"Герой по вызову" - читать интересную книгу автора (Блок Лоуренс)

Лоуренс Блок Герой по вызову

Глава 1

В 14:30 чудесным октябрьским деньком я с мясом выдрал провод из висящего на стене телефонного аппарата.

На что Минна заметила:

— Эван, ты выдрал с мясом телефонный провод!

Я взглянул на нее. Минна — семилетняя девчушка, которая выглядит как литовское переиздание льюис-кэрроловской Алисы: белокурые локоны и огромные глазищи. Смотреть на нее — одно удовольствие. Но на сей раз, похоже, в моем взгляде было нечто такое, что она сразу поняла: наше мирное сосуществование временно приостановлено.

— Я пожалуй, схожу погуляю в парке, — произнесла она с опаской. — Вместе с Майки.

— Майки в школе!

— Нет, Эван, он остался дома. Сегодня же еврейский праздник.

Майки, урожденный Мигель, ни к какому вероисповеданию не принадлежал и посему был волен по своему выбору примыкать к любой церкви, чьи чада в тот или иной день пропускали школьные занятия по причине религиозного праздника. Я откликнулся каким-то едким замечанием по поводу Майки и неисповедимых путях к божественному просветлению. Минна поинтересовалась, нет ли у нас зачерствевшего хлеба покормить голубей, на что я ей сообщил, что не имею привычки следить за метаморфозами хлебо-булочных изделий Но все-таки ей удалось отыскать три куска, с виду не больно-то зачерствевших.

— Всего доброго! — важно произнесла она по-литовски. — Я прощаю твой невоздержанный темперамент и надеюсь, что к моему возвращению ты вновь обретешь способность вести нормальную беседу!

Она юркнула за дверь прежде, чем я успел швырнуть в нее ботинком. Минна всегда переходит на литовский, когда хочет произвести впечатление особы королевских кровей. У нее есть на то полное право. Будучи единственным ныне здравствующим потомком Миндаугаса — первого и последнего короля независимой Литвы, — она, понятное дело, является королевой в изгнании. Минна дала мне письменное обещание, что после восстановления литовской монархии сразу же сделает меня своим премьер-министром. Я храню ее меморандум в ящике стола вместе с облигациями царского займа и бумажными деньгами Конфедератов.

В общем, мне ничего не оставалось, как только тяжело вздохнуть. Когда Минна отправилась травить бедных голубков в парке, я опять вздохнул, взял отвертку, развинтил телефонный аппарат, потом снова его собрал и укрепил на стене. Все-таки есть сермяжная правда в том, чтобы изливать свой гнев на бессловесные бытовые приборы, особенно на те, которые легко поддаются ремонту.

На то, чтобы восстановить телефонную связь, у меня ушло, наверное, минут десять — ничто по сравнению с тем драгоценным временем, которого я в тот день лишился по милости этого черного монстрика. Он звонил не переставая с пяти утра. Поскольку я никогда не сплю, друзья и враги считают себя вправе тревожить меня в любое время суток. В тот день они как раз этим и занимались.

А я собирался засесть за написание диссертации о символике цвета в пейзажной лирике Уильяма Вордсворта, и если вы сочтете, что тема скучноватая, то уверяю вас: вы ни черта не смыслите ни в символике цвета, ни в поэзии Вордсворта. Не скажу, что я бы сам, находясь в здравом рассудке, по своей воле выбрал такую тему для диссертации, но по неизвестным мне причинам именно на ней остановила свой выбор мисс Карен Дитрих. Мисс Дитрих — школьная учительница из графства Саффолк, которой светило повышение зарплаты после защиты магистерской диссертации. Я же, в свою очередь, мог заработать тысячу баксов за написание для мисс Дитрих приемлемого научного текста объемом в двадцать тысяч слов, то есть каждое мое слово оценивалось по двадцати пяти центов, вне зависимости от вордсвортовской символики цвета.

Словом, в тот день мне надо было кровь из носу закончить эту чертову диссертацию, а телефон как назло не умокал ни на минуту. Сначала я дал Минне задание отвечать на звонки — что она вообще-то всегда делает с удовольствием и со знанием дела. Но в тот день ей это почему-то не удавалось. Минна свободно говорит по-литовски, по-латышски, по-английски, по-испански и по-французски, может хоть и с трудом изъясняться по-немецки и по-армянски, прошлым детом в Дублине она выучила несколько фраз на ирландском и вдобавок владеет ругательствами еще на дюжине других наречий мира. Короче говоря, телефон все утро звонил и звонил, а Минна то и дело снимала трубку, и какие-то уроды чего-то требовали от нее на польском, сербохорватском, итальянском и других языках, не входящих в круг ее лингвистических познаний.

