, себе дороже обойдется.

Нет, говорит, мест нету, пускай они его сами дома кормят. Вот теперь тащись за ним в такую рань. Тебе куда, девушка? — обратился он к Алевтине.

— На Петроградскую.

— А нам на Черную речку. Так мы уж тебя подбросим поближе, а то метро закрыто еще.

— Поспешить бы надо, — нерешительно сказал второй санитар. — Там четверо его держат. Силы у них кончатся, так он в окно сиганет.

— А сиганет, так и черт с ним! Он мне в отделении уже вот как надоел.

Дома Алевтина застала только кота Тимошу, который очень ей обрадовался, потому что не привык подолгу бывать один. В комнате тети Нюры буфет был отодвинут от окна, но Алевтина в расстройстве этого не заметила.

Мурат объявился только днем, замерзший и дрожащий. На все ее вопросы он только мотал головой и прятал ее, свою бедную голову, в подушку, но Алевтина так обрадовалась, увидев мужа целым и невредимым, что особенно его и не расспрашивала. Что случилось в квартире за время их отсутствия, Алевтина с Муратом узнали значительно позже.

Наталья Александрова.

В замке заскрежетал ключ. Глаза наши привыкли к темноте, и теперь я отчетливо видела при свете уличного фонаря из окна тревожные лица Борьки и Надежды. Можно было еще подумать, что это просто вернулись соседи, но нет — дверь аккуратно прикрыли и свет в коридоре не зажигали. Послышались крадущиеся шаги и шепот. Дверь тети Нюриной комнаты тихонько приоткрылась, и мы увидели, как по стенам заплясал луч фонарика.

— Это здесь, — раздался приглушенный голос, по-моему, мужской.

Грабителей было двое, мужчина и женщина, она подошла к окну и задернула шторы, а в это время Борька бесшумно соскочил с дивана и подкрался к выходу из ниши, сжимая в руках разводной ключ, а я и не заметила, когда он успел прихватить его из машины. Надежда дернула его за рукав и отрицательно покачала головой: рано!

Борис недовольно на нее оглянулся — его переполнял боевой пыл, он весь кипел от желания подраться. Я смотрела на него с удовольствием — давно уже мне не приходилось видеть его в такой хорошей форме! Тем временем ночные гости бесшумно, как им казалось, обследовали комнату. Кто-то из них зацепился ногой за стул, стул с грохотом рухнул. Судя по тому, что последовала серия ругательств, произнесенная приглушенным мужским голосом, пострадавшей стороной был мужчина. На какое-то время наступила тишина. Луч фонарика скользнул по стене, пока не осветил изразцы, которыми был облицован камин.

— Вот он — камин! — вполголоса произнес мужчина.

— Тише ты! Сама вижу, что камин! — прошептала женщина. — Тайник ищи!

Луч света в темном царстве тети Нюриной комнаты заскользил вдоль камина. Наконец раздался радостный возглас: видимо, грабитель нашел нужный изразец. Я смотрела на освещенный фонариком участок камина, стараясь не пропустить ничего интересного. В пятне света показалась мужская рука, она надавила на плитку, и тут же раздался легкий скрип, словно открылась какая-то дверца. Луч фонарика переместился, и я увидела, что часть облицовки камина отодвинулась, открыв тайник. Рядом тихо ахнул Борька. Надежда шикнула на него, но грабители были так увлечены своим занятием, что ни на какие звуки не обращали внимания. Они шарили в тайнике.

— Вот оно! — радостно воскликнула женщина, вытаскивая какую-то картонную папку.

Вырывая ее друг у друга, они торопливо развязали завязки, раскрыли папку…

— Что это? — закричал мужчина чуть не в полный голос. — Где же картинки? Тут только письмо какое-то!

— Что еще за письмо? — злобно прошептала женщина. — Ну-ка, посвети мне.

— А можно свет зажечь? Соседей все равно нет, а так не видно ни черта…

— Можно, — громко сказала Надежда, выбираясь из ниши и подходя к выключателю.

Комнату залил яркий свет. Картина называлась «Не ждали». Около камина стояли в полной растерянности двое грабителей — молодой, прилично одетый мужчина с совершенно опрокинутым лицом и женщина лет этак от двадцати восьми до сорока, причем было заметно, что на самом деле ей к сорока, а она старается всем доказать, что ей двадцать восемь. Женщина была довольно смазливая, но совершенная стерва — вы уж мне поверьте на слово. В руках у нее была та самая раскрытая папка. А на лице — ненависть и изумление, и, что интересно, смотрела она на моего мужа Бориса.

И опять-таки, что интересно, Борька тоже смотрел на нее, отвесив челюсть.

— Оксана?! — Большего удивления я не слышала в его голосе с тех пор, когда, наверное, по глупости, согласилась стать его женой. — Оксана, что это ты здесь делаешь?

— Не видишь — примус починяю!

— А-а! — радостно завопила я. — Так вот, оказывается, кто к нам пожаловал — твоя знаменитая новая (или уже старая) женушка! Она еще, ко всем своим достоинствам, старушек грабит! Ну, ты хорош — с уголовницей связался!

Эта Оксана сразу переменилась в лице, швырнула на пол бесполезную папку, уперла руки в боки и пошла на меня, сверкая глазами: она, наконец, увидела перед собой конкретного врага. Но я тоже не растерялась — не теряя времени на пустые разговоры, я подскочила к ней и изо всех сил вцепилась в волосы. Метила я в глаза, но она отвернулась, и под руку мне попались волосы.

Волосы были хорошие, зачем хаять, довольно длинные и густые. Не могу вам описать того блаженства, которое я ощутила, когда дергала за волосы вторую жену моего первого мужа. Эта зараза тоже попыталась было вцепиться мне в волосы, но у меня-то короткая стрижка, ухватиться не за что. Так мы пыхтели и пинались ногами, пока Борька остервенело лупил спутника своей жены куда попало разводным ключом. Надежда стояла в стороне, наблюдая за битвой, и, я думаю, получала от всего этого массу удовольствия. Потом она испугалась, что Борька нанесет Оксаниному хахалю, выражаясь судебным языком, тяжкие телесные повреждения (за Оксанину прическу, я думаю, она не так волновалась), и гаркнула, перекрывая царивший в комнате гвалт:

— Все, вяжите их, сейчас милиция подъедет!

Оксана как-то неожиданно тонко взвизгнула, выпустила мою прическу, вырвалась и бросилась к дверям, ее приятель — за ней. Мы втроем кинулись за ними, как можно громче топая и улюлюкая, причем только Надежда вспомнила про папку и подобрала ее в суматохе. Оксана с напарником как ошпаренные вылетели из квартиры на лестничную площадку и хотели сбежать вниз, но снизу им навстречу поднимался мой знакомый бомж — муж покойной Леры со своей огромной овчаркой.

Собака при виде бегущих ей навстречу людей не залаяла, а тихо и грозно зарычала, при этом густая шерсть на ее загривке встала дыбом, а пасть чуть заметно приоткрылась, обнажив такие клыки, что мне сразу захотелось поскорее вернуться в квартиру и закрыть за собой дверь. Лерин муж приветственно махнул мне рукой и крикнул:

— Все в порядке, у нас с Архимедом никто не проскочит!

Оксана с компаньоном при виде внушительных зубов Архимеда резко передумали спускаться, и тут им на глаза попалось небольшое окно на лестничной площадке. Оксана выглянула в это окно и увидела проходящую рядом с ним пожарную лестницу. Нет, чего-чего, а решительности у этой женщины было на десятерых! Она вылезла в окно и шагнула на ступеньку пожарной лестницы. Ее элегантный спутник явно трусил, но не мог отстать от дамы, тем более что Архимед поднимался по лестнице и посматривал на него с большим аппетитом. Операция развивалась строго по плану.

Я подошла к окну и выглянула. Оксана бойко спускалась по лестнице, мужчина, явно робея, шел следом. Пожарная лестница, как я знала, на три метра не доставала до земли. Оксана уже подходила к концу, а из-за угла медленно и неотвратимо выруливал мусоровоз с открытым кузовом, аккуратно подводя кузов под пожарную лестницу. Лерин муж с Архимедом подошли ко мне, я сделала знак рукой хозяину собаки, тот дал тихую команду, и Архимед издал такой жуткий, такой свирепый, такой леденящий душу лай, переходящий в грозное подвывание, какой, наверное, разносился безлунными ночами на болотах вокруг Баскервиль-Холла. Это было так страшно, что я сама чуть не выскочила в окно, а Оксана, несмотря на всю свою решительность, выпустила из рук пожарную лестницу и спрыгнула в кузов подъехавшего грузовика, не разглядев, что в этом кузове находится. Ее мужественный спутник поспешно последовал за ней. Я в полном восторге наблюдала, как они барахтаются в мусоре. Мне казалось, что в моей жизни не было мгновений такого чистого, такого возвышенного эстетического наслаждения. Однако я ошибалась. Повернув голову, я увидала, что рядом со мной у окна стоит Борька и тоже видит эту незабываемую картину.

Вот теперь, только теперь я поняла, что такое настоящий восторг! Борька перехватил мой восторженный взгляд и попытался пристыдить:

— Ну ладно тебе! Грешно смеяться над чужим несчастьем, — но я видела, что он сам с трудом сдерживает смех.

К окну протиснулась Надежда.

— Ну как там?

— Стопроцентное попадание! Все как будто десять раз отрепетировано!

— Ну, после первой репетиции актеров пришлось бы менять, такого запаха никто долго не выдержит!

Тем временем кузов мусоровоза аккуратно закрылся, скрыв от наших глаз барахтающихся в мусоре горе-грабителей, и машина отбыла в неизвестном направлении, точнее — на городскую свалку.

— Вот это да! — Я была в полном восторге. — Прямо в мусор, там ей самое место, твоей бывшей женушке!

Борька был в шоке.

— Господи, так это она все организовала! И киллера наняла! Не может быть! Это ее тот маклер с толку сбил.

— Давай, защищай ее еще! Женился на бандитке какой-то, так молчи теперь.

— Да я же…

— Молчать!

Надежда тихонько улыбалась, отвернувшись в сторонку. Лерин муж с собакой подошел к нам поближе.

— Ну что, хорошо все прошло?

— Спасибо тебе за все! — назло Борьке я его прямо расцеловала. — Архимедик, дорогой, я тебе мешок «Педигрипала» подарю.

— Ну мы пойдем тогда, а то соседи еще милицию вызовут.

— Да что ты! Вон шум какой, никто и дверь не откроет, ночью боятся на лестницу и носа высунуть.

— Давайте-ка мы, ребята, в квартиру зайдем, — забеспокоилась Надежда.

Мы зашли в квартиру, заперли все двери. В комнате у тети Нюры был легкий беспорядок, летала вековая пыль из тайника, Борька начал чихать и открыл форточку. Надежда открыла папку, которую так и держала все время в руках. Там лежала одна-единственная бумага, отпечатанная на машинке, с грифом Государственного Эрмитажа. Я стала читать через плечо Надежды. Письмо было такое:

"Уважаемые Николай Егорович и Анна Матвеевна!

Дирекция Государственного Эрмитажа и отдел Западноевропейского искусства выражают вам глубокую признательность за сделанный вами Государственному Эрмитажу бесценный дар — шесть подлинных офортов работы Рембрандта Харменса ван Рейна. Подаренные вами офорты включены в постоянную экспозицию раздела «Искусство Нидерландов».

С глубокой благодарностью от имени руководства Государственного Эрмитажа Сергей Николаевич Крестовоздвиженский, главный хранитель отдела искусства Нидерландов". И дальше были дата и подпись.

Мы с Надеждой ошарашенно посмотрели друг на друга.

— Так вот что они искали! Офорты Рембрандта! А тетя Нюра сидит себе и молчит, что нет у нее ничего. Очень она рисковала, ведь и убить могли.

— Значит, маклер этот Океании хотел сначала квартиру хапнуть в свое пользование, а потом спокойно покопаться в комнате, найти тайник, — сказал подошедший Борис.

— А когда его убили, твоя женушка не растерялась и сразу нашла нужного человека, который точно знал, где тайник расположен, — язвительно продолжала я.

— Ребята, давайте, что ли, чаю попьем, — предложила Надежда, видя, что назревает семейный скандал.

— Давайте, — с готовностью согласился Борька, — я чайник поставлю.

— Энергичная женщина, — продолжала я, будто их не слыша, — все умеет организовать, я таких женщин где-то уважаю, в глубине души.

— Очень глубоко, — усмехнулась Надежда.

— Одно плохо, — продолжала я, — иногда все-таки простые обычные женщины не выдерживают и вцепляются им в волосы, так и облысеть можно. И приходится иногда домой ехать не на «Мерседесе». В мусоровозе. А тот запах потом никакими французскими духами не выведешь, хоть она литрами их на себя льет. Как здорово они смотрелись в мусоровозе! Всем расскажу. Не могу молчать!