Наконец мое терпение иссякло и я выдрал провод из черненького тельца этой мерзкой штуки. А Минна решила сменить обстановку на более спокойную. А потом и я сам успокоился и починил телефон. Ну, это вы уже и так знаете.

И тут оказалось, что я совершил одну из самых непростительных ошибок в моей жизни.

Почти час телефон стоически хранил молчание. Я вчитывался в Вордсворта и дубасил по клавишам пишущей машинки, а убаюкивающее безмолвие онемевшего телефона внушило мне обманчивую иллюзию безопасности. Но потом он затрезвонил, я снял трубку — и незнакомый голос произнес:

— Это мистер Таннер? Эван Таннер?

— Так точно!

— Мы с вами не знакомы.

— Неужели?

— Но мне нужно с вами поговорить!

— Неужели?

— Меня зовут Мириам Гурвиц.

— Здравствуйте, мисс Гурвиц!

— Миссис Гурвиц. Миссис Бенджамин Гурвиц.

— Здравствуйте, миссис Гурвиц!

— Он умер.

— Кто, простите?

— Бенджамин, пусть земля будет ему пухом! Я вдова.

— Сочувствую!

— Не стоит. В феврале будет уже восемь лет. Хотя нет, что это я… Девять лет! В феврале девять лет. Никогда не болел, работал всю жизнь, идеальный муж, пришел с работы домой, усталый, и вдруг как догоревшая свеча — бац и упал замертво. Сердце не выдержало…

Я поднес трубку к другому уху, чтобы миссис Гурвиц могла поделиться своим горем и с ним тоже. Но он вдруг умолкла. Я решил, что ее надо подбодрить.

— Эван Таннер слушает! — напомнил я.

— Знаю!

— Миссис Гурвиц, вы мне позвонили… Мне бы… мм… не хотелось показаться невежливым, но…

— Я звоню вам по поводу моей дочери.

Я звоню вам по поводу моей дочери. Есть, по-видимому, холостяки тридцати с лишним лет, которые способны выслушать подобную фразу без паники, но такие, как правило, носят розовые шелковые шорты-боксерки и выписывают журналы по физкультуре и фитнесу. У меня сразу возникло искушение повесить трубку.

— Моя дочь Дебора. Она в беде.

Моя дочь Дебора. Она в беде.

И я повесил трубку.

Дебора Гурвиц беременна, подумал я. Дебора Гурвиц беременна, а ее идиотка-мамаша решила, что Эван Майкл Таннер несет сугубо личную ответственность за физиологическое состояние Деборы, и пытается подойти к нему с меркой зятька. Или с меркой благородного отца семейства.

Я начал нервно бегать по комнате. Ну как, как, скажите на милость, эта Дебора Гурвиц умудрилась подзалететь? Почему она не принимала противозачаточные пилюли? Да у нее что, своей головы на плечах нет? А…

Минуточку!

У меня вообще нет знакомых девушек по имени Дебора Гурвиц!

Зазвонил телефон. Я снял трубку, и голос миссис Гурвиц известил меня, что нас разъединили. Я пустился втолковывать ей, что произошла какая-то ошибка и мы с ее дочерью даже не знакомы.

— Вы Эван Таннер?

— Да, но…

— Западная Сто седьмая улица в Манхэттене?

— Да, но…

— Вы с ней очень даже знакомы. И вы должны мне помочь! Я вдова, у меня никого нет на всем белом свете, мне не к кому обратиться! А вы…

— Но…

— Вы с ней знакомы. Может быть, вы просто не знаете ее настоящего имени. Ох уж эти молоденькие девочки! Вечно у них возникают всякие фантазии насчет имен. Помню, в шестнадцать лет мне вдруг взбрело в голову, что Мириам — это не то! И я стала называть себя Мими. Ха!

— Но ваша дочь…

— Федра — так она теперь себя именует!

— Фе… дра Харроу! — медленно прошептал я.

— Ну вот, видите! Вы с ней знакомы!

— Федра Харроу!

— Что им только ни взбредет в голову! Она сменила и имя и фамилию: Дебору — на Федру, а Гурвиц — на…

— Миссис Гурвиц, — начал я.

— Да?

— Миссис Гурвиц, мне кажется, вы ошиблись! — Я сделал глубокий вздох. — Если Федра… то есть Дебора… если она беременна, то мне кажется… это невозможно!