— Прекрати! — рявкнул Борька и ушел на кухню за чайником.

— И правда, Милка, прекрати, — укоризненно сказала Надежда, — он же не виноват, что такая стерва попалась.

— Смотреть надо, на ком женишься!

— Это точно, — поддакнул вернувшийся Борька.

Я решила эту его реплику оставить без ответа, незачем перегибать палку.

Мы сели, попили чаю, потом немного прибрались и хотели было уходить, но тут Надежда хватилась кота.

— Тимоша, Тимочка, кис-кис-кис! Куда он подевался, только что здесь был! Слушайте, а вдруг он удрал, пока мы тех в мусоровоз спускали, дверь-то открыта была? Ой, перед тетей Нюрой никогда не оправдаться!

— Спокойно, Надежда, удрать он не мог, там же собака дежурила. Давайте вспомним, что мы делали, когда вернулись с лестницы, потому что до этого я его видела на буфете. Вот пришли мы, тут беспорядок, Борька стал чихать…

Наталья Александрова — Форточка! — заорали мы хором с Надеждой. — Кот удрал в форточку!

Форточка в тети Нюриной комнате выходила на балкон. Я встала на стул и высунула голову в форточку. Этот пушистый сибарит сидел на перилах балкона и наслаждался весенним ночным воздухом. Мы стали наперебой звать кота обратно, но он и ухом не повел.

— Нет, ни за что не уйдет с балкона, паршивец этакий. Избаловала его тетя Нюра! Надо на балкон выходить, его забирать.

Легко сказать: выйти на балкон, когда к двери балкона был придвинут неподъемный тети Нюрин буфет. Промучившись минут сорок, нам втроем удалось немного отодвинуть буфет и приоткрыть балкон на узенькую щелочку.

— Милка, ты у нас худенькая, может, пролезешь?

— Попробую. — Я с трудом пролезла в дверь и осторожно ступила на балкон.

Лавируя между старыми тазами и ломаными ящиками для цветов, я тихонько продвигалась к коту. Под ноги попала перевернутая кастрюля, я наклонилась, чтобы ее отодвинуть, и в неверном свете тети Нюриного абажура, льющегося из окна, увидела на бетонном полу коричневую кожаную сумку с оторванной застежкой.

Я закрыла глаза, потом открыла, мне показалось, что балкон сейчас провалится вместе с котом и сумкой. Хотя коту-то как раз ничего не будет — подумаешь, второй этаж! Осторожно подняв сумку, я взвесила ее на руках. Тяжелая. Ладно, разберемся в комнате. Держа в одной руке сумку, я шагнула к коту и сказала:

— Если ты, негодяй, только попробуешь вырываться и царапаться, это будет с твоей стороны такое свинство, что более неблагодарного кота я в жизни не встречала. Вы не поверите, но он понял, в каком я состоянии, дал взять себя на руки и даже тихонько мурлыкнул мне в ухо. Может, и правда завести котенка?

Надежда с Борькой, увидев сумку, разинули рты. Сбросив кота на диван, я трясущимися руками открыла сумку. Там в полиэтиленовом пакете лежало пятьдесят тысяч долларов.

Перекатываясь на крутых поворотах в контейнере мусоровоза, Оксана подвывала от бессильной злобы. Большего унижения она и вообразить себе не могла. Самое ужасное, перед ее глазами стояло лицо этой заразы — первой жены ее никчемного мужа. Оксана перехватила ее торжествующий взгляд, когда та из окна любовалась на Оксану, утопающую в куче дерьма. Алекс Ильичевски, напротив, хранил гордое молчание. Тупое отчаяние было на его лице, тупое отчаяние было в его душе. Натыкаясь на него при очередном толчке мусоровоза и замечая в скудном свете, проникающем сквозь щели кузова, его безнадежное пустое лицо, Оксана зверела еще больше: ну и компаньона ей бог послал!

Все на свете кончается. Наконец закончилось и их ужасное путешествие.

Мусоровоз остановился, кузов накренился, и вместе с кучей отходов Алекс и Оксана высыпались в зловонное море свалки. Мусоровоз торопливо уехал, не дожидаясь благодарности за проезд. Оксана вскинулась было за ним, но водитель сделал вид, что не слышит ее криков. Тогда Оксана выкарабкалась из-под завалившей ее дряни, с омерзением отряхиваясь и принюхиваясь к самой себе.

Алекс сидел весь в мусоре, тупо глядя перед собой.

Оксана огляделась. Необозримое поле свалки простиралось во все стороны до горизонта. Над ним кружили стаи чаек и ворон, и кое-где были видны неторопливо бродившие по этому зловонному Клондайку в поисках одним им ведомых сокровищ человеческие существа.

Два таких существа явно направлялись в их сторону. Когда они подошли поближе, Оксана разглядела огромного красномордого мужика с бычьей шеей, в ватнике и высоких резиновых сапогах и мерзкого плюгавенького старикашку в низко надвинутой на глаза солдатской ушанке.

— Смотри-ка, Митрич, какой нам бабец подвалил! Бывает же такое! Кто бы рассказал — не поверил бы!

— Ладно тебе, Лось, бабец — это по твоей части, а я сейчас этого лоха пощиплю, сдается мне, у него карманцы-то не чищены.

Старикашка подошел к Алексу, как к неодушевленному предмету, и начал хладнокровно шарить в его карманах. Как ни был безучастен Алекс, но даже он попытался сопротивляться такому наглому грабежу. Тогда старик, ласково матюгнувшись, ткнул его корявым коричневым пальцем в горло. Алекс закашлялся и больше не пытался возражать.

Тем временем огромный мужик, которого коллега заслуженно назвал Лосем, с плотоядной улыбкой направился к Оксане. Оксана в ужасе попыталась удрать, но бежать по горам мусора было страшно неудобно, она то и дело оскальзывалась и падала, Лось очень быстро ее нагнал и схватил, как котенка, за шкирку.

— Ну, бабец, ты чего от меня удираешь-то? Брезгуешь, что ли? Так ты на себя-то посмотри — нечего тебе передо мной нос драть, швабра ты немытая!

Выйдя от тети Нюры, мы поехали к нам домой, во-первых, потому что Надежде надо было где-то перекантоваться до утра, а то что бы ее муж сказал, если бы она явилась домой в три часа ночи, а во-вторых, мы просто не могли расстаться, не обсудив, что же, собственно, с нами произошло. Деньги, все пятьдесят тысяч долларов, были в сумке, лежали, как их упаковали Витька с Лерой. Как видно, убегая от шпаны, Олег Примаков успел забросить сумку на тети Нюрин балкон. По дороге мы заехали в открытый ночью универсам, и Борька купил там бутылку коньяка, шампанского и кое-что из еды. Так или иначе, но наши приключения закончились, и надо было это отпраздновать.

Когда мы выпили по рюмочке и расслабились, то еще раз перебрали в памяти все ключевые моменты этой истории и решили, что каждый из нас включился в эту передрягу на своем этапе совершенно случайно. Для меня все началось с шатающегося каблука, хотя нет, с прихода налоговой инспекции. Для Надежды — с чужой видеокассеты. Когда влез в эту историю мой муж, он предпочел промолчать, но я все равно из него это потом вытрясу.

Я вспомнила наш разговор в магазине с самого начала, о том, что было бы, если бы все случайности собрались в одном месте в одно время. Похоже, что судьба решила поиграть с нами в кости, каждому что-нибудь выпало, никого не обошло стороной. Началось с Леры. Ей за скверный характер и желание нагадить ближнему досталось самое страшное — смерть. Обидно, конечно, но с судьбой не поспоришь. Смерть у Леры была глупая и опять-таки случайная — ее стукнула по голове бронзовым пресс-папье любовница ее же собственного мужа, за что ее, эту самую любовницу, в свою очередь, убил киллер, опять-таки случайно, по ошибке.

Непонятно, за что пострадал сосед Надежды Геннадий Березин, но случай не разбирает. Зато не только наемному убийце воздалось очень быстро за его злодеяния, но и того, кто его нанял, постигла быстрая смерть — его выбросили с верхнего этажа строящегося дома. Об этом нам сообщила Надежда, загадочно поблескивая глазами и отказываясь назвать свой источник информации. Я сильно подозревала, что источник этот уже попадался на моем пути, в подъезде тети Нюры, но Надежда молчала, как двоечник у доски.

С ненормального соседа тети Нюры спрашивать было нечего. Если бы не управляли им злые люди, от него не было бы столько вреда. Как воздается за все Борькиной теперь уже точно бывшей жене Оксане, не знаю, но я получила глубочайшее удовлетворение, наблюдая, как ее увозит мусоровоз, и больше не хочу о ней вспоминать. Остался последний невыясненный вопрос. Я в упор поглядела на своих собеседников:

— И что же мы будем делать с деньгами? Надежда пожала плечами, давая понять, что ее-то этот вопрос точно не касается.

— Деньги чужие, — твердо сказал Борис, — их надо вернуть и забыть.

— Кому вернуть? Витьке? Ах, Витя, мы ночей не спали, жизнью рисковали, вот возьми свои денежки. Да он тебе даже спасибо не скажет!

— А что предлагаешь? Милка, ты меня удивляешь. С бомжом связалась, мусоровоз наняла, Оксане все волосы выдергала, да что с тобой происходит?

Теперь еще хочешь чужие деньги прикарманить!

— Ах, я тебя удивляю? Ну так удивляйся дальше. Этими деньгами я сама распоряжусь. У твоей матери ведь прорва знакомых, есть очень приличные и влиятельные люди. Как думаешь, найдется среди них кто-нибудь, кто сможет помочь отправить человека на лечение за границу, в Европу или в Штаты, не спрашивая, откуда у этого человека деньги?

Надежда уже все поняла, а Борька смотрел на меня недоуменно, ожидая дополнительных объяснений.

— Ну что ты на меня смотришь? Ты подумал об Олеге Примакове? Ты ведь не ходил к нему в больницу и не видел, во что превратилась его квартира. Ты не знаешь, что его жена ночует у знакомых и что его грозят перевести в дом хроника. И молодой, красивый, здоровый мужчина на всю жизнь останется полным инвалидом, а за что? За то, что, не подумав, связался со шпаной, за то, что случайно уберег деньги! И ты хочешь, чтобы я отдала эти деньги этой скотине Витьке, а Олег умирал там в доме хроника? Ну, так найдется у твоей матери приличный знакомый?

— Наверное, найдется.

— Ладно, я сама с ней поговорю, а то ты все перепутаешь. Интересно, хватит сорока тысяч на лечение?

— Почему сорока тысяч?

— Потому что десять тысяч долларов я завтра отправляю Лешке, чтобы он заплатил за год обучения в Массачусетсском университете!

— Что? Ты мне ничего про это не говорила.

— Не придуривайся, ты все читал в Лешкиных письмах.

— Но я думал…

— Ты думал, раз денег нет, то Лешка вернется. А теперь деньги есть.

Видя, что он недоволен, я пришла в ярость.

— Ты что, хочешь, чтобы он вернулся сюда, в этот бандитский город? Ты хочешь, чтобы его, абсолютно неподготовленного после Америки, избили, как Олега, за куртку, за часы, за просто так? Ты этого хочешь?

— Но как же мы… — спросил он растерянно.

— А мы накопим денег и поедем к нему в гости. А если тебе со мной скучно, то так и быть, заводи кота. Вон Надежда тебе посодействует котеночка из приличной семьи.

— Устроим! — немедленно отозвалась Надежда.

В положенное время тетя Нюра вернулась из своего дома отдыха и пригласила нас с Надеждой на торжественное чаепитие по случаю своего возвращения. Слухи о неудавшемся ограблении уже ходили по всему дому, их распространяла Митревна, а может, кот Тимоша по своей линии, но, так или иначе, тетя Нюра уже была в курсе. Она восприняла все случившееся довольно спокойно, только благодарила нас за то, что не упустили Тимошу.

Когда мы съели чуть не половину огромного пирога с капустой, тетя Нюра рассказала нам, что случилось несколько лет назад, незадолго до смерти ее мужа Николая Егоровича.

— Как стал он болеть, сердце у него отказывало, но еще довольно бодрый был, так вижу, что-то все он задумывается, достанет эту папку картонную, картинки все рассматривает и думает. А потом как-то и говорит мне, что не успокоится, пока точно не узнает, что это за вещи. Я ему и отвечаю, что ведь носил он эти картинки сведущему человеку, тот сказал, что ерунда все это. А он мне: нет, Аннушка, видел я, как у того коллекционера на картинки глаза-то зажглись, не все, мол, с ними так просто. И пойдем, говорит, мы с ними прямо в Эрмитаж, там уж нас не обманут. Если ерунда это, пусть посмеются над нами, мы уж потерпим, а вдруг и правда вещь ценная? Не стал бы чекист этот старый тайник в дымоходе делать, чтобы всякое барахло прятать. Я еще помню, ворчала на него, что совсем рехнулся на старости лет.