— Что вы такое говорите?

— Я говорю, что если дело обстоит так, как вы мне только что сообщили, то не лучше ли вам обратить свой взор на Восток и не понаблюдать на небесах восход новой звезды? Потому что…

— А кто сказал, что она беременна?

— Вы сказали!

— Я сказала, что она в беде!

— А! — Тут до меня дошло. — Ну да, именно так вы и сказали.

— Ей, видите ли, не нравилось ее имя, и она решила его сменить. Ей не нравилось жить на родине — и она отправилась за океан. Одному Богу известно, чем она там занималась. Она мне писала, писала, но вдруг письма перестали приходить. А потом я получила эту открытку. Мистер Таннер, позвольте мне быть с вами откровенной. Я опасаюсь за ее жизнь. Мистер Таннер, позвольте вам сказать…

Я не повесил трубку. Я сказал:

— Миссис Гурвиц, мне кажется, это не телефонный разговор!

— Почему?

— Мой телефон прослушивается.

— Боже ж ты мой!

Я отметил, что она чересчур эмоционально отреагировала на мое сообщение. Если твой собеседник является подрывным элементом и членом подпольной организации, ставящей своей целью насильственное свержение законного правительства в той или иной стране, то он твердо придерживается презумпции всеобщего прослушивания телефонов, поелику обратное не доказано. Так, Центральное разведывательное управление США постоянно держит мой телефон на прослушке, а Федеральное бюро расследований США читает все мою корреспонденцию. Или наоборот. Не помню точно.

— Нам надо встретиться, — предложила миссис Гурвиц.

— Вообще-то я занят…

— Речь идет о жизни и смерти!

— Мм… видите ли… я сейчас пишу диссертацию… и…

— Вы знаете, где я живу, Таннер?

— Нет.

— В Мамаронеке. Вы знаете Мамаронек?

— Ну, в общем…

Она продиктовала мне адрес. Но я не удосужился его записать.

— Приезжайте ко мне. Я покажу вам письма. Жду вас с нетерпением!

Она повесила трубку, и через несколько минут я сделал то же самое.


— Я еще ни разу не ездила на поезде! — обявила Минна. Сквозь неимоверно грязное вагонное стекло она пыталась разглядеть неимоверно грязные кварталы Восточного Бронкса, мимо которых мы проезжали. — Спасибо, что взял меня с собой, Эван. Очень красивый поезд!

Вообще-то поезд был ужасный: междугородняя электричка Нью-Йорк-Нью-Хэвен-Хартфорд, которая в начале шестого вечера отправилась с Центрального вокзала и на которую спустя несколько минут мы с Минной сели на остановке «125-я улица». До Мамаронека ехать было недолго — ну, не очень-то недолго, строго говоря.

Вообще-то я вовсе не планировал сесть именно на этот — или какой-либо другой — поезд. По причине отсутствия таких планов я и не стал записывать продиктованный мне миссис Гурвиц адрес. Судя по состоявшемуся телефонному разговору, эта миссис Гурвиц была не подарок, а уж при личной встрече могла оказаться и того хуже. Даже если Федра и попала в беду — Бог свидетель: девчонка этого заслуживала! — я не сомневался, что она отлично сумеет выпутаться сама. Мамочки вроде миссис Гурвиц вечно волнуются по поводу дочек вроде Федры и у них, как правило, есть все основания для волнений, но когда эти мамочки пытаются спасти ситуацию, они только все портят.

— Что-то я не вижу зверей! — пожаловалась Минна.

— А тут их и не должно быть. Это же Бронкс.

— А я думала, мы едем в зоопарк Бронкса!

У Минны неутолимая страсть к зоопаркам. Я дал ей краткий очерк географии Бронкса. Но не думаю, что она меня слушала внимательно, потому что стала взахлеб вспоминать, как они с Китти Базерьян ходили в Бронксский зоопарк, и как в прошлом году Арлетт Сазерак водила ее в зоопарк в Дублине, и как она несколько раз ходила с Федрой в детский зоосад в Центральном парке. У Минны потрясающий дар склонять самых разных людей к подобным экскурсиям. Подозреваю, что она считает, будто я завожу романы с девушками исключительно для того, чтобы подарить ей новую спутницу для походов в зоопарк.