Ну, пошли мы с ним как-то в будний день, чтобы народу в Эрмитаже поменьше. Подошли к контролерше, что при входе сидит, Коля и показывает ей папочку и вежливо так спрашивает, куда нам обратиться с этими вещами. Та сначала говорит, что сейчас не время консультаций, а потом видит, что мы люди не разбирающиеся, позвонила куда-то, приходит к нам девушка, посмотрела папочку, ничего не сказала и повела нас по залам. Идем-идем, я уж уставать начала, заводит она нас в служебное помещение, там начальник сидит. Посмотрел он картинки, серьезный такой стал, спрашивает, откуда они взялись. Коля ему все по правде описал, как он папку нашел в камине замурованную, как она лежала у нас долго. Тот вышел куда-то, а потом вернулся и говорит, что сейчас как раз у них в Эрмитаже присутствует какой-то самый главный эксперт, он придет на картинки посмотреть. Это, говорит, для нас большая удача, потому что профессор этот старенький, к ним не часто ездит, а нынче как раз такой случай.

Прибегает профессор, и правда старый, седой совсем, как увидел он эту папку, да как схватит ее и давай вертеть-крутить! Картиночки перебирает, а у самого глаза горят и руки трясутся, так что Коля мой даже нахмурился и хотел уходить, потому что этот профессор очень ему того коллекционера напомнил, который предлагал картинки за триста рублей ему продать.

А потом профессор прослезился, сел за стол и говорит, что не картинки это, а офорты Рембрандта, и что пропали они из коллекции профессора, вот фамилию забыла я, которого в тридцать седьмом посадили, и так он и сгинул в лагерях. А чекист этот, Ильичевский, тогда был мелкая сошка, видно, хапнул в квартире профессора, что осталось. Они, из органов, в искусстве не разбирались, видят, что бумажки какие-то, вот и бросили, а этот подобрал. А коллекция почти вся пропала, кое-что недавно всплыло за границей, он, наш-то профессор, и не надеялся, что еще что-то отыщется. А он сам сидел, чудом выжил, так высказался потом про Ильичевского и про других очень нехорошими словами, меня не постеснялся, правда, потом извинился.

А потом начальник их говорит, что денег, конечно, у Эрмитажа мало, но на такое дело найдут они средства, чтобы офорты выкупить. Тут Коля мой прямо обиделся, встал и говорит, что в жизни мы чужого не брали и как не стыдно нас с тем ворюгой Ильичевским на одну доску ставить. Еще, говорит, не хватало, чтобы мы за эти офорты деньги с государства брали. Те, конечно, извинились, проводили нас с почетом, картинки оформили официально, акт составили. И где-то через неделю приезжает к нам домой на машине тот профессор, привозит это письмо, торт и мне вот такой букет роз! Долго сидели, он много интересного рассказывал про коллекцию и очень благодарил, что тогда Коля не продал офорты тому коллекционеру за триста рублей, потому что уплыли бы они за границу как пить дать. Потом руку мне на прощанье поцеловал и уехал, вот! — тетя Нюра с гордостью на нас посмотрела. — Коля положил письмо в папку ту же самую и опять убрал в тайник, а мне и говорит: ты, Аня, не болтай там соседкам, что мы офорты нашли, а то пойдут по дому слухи, что Игнатьич покойный сокровища в тайниках замуровал, так еще к нам залезут, драгоценностей не найдут, а у нас последнее украдут. И где-то через полгода Коля мой умер, а про это дело я и молчала, как он велел, мне ни к чему…

На бескрайних просторах свалки встретились два авторитетных бомжа.

— Здорово, Ледокол! Чтой-то тебя в последнее время не видать было? Али в другие края подался?

— Да не, Ильич, так попробовал по поездам походить, да не дают там нашему брату. Там все дачники да садоводы, сами нищие. Перед ними поешь-поешь — распинаешься, а все без толку. Не, здесь, на свалке, оно надежнее. Всегда хоть что, да найдешь, без стакана спать не ляжешь. А у вас-то здесь что нового?

— Да у нас, Ледоколушко, такой цирк — со смеху сдохнуть можно: у нас тут американец бомжует!

— Ты чего клея нанюхался?

— Да правду я тебе говорю! Сам поверить не мог! Сперва-то все думали — он туману напускает для понта, а он — нет, и по-ихнему чешет будь здоров…

— Да это небось просто профессор какой наш, здешний. Я в бомжах профессоров-то на целую роту тебе наберу!

— Не, этот не профессор, профессора — они поговорить любят, чуть что — всякая у них философия. А этот — только охает да дом свой американский поминает: да сколько у него там ванных, да сколько сортиров, да во что он ему обошелся. Точно тебе говорю — настоящий американец.

— А как же он к нам попал?

— Ой, это опять такой цирк — умрешь! Его Васька-мусоровоз на своей машине привез! Привез в кузове и посреди свалки так и сбросил! И еще бабу с ним…

— Что еще за баба?

— Баба-то что надо, все при ней, да ее сразу Колька-Лось оприходовал.

Она-то попервоначалу рыпалась, сбежать пыталась, да Лось ее так отлупил пару раз — стала как шелковая: что Лось велит, он еще и сказать не успел, а она уже бежит делать. И сапоги ему снимает, и косяки крутит. Так до чего дошло — портянки . ему стирает! Лось в жизни портянок не стирал, носил, пока одна рвань останется, а тут при бабе этой стал как барин: чуть не каждую неделю портянки свежие!

— Ну, это уж она мужика разбаловала!

— А попробуй она его не разбалуй — как что не по нем, сразу в морду.

— Так ее Васька вместе с американцем привез? Она что, тоже американка?

— Да нет, какое там! Своя баба, наша, матом иной раз так запустит — заслушаешься! А с американцем этим у нее что-то, видать, было: она его если увидит, то шипит, как масло на сковородке, иначе как козлом его и не называет.

— А как этот америкашка здесь живет? —Он ведь небось ничего и не умеет?

— Да попервости совсем ничего не умел, чуть было не пропал у нас. Так мужики пожалели, помереть не дали. Я и сам его пару раз покормил. А потом научился кое-как, к Фонарю прибился, что найдет, ему сразу тащит, а Фонарь его за это кормит.

— А чего же он в свою Америку не возвращается, раз у него там дом на десять сортиров?

— Да, видно, боится чего-то, натворил тут у нас дел. А потом у него Митрич, таракан старый, в первый день карманы обобрал и попер все его документы американские. Теперь, говорит, ты мне за них тыщу баксов должен, а иначе тебе своей Америки не видать!