Я закрыл глаза и стал думать о Уильяме Вордсворте — этого удовольствия я был лишен с того момента, как мне позвонила миссис Гурвиц. Дело в том, что добрых два часа я пялился в белый лист бумаги, заправленный в каретку моей пишущей машинки, и размышлял о Федре. Я все уговаривал себя, что беспокоиться мне не о чем и что во всяком случае я совершенно бессилен что-либо сделать. Но факт оставался фактом: если я и был бессилен что-либо сделать, так это писать этот чертову диссертацию, потому что мой мозг был занят мыслями о возможном местонахождении восемнадцатилетней обладательницы потрясающего тела, неподходящего имени и незыблемой девственности.

Федра Харроу. Она вошла в мою жизнь — или я в ее — на приеме, устроенном общественным комитетом «Мусор для Греции». Тогда, в феврале, в нью-йоркском пейзаже преобладали Гималаи неубранного мусора, тонны и тонны бытовых отходов валялись на улицах и площадях, и начало уборки мусора впрямую зависело от исхода забастовки городских мусорщиков. В Нью-Йорке вечно кто-то бастует. В тот раз наступила очередь мусорщиков. Город почти утонул в картофельных очистках и смятых пластиковых стаканчиках, и полчища крыс выбрались из подвалов на улицы. Между прочим, хорошенькая иллюстрация к нынешнему состоянию Нью-Йорка: забастовка продолжалась уже три дня, когда горожане наконец-то обратили внимание на уличную антисанитарию…

Короче говоря, группа уважаемых греко-американцев, включая одну киноактрису и двенадцать рестораторов, озаботилась инициативой создания комитета «Мусор для Греции». Эта кампания мыслилась как действенная альтернатива конкурирующим гуманитарным движениям: уплатив пять долларов, любой человек мог отправить транспортным самолетом в Афины десять фунтов нью-йоркского мусора, тем самым внеся свой вклад одновременно в очищение города и в борьбу с греческой военной хунтой.

Так вот. Через десять дней забастовка благополучно завершилась, причем упомянутые выше транспортные самолеты так и не оторвались от земли (чего нельзя сказать про мусор, который в конце концов вывезли). Да и вряд ли что-нибудь из этой затеи вообще могло получиться. Хотя нет, кое-что вышло: главным итогом этого мероприятия стало появление в газете небольшой заметки — крохотной, если говорить объективно. Но инициативная группа все же сохранила esprit de corps* и в предпасхальную ночь устроила большой прием по случаю окончания зимы. Прием прошел на ура. Нью-йоркское отделение Панэллинского общества дружбы присутствовало в полном составе, основатели комитета обчистили закрома своих ресторанов, обеспечив гостям горы снеди и моря вина. Там подавались барашки, жаренные на вертеле, на решетке и на угольях, пловы с кедровыми орешками и смородиной, ароматная нуга из жженного меда с лесными орехами. И вино…

Боже, вино там лилось рекой! Бочонки красного, белого и розового вина выкатывались к каждой перемене блюда, к каждому пламенному выступлению очередного оратора, к песням, которые исполняли Георгий Паппас и Ставрос Мелхос, аккомпанируя себе на миниатюрной гитаре и медных цимбалах, и к пляскам Китти Базерьян, которая каждым своим страстным телодвижением славила борьбу за свободу Эллады (и секса).

Федра Харроу. Она стояла в уголке сводчатого пиршественного зала и пила рецину из пивной кружки. Волосы сияющим темно-каштановым водопадом низвергались по ее спине, почти достигая талии, такой тоненькой, что, казалось, ее можно обхватить двумя пальцами — чего определенно нельзя было проделать с прочими частями ее тела. Ниже талии помещалась то ли коротенькая миниюбка, то ли широкий кушак. Ее ноги росли оттуда, где сия деталь туалета заканчивалась. Туго обтянутые зелеными лосинами, длинные-предлинные бедра и икры плавно переходили в ступни, обутые в зеленые замшевые шлепанцы с задранным носами — вроде тех, в которых щеголяют сказочные эльфы. Ее свитер был скроен так, чтобы свободно облегать торс владелицы, но дизайнер явно не подозревал о прелестях Федры: этот свитер сидел на ней в обтяжку, словно закрытый купальник.

Едва приметив эту девушку, я уже не спускал с нее глаз до тех пор, пока она наконец не взглянула на меня. Наши взгляды встретились — и сцепились как крючок и петелька. Я подошел к ней. Она подала мне свою кружку с вином. Я отпил, потом отпила она. И мы заглянули друг другу в глаза. Ее огромные миндалевидные глаза были цвета ее волос. Мои — так, ничего особенного.

— Эван Таннер, — представился я. — А вы персонаж античных мифов и легенд.

— Федра.

— Ах Федра! — кивнул я. — Сестра Ариадны, невеста Тезея. Ты смог поразить Минотавра? Приди же в мои объятья, о, сияющий отрок!

— Какой докучливый день! — подхватила Федра.

— Неужели вы сможете убить себя от любви к Ипполиту? Он же просто ветреный мальчишка и едва ли стоит вашего вниманья. Вы верите в любовь с первого взгляда?

— А также со второго и с третьего.

— Федра. Настает Светлая Пасха. Федра прогнала зиму. То была зима треноги нашей… А, вот вы и засмеялись — в этом и заключен истинный смысл Пасхи. Возрождение мира, Христос восстал из мертвых, живительный сок побежал по деревьям. А вы знаете, что буквально в пяти кварталах отсюда праздник Пасхи празднуют как полагается? Там находится русский православный храм, где праздник Пасхи проходит с особой торжественностью. Все поют, славят Господа, радуются. Пойдем, моя Федра. Здесь праздник уже на излете! (что было чистейшей ложью: после нашего ухода греки пили, пели и плясали еще часов пять). Мы как раз успеем к всенощной литургии. Я люблю тебя, ты же знаешь…

Служба в русской церкви — зрелище необыкновенное. Литургия еще была в полном разгаре, когда мы ушли из храма часа в два ночи. Мы сели в забегаловке на 14-й улице, заказали кофе и стали пожирать друг друга глазами. Я поинтересовался у Федры, откуда она родом и где живет. Она процитировала древнего поэта: «Пришла как вода, уйду как ветер». И, уже совершенно конкретно, добавила, что сейчас у нее нет крыши над головой. Она жила в коммуне хиппи на Восточной 10-й улице, но как раз в тот самый вечер съехала от них. Хиппи все время торчали под наркотой, никто ни фига не делал — и ей это обрыдло.

— Переезжай ко мне, — предложил я.

— Хорошо.

— Живи со мной и будь моей любимой! — пропел я.

— Ладно.

Всю дорогу в такси от Южного Ист-Сайда до Северного Ист-Сайда ее головка покоилась у меня на плече.

— Я должна тебе кое-что сказать. Я Федра Харроу. Мне восемнадцать лет.

— Вдвое моложе меня! Ты веришь в нумерологию? По-моему, тайный смысл тут просто поразительный…

— Я девственница.

— Это необычно.

— Знаю.

— Мм…

Я почувствовал ее ладонь на своей руке.

— Я ничего не имею против секса, я не фригидная, не лесбиянка или что-то такое… Но я не люблю, когда меня пытаются соблазнить или уговорить. Все мужчины только этого и добиваются…

— В это несложно поверить!

— … но я хочу не этого. Не сейчас. Я хочу повидать мир. Я хочу дойти до всего своим умом, я хочу повзрослеть. Ой, что-то я разболталась. Стоит мне много выпить, как я начинаю много болтать… Но я хочу, чтобы ты понял. Я готова быть с тобой, жить с тобой, если ты этого сам хочешь. Но мы не будем заниматься любовью.

В тот момент, когда Федра выпалила эту маленькую речь, меня больше всего занимала мысль: а она сама верит в то, что говорит? Я-то не поверил. Если хотите знать, я даже не поверил, что она девственница! Мне всегда казалось, что девственница — это что-то такое из области мифологии или палеонтологии. В моем понимании девственница — это семилетняя девчушка, которая бегает проворнее своего старшего брата.

Словом, по дороге домой я предвкушал, как мы продолжим совместное празднество, посвященное приходу весны. Я превращу свою холостяцкую кушетку в двуспальную кровать, заключу эту удивительную юную красотку в свои объятья — ну а дальше можете дополнить эту дивную картину любыми смачными подробностями по своему разумению.

Но даже самые тщательно выверенные планы не всегда поддаются практической реализации. План «Федра», во всяком случае, провалился. Оказавшись у себя в квартире, я с ужасом обнаружил, что он не лгала мне. Федра и впрямь оказалась девственницей и имела намерение остаться в этой касте на протяжении обозримого будущего. Она изъявила готовность спать со мной в одной постели с тем пониманием, что мы будем делить пространство моей кровати чисто платоническим образом и что она отвергнет любое мое посягательство сексуального свойства.