— Ну, Митрич — гнида знаменитая…

— Главное дело, он мне по пьяни-то проболтался, что у него уже и документов тех давно нету, он их как спер, так кому-то за косяк и продал, а кому — не помнит. Так что ходить нашему америкашке в бомжах до волчьей пенсии!

— Это что еще за волчья пенсия такая?

— А ты как думаешь — какая у волка пенсия? Пока ноги носят — бегает, а потом сдохнет, вот и вся тебе пенсия.

Там же на свалке несколькими днями позже никудышный бомж по кличке Америкашка, в котором никто из прежних знакомых не мог бы узнать гражданина Соединенных Штатов Алекса Ильичевски, дождавшись, когда Колька-Лось уйдет на промысел, крадучись пробрался к его хибарке, сколоченной из старых дверей и пустых ящиков. На пороге хибарки сидело грязное запущенное существо с расцарапанным лицом и огромным синяком под глазом. Только злой огонь, вспыхнувший в ее глазах при виде Америкашки, напоминал прежнюю Оксану.

— Ну, чего приперся, козел вонючий? Чего еще надо? Мало тебе, что ты мне всю жизнь поломал? Хочешь теперь, чтобы Лось тебя увидел и последние зубы мне выбил?

— Нет, Оксана. Я хочу выбраться отсюда.

— Ага! Он выбраться хочет! А я здесь на всю жизнь остаться хочу, наверное. Слава богу, немного уже этой жизни осталось!

— Посмотри, что я нашел. — Алекс протянул ей небольшую пластмассовую флягу.

— Это еще что такое? — недовольно пробурчала Оксана.

— Ты ведь врач, правда? Тогда ты лучше меня должна знать, что это такое.

— Спирт метиловый. На черта ты мне эту гадость приволок? На тот свет собираешься и меня в компанию приглашаешь? Что ж, может, и правда, нет у меня другого выхода…

— Есть у тебя выход.

— Что ты так на меня страшно смотришь?

— Ты Лосю своему налей этой дряни, он выпьет — не поморщится. А потом ты свободна.

— Ты, гнида американская, на убийство меня толкаешь? А если Лось догадается? Он ведь Перед смертью меня успеет пришить! Пошел ты отсюда вместе с отравой своей!

— Я-то уйду, только одну вещь тебе покажу, что сегодня нашел.

— Что еще за вещь?

Алекс залез в карман своей драной телогрейки и вытащил круглое ручное зеркало. Оксана жадно схватила зеркало и вгляделась в свое отражение. По ее лицу, сменяя друг друга, прошли выражения изумления, отвращения, ненависти. Она стояла неподвижно, не отводя глаз от зеркала, не меньше десяти минут. Потом убрала его за пазуху и протянула руку:

— Давай сюда свою отраву. Она перелила метиловый спирт в бутылку из-под спирта «Ройял» и отдала флягу Алексу:

— На, выкинь где-нибудь подальше. Алекс кивнул, не отводя взгляда, он видел, как в ее глазах зрела решимость.

Часа через два Колька-Лось вернулся с промысла. Он был уже навеселе — видно, успел уже что-нибудь сбагрить Фонарю и отоварился у него самогонкой.

Сразу с порога Лось набросился на Оксану.

— Ты, швабра драная, мужиков тут без меня принимаешь! И добро бы еще мужиков, а то Америкашку этого поганого! Митрич видел, как он тут возле тебя сшивался. Учил я тебя, учил, ничего тебе впрок не идет. Видно, правду Митрич говорит, что я с тобой много цацкаюсь! Так тебя поучить надо, чтобы ты с моего ученья кровью харкала, тогда будешь себя вести как положено!

Тут на глаза Лосю попалась бутылка спирта. Глаза его загорелись, весь он прямо затрясся от вожделения.

— Ах ты, стерва! Спрятать от меня хотела? Это тебе кобель американский, что ли, приволок? Клинья к тебе подбивает? А ну, давай сюда!

— На, подавись, — Оксана протянула ему бутылку, глядя белыми от ненависти глазами.

Лось отвинтил крышку и надолго припал к горлышку бутылки. Когда бутылка наполовину опустела, он поставил ее на хромоногую табуретку и сказал помягчевшим голосом.

— Ладно, швабра, живи пока. Жрать давай. Оксана молча поставила перед ним миску с какой-то невообразимой похлебкой. Выхлебав миску в два глотка, Лось сел на солнышке, привалившись к стене своей хибарки, и задремал. Через полчаса он встрепенулся и беспокойно завертел головой:

— Ой, чегой-то мне неможется! Вроде как темень перед глазами. Не видать ни черта! Ты чего мне, стерва, в похлебку намешала? Я тебя… я тебя… — Потом он снова задремал, иногда во сне тяжело постанывая.

Оксана следила за ним со страхом и волнением. Вдруг Лось забормотал что-то неразборчивое, на губах у него выступила пена, он задергался, попытался встать, но не смог. Он застонал, сполз вниз по стене хибарки, вытянулся и затих.

Оксана прощупала пульс, профессионально констатировала смерть, накрыла его, как спящего, тряпьем, заменявшим покойному Лосю одеяло, и облегченно вздохнула. Затем она взяла тряпку, тщательно протерла бутылку с остатками спирта, чтобы не оставлять на ней своих отпечатков, хотя кто там всерьез будет расследовать смерть бомжа, загнувшегося с перепою на свалке? Потом она поискала и нашла место, где Лось прятал свою заначку — то немногое, что не успевал сразу пропить, и, вытащив из тайника несколько скомканных бумажек, выскочила из ненавистной хибарки.

Тут же из-за соседней кучи мусора появился Америкашка, дожидавшийся в засаде развития событий. Оксана с отвращением посмотрела на него — грязного, небритого, оборванного, но вспомнила, что она сама сейчас выглядит не лучше, а он все-таки какой-никакой, а гражданин США, и где-то там, в Миннесоте, у него есть свой маленький бизнес и не такой уж маленький дом, и, махнув рукой на внешний вид и никчемный характер, она позвала Алекса.

— Все в порядке? — напряженно спросил тот, подходя.

— В порядке, в порядке, американ бой! Все о'кей! Ты мне, дорогой, вот что скажи: почему же ты обо мне-то так печешься? Зачем метилку приволок? Зачем тут дожидался? На черта я тебе такая сдалась? Сам же зеркало мне подсовывал!

— Оксана, мы с тобой многое пережили вместе, я чувствую, что нас что-то связывает. Ты — жесткий человек, но в вашей стране только такие, как ты, выживают. Мне в таком виде без денег, без документов отсюда не выбраться, я так и пропаду на этой свалке. Я просто не представляю, что делать. А ты… ты все умеешь, ты своя в этой стране, ты выберешься отсюда и меня вытащишь. Я понятно объяснил?

— Доступно. Я чуть не прослезилась. Особенно мне понравилась мысль, что я своя на свалке. Ну да ладно, в чем-то ты прав. Пойдем, я тебя с этой свалки вытащу. Но потом и ты меня вытащишь. Из этой страны.

Такое решение пришло к Оксане не внезапно. Оно зрело в ее подсознании с того самого момента, когда она провалилась в кузов мусоровоза. Она сразу поняла, что бывшая жена ее временного мужа вряд ли будет держать рот на замке, и слава о ее пикантном приключении будет преследовать ее повсюду.

Санкт-Петербург, как известно, город маленький, и где бы Оксана ни оказалась, присутствующие дамы будут принюхиваться к ней и перемигиваться:

— Как, это та самая? Со свалки? Как интересно!

А если даже никто и не будет перешептываться, ей это будет казаться, и ничего с этим не поделаешь. С работы ее, конечно, давно уволили, офортов они не нашли, и еще неизвестно, может быть, старуха все-таки заявила в милицию.

Поэтому выход один — с Алексом в Штаты. Там никто, кроме него, не будет знать ни про офорты, ни про свалку, а уж он-то будет нем как рыба — сам такой!

Алекс понял ее мысли, потому что посмотрел на нее долгим серьезным взглядом, что-то прикидывая про себя, и сказал:

— Согласен.

Часом позже к мусоровозу, разгружавшемуся на свалке, подошли два бомжа — мужчина и женщина, если можно было назвать мужчиной и женщиной два грязных бесформенных создания в выцветших лохмотьях. Женщина подошла к кабине.

— Эй, мужик, отвези нас в город на своей карете!

— Сейчас, разбежался! Чтобы вы мне потом всю кабину провоняли! Отвали, пьянь подзаборная!

— Ты погоди, не гони волну. Мы можем и в кузове, один раз уже ездили. И не даром повезешь.

— Натурой, что ли, платить будешь? Да об тебя ноги противно вытереть!

Еще и заразишь чем-нибудь!

Оксана сжала зубы и молча вынесла еще одно унижение. Теперь ей все было нипочем.

— Сто лет ты мне был нужен, натурой с тобой расплачиваться! Полтинник я тебе дам.

— Полтинник? Да у тебя таких денег отродясь не было!

Оксана молча вынула из-за пазухи пятидесятитысячную бумажку и показала шоферу.

— Но только на месте заплачу, в городе, а то знаю я вашего брата: сбросишь по дороге — и всего делов!

— Сто.

— Ты, знаешь, не наглей так сильно-то. Больше не дам. И того тебе много. Не хочешь — другого найдем.

— Ну ты даешь! Поглядеть на тебя — родилась под забором, а торгуешься так, словно всю жизнь на такси ездила!

Алекс подсадил Оксану в кузов мусоровоза и влез следом. Свежему человеку запах в кузове показался бы невыносимым, но они уже привыкли и сами распространяли такой аромат, что в мусоровозе чувствовали себя как дома. Машину швыряло на рытвинах и ухабах. Если по дороге на свалку они ехали на двухметровой горе мягкого мусора, то теперь в пустом кузове набили себе синяков и шишек, но это все было ерундой по сравнению с тем фактом, что они ехали к цивилизации.

Три дня спустя, отмытый в Оксаниной ванной, выбритый, облитый лучшим мужским одеколоном, прилично одетый Алекс Ильичевски беседовал с сотрудником американского консульства.

— Мистер Ильичевски, мы провели идентификацию ваших отпечатков пальцев по базе данных ФБР. Ваша личность подтверждена. За время вашего… отсутствия произошло недоразумение. Некто неизвестный, воспользовавшись вашим паспортом и авиабилетом с открытой датой, вылетел рейсом Санкт-Петербург — Нью-Йорк.

Самолет потерпел аварию над океаном. Никто из пассажиров и членов экипажа не спасся. Вы, вероятно, слышали об этой трагедии? Нет? Вы единственный гражданин Соединенных Штатов, который о ней не слышал. Таким образом, в глазах закона вы скончались. О вашей смерти сообщили вашей семье. Ваша жена получила страховку.

Теперь, по-видимому, у нее будут проблемы со страховой компанией.

— Это моя бывшая жена. Мы разводимся.

— Но еще не развелись.

Может быть, Алекс стал излишне подозрительным, но ему показалось, что сотрудник консульства все время к чему-то принюхивается. Возможно, это Алексу просто показалось, но на нервы это действовало ужасно. Он и сам все время к себе принюхивался, а уж сколько денег тратил на одеколоны!

— И еще раз, мистер Ильичевски, я хотел бы, чтобы вы объяснили причину вашего исчезновения больше чем на два месяца и то, каким образом ваши документы могли оказаться у постороннего лица.

— Мне не хотелось бы говорить об этом.

— Я понимаю, что вы можете иметь свои причины для того, чтобы сохранить это в тайне, но страховая компания, выплатившая страховку вашей жене, подозревает сговор и настаивает на расследовании.

— Да пусть они вытряхивают свои чертовы деньги у моей бывшей жены!

— Не забывайте, что в глазах закона вы все еще муж и жена, и против вас может быть выдвинуто обвинение в махинациях с целью получения страховки.

Поэтому я советовал бы вам откровенно рассказать о причинах вашего исчезновения.

— Я был похищен.

— ?!

— Да, я был похищен с целью получения выкупа, меня держали взаперти в неизвестном мне месте. Когда похитители убедились, что у меня нет средств для выплаты выкупа, они меня отпустили. Привозили и увозили меня с завязанными глазами.

— А почему они ни к кому не обратились с требованием выкупа?

— Не знаю. Они не обсуждали со мной свои действия.

— Не знаю, как отнесутся к вашему рассказу представители страховой компании, но мне он не представляется внушающим доверие.

— Я пострадал. Меня похитили, со мной жестоко обращались, меня удерживали против моей воли, и когда, наконец, мне удалось освободиться — меня с недоверием встречают официальные представители моей родной страны!

— Ладно, приберегите ваш пафос для представителей прессы, их, может быть, он заинтересует! Пока мы оформим вам новый паспорт, советую вам, не задерживаясь, возвращаться домой и привести свои дела в порядок: в ваше отсутствие, учитывая то, что вы были признаны погибшим в глазах закона, вы могли понести определенный ущерб, особенно в том случае, если вы действительно разводитесь с женой, и у вас могут быть с ней финансовые проблемы.