Словом, я разложил свою кушетку и превратил ее в двуспальное ложе, как и было задумано, уложил гостью спать, а сам отправился на кухню, сварил себе кофе и стал хватить одну книгу за другой. Глаза различали буквы, которые мозг отказывался связывать в слова и фразы. Просто она сейчас не в настроении, заверял я себя, или у нее этот самый ежемесячный недуг. Это пройдет.

Ни черта не прошло. Федра прожила в моей квартире около месяца, который стал самым мучительным месяцем в моей жизни. Во всем остальном о такой гостье в доме можно было только мечтать. Она развлекала меня, когда мне становилось скучно, не приставала, когда мне требовались тишина и покой, охотно хлопотала у плиты и ходила за покупками, да и для Минны стала закадычной подружкой. Если бы удовольствие, которое доставляла мне Федра, имело чисто сексуальную природу, я бы быстренько постарался от нее избавиться. Если же, с другой стороны, она бы не была настолько привлекательной и желанной, я вполне бы смог свыкнуться с тем, что наши отношения были «как у братика и сестренки», которые ей хотелось сохранить и впредь. Если у вас отсутствует комплекс насильника, то вы воспринимаете сексуальное влечение как в основе своей взаимное чувство. Похоть не может долго оставаться улицей с односторонним движением.

По крайней мере, мне так всегда казалось. А теперь нет. С каждым днем я все больше и больше хотел эту сучку-монашку, и с каждым днем становилось все очевиднее, что эта Федра не про меня… Самоочевидное умозаключение — что мне следует найти другую особь женского пола с более реалистичным взглядом на мир и секс — срабатывало в теории лучше, чем на практике. Я же не был, увы мне и ах, желторотым юнцом, которому достаточно абы как удовлетворить раздухарившуюся похоть. Существует масса способов уладить эту острую проблему, но только не в моем случае. Когда у влечения есть определенный объект, его не обманешь никакими подменами. В этих подменах не больше смысла, чем в предложении буханки хлеба умирающему от жажды.

Так продолжалось двадцать четыре часа каждый день в течение месяца, и если вы сейчас подумали, что от этого можно сойти с ума, то, видимо, вы наконец-то начали постигать весь кошмар моего положения. После нашей первой ночи Федра переехала в комнату к Минни и стала спать с ней в одной кровати, так что по крайней мере я уже не подвергал себя мукам, глядя на нее спящую. Но тем не менее само ее ночное присутствие наполняло всю мою квартиру каким-то особым эфиром, отчего у меня мутился рассудок.

Но я даже не мог заговорить об этом с Федрой, не то что попытаться объясниться. Любая беседа на эту тему только обостряла мое неудовлетворенную похоть и ее чувство вины, но от этого наша тупиковая ситуация отнюдь не приближалась к своему логическому разрешению.

— Так нельзя, — говорила она. — Я не могу здесь больше находиться, Эван. Ты так хорошо ко мне относишься, и с моей стороны это просто нечестно. Я съеду.

Но я начинал уговаривать ее остаться. Я боялся, что когда она уедет, я ее потеряю. Рано или поздно, думал я, либо она капитулирует, либо я перестану ее хотеть. Но не происходило ни того, ни другого. Наоборот, я был похож на раненного в ногу солдата, которому суждено всю оставшуюся жизнь хромать, лишь на время забывая о боли.

Ну что за черт! Я хотел ее, но она была недоступна. К концу месяца я просто привык к такому положению вещей. И вдруг в один прекрасный день Федра заявила мне, что нам надо расстаться, потому что она уезжает из Нью-Йорка. Она и сама толком не знала, куда. Я ощутил одновременно чувство утраты и свободы. Она же вдвое моложе меня, говорил я себе, она безнадежная неврастеничка, и ее невроз, похоже, заразен, и как я ни люблю ее, пора бы от нее избавиться! Итак, она уехала, квартира на время опустела, но потом пустоты вновь как не бывало. Ее ненадолго заполнила девушка по имени Соня.

И вот теперь середина октября — единственного месяца в году, когда в Нью-Йорке можно жить. Воздух становится чистым и прозрачным, ветер дует в сторону океана и уносит прочь городской смрад, и в ясные дни небо приобретает лазурный оттенок. Весна была дождливой, лето душным, и судя по всему, зима обещала быть как всегда отвратной, но нынешний октябрь был именно таким, каким он и привиделся авторам шлягера «Осень в Нью-Йорке». Я целый год ждал именно такого вот нью-йоркского октября…

Но не тут-то было. Неделя еще не успела закончиться, как я уже очутился по другую сторону Атлантики.