— Да, конечно, я немедленно воспользуюсь вашим советом. Но я хотел бы обратиться к вам еще с одной просьбой. Я хочу пригласить в Соединенные Штаты даму, гражданку России.

— Вы гражданин Соединенных Штатов и имеете право пригласить к себе любое лицо, гарантируя, что обеспечите его на время пребывания в стране. Но позвольте узнать, какие интересы связывают вас с этой дамой — деловые, профессиональные или личные?

— Я намереваюсь, доведя до конца свой бракоразводный процесс, жениться на этой даме.

— О! Мне кажется, даже то, что вы — по вашим словам — стали в России жертвой похищения, не научило вас серьезно обдумывать свои поступки. Я скажу вам, что в моей профессиональной деятельности было очень много случаев, когда граждане США женились на русских… дамах, и в подавляющем большинстве случаев эти браки не были удачными: эти дамы просто искали способа приобрести американское гражданство, а получив его, совершали множество антиобщественных поступков, тем самым ставя своих недальновидных мужей в сложное положение.

Поэтому я очень советую вам тщательно обдумать свои планы, связанные с русской дамой.

— Благодарю вас, я непременно воспользуюсь вашим советом.

Еще две недели спустя Алекс Ильичевски разговаривал со своей женой Кэрол в маленьком кафе в Миннесоте.

— Дорогой, ты не представляешь себе, как я горевала, когда мне сообщили о твоей смерти! Хоть ты и порядочная свинья, но мы прожили с тобой четыре года.

Конечно, это были четыре ужасных года! Чего стоит хотя бы твоя привычка разбрасывать по всему дому грязные носки…

— Дорогая, не заводись. Мы встретились не для того, чтобы обсуждать мои грязные носки.

— Да, конечно, но я вспомнила эти четыре года… Но я все равно очень, очень горевала. Я даже не пошла с Дэби на «Титаник»…

— О, какая жертва с твоей стороны!

— Да, конечно…

— Лучше скажи мне, почему в моем доме живут совершенно посторонние люди!

— Во-первых, это не твой дом, а наш. Был. А когда мне сообщили о твоей гибели, я его продала. Он для меня одной слишком велик, а у меня есть та квартирка, ну, ты знаешь, которую мне оставила мама.

— А наш домик на озере?

— Я его тоже продала. Я ведь не ловлю рыбу — это чисто мужское занятие.

— Кэрол, а где все мои вещи?

— Они напоминали мне о той потере, которую я понесла… Это было слишком грустно…

— Ты их тоже продала?

— Да, дорогой!

— Все?

— Да, как-то так получилось…

— Но деньги, Кэрол, где деньги?

— Деньги я вложила. Я их очень выгодно вложила.

— Во что ты их вложила? Ты же совершенно не разбираешься в финансах.

— Не волнуйся, дорогой. Я посоветовалась с очень умными людьми, и они рекомендовали мне вложить все деньги в «Милтон Инкомпорейшен». Это очень выгодное вложение средств!

— Ты, дубина безмозглая, ты хотя бы газеты иногда читаешь?

— Прекрати меня оскорблять! Это ты у себя в России можешь так разговаривать с женщинами, а у нас — цивилизованная страна! Я тебя по судам затаскаю! Сам-то ты пропадал неизвестно где, собственную гибель прохлопал, подставил меня со страховкой! Ну, что ты там еще вычитал в своих поганых газетах?

Алекс ничего ей не стал отвечать, он молча выложил на стол перед ней свежую газету, на первой полосе которой жирными буквами было напечатано:

«Скандал года! Крах компании „Милтон Инкомпорейшен“. Президент компании разыскивается по подозрению в мошенничестве».

— Вот твое выгодное вложение. Я всегда знал — ты истинный финансовый гений. Ну почему, почему ты вложила в эти акции все мои деньги?

— Дорогой, ты в порядке? У тебя какой-то нездоровый цвет лица. Ну кто же знал, что тебя не было в этом самолете? Мне ведь сообщили, что ты погиб…

Да, кстати, а как дела в твоей фирме?

— Спасибо, дорогая, за участие. Там тоже все очень хорошо: они тоже получили известие о моей гибели, приняли на мое место другого человека и очень, очень им довольны. Так что у моей фирмы дела идут очень хорошо, только я к ней не имею больше никакого отношения.

— Ну не расстраивайся, дорогой, все будет о'кей. Хочешь, я познакомлю тебя с очень хорошим психоаналитиком? Он специализируется на людях с негативным отношением к действительности.

— Да, дорогая? Он специализируется на людях, которых по ошибке похоронили, которых вышибли с работы, у которых продали дом и все имущество и в довершение всего идиотка-жена вложила все деньги в дутую фирму и потеряла их все до последнего цента — именно такими людьми занимается твой знакомый психоаналитик?

— Наверное, дорогой, я точно не знаю. А теперь извини, я должна идти, у меня назначена встреча. Я и так уделила тебе очень много времени. Но это, конечно, мой христианский долг. Я должна была утешить тебя после всех неприятностей, которые ты перенес. Теперь, я уверена, все трудное позади и все у тебя будет о'кей!

Алекс расплатился и вышел из кафе. Он стоял на пороге и смотрел вдоль улицы — там далеко он видел свое будущее: у него не было работы, у него не было дома, у него не было семьи, у него не было денег, у него не было надежд, и в довершение всего в дешевом гостиничном номере его дожидалась разъяренная Оксана, которая рассчитывала оказаться в Штатах женой (пусть не сразу) процветающего, обеспеченного среднего американца, а вместо этого получила в свое распоряжение человека без настоящего и без будущего, без жилья и без средств — можно сказать, американского бомжа… То есть она снова вернулась туда, откуда сбежала двадцать дней назад, — на свалку.

Алекс представил себе все, что ему скажет его русская знакомая, не отличающаяся ангельским характером. Он увидел остановившийся у бензоколонки огромный сверкающий никелем грузовик и подошел к кабине водителя.

— Эй, приятель, куда едешь?

— В Оклахому, парень.

— Не возьмешь меня с собой? Мне как раз туда надо.

— Что, небось с бабой не поладил?

— Ну, друг, тебе надо частным детективом работать. Сразу меня расколол.

— Да у тебя все на роже написано. Ладно, залезай. Знаю, каково это…

Дверца захлопнулась, и грузовик повез незадачливого кладоискателя в Оклахому.