"Операция «Зомби»" - читать интересную книгу автора (Черкасов Дмитрий)

1

Лето 1983 года, как и 1978-го, выдалось жарким во всех отношениях. По стране твердым уверенным шагом маршировал новый порядок. Перестали удивлять дневные облавы в кинотеатрах, ставившие целью выявить тунеядцев и «сачков». Вошли в привычку засады у пивных ларьков и в винных магазинах. Трясли трущобы и «малины», притоны и рынки, магазины и базы, заводы и фабрики, мелкие конторы и крупные организации, райкомы и горкомы. Короче, трясли всех от мала до велика, наводя порядок после брежневского бардака.

В большинстве своем простой народ это приветствовал. Он еще не знал, что такое свобода, но и то, что творилось при Брежневе, его уже не устраивало. Народ устал жить в застое, устал чего-то ждать в необозримом будущем. А тут перемены были налицо. В первые же месяцы правления Андропова на прилавках магазинов стали появляться «дефициты», и за них не нужно было переплачивать, утратил смысл блат. Ударили по пьянству, наркомании, тунеядству. Укрепилась дисциплина на всех уровнях социальной лестницы.

А что надо простому советскому гражданину? Спокойствие на день сегодняшний, вера в день завтрашний, полные прилавки в магазинах да твердые цены.

Многие еще помнили сталинское время, а те, кто не мог его помнить, знали по рассказам старших о «прекрасном времени чистоты и порядка» и успели уже соскучиться по твердой хозяйской руке.


* * *

Годы оказались не властны над доктором наук Еленой Николаевной Бережной. Она была потрясающе красива, и, как и пять лет назад, мужчины, и женатые, и холостые, сходили с ума от ее фигуры, стройных ножек, пышных рыжих волос, высокой груди и обезоруживающих доверчивых глаз.

За время, прошедшее после трагической смерти профессора Никифорова, Елена одинаково хорошо научилась как подчиняться сама, так и подчинять других. Она научилась быть сильной и слабой, мудрой и по-детски наивной.

В любви она всегда исповедовала свободные взгляды, однако никто из местных представителей сильного пола так и не завоевал ее сердца. Да и с замужеством у нее както не получалось.

…В лаборатории стояла полная тишина, и лишь изредка брякали колбы и пробирки в руках лаборанток. Затрещал телефон. Ассистентка сняла трубку:

- Елена Николаевна, вас…

Выслушав говорившего, Бережная направилась к выходу:

- Девочки, закончите без меня. Вызывают наверх. - И она ткнула пальцем вниз.

Секретарь директора с вежливой улыбкой открыла дверь:

- Проходите, пожалуйста, вас ждут.

Елена вошла в кабинет. Директор был не один: за столом напротив восседал человек в штатском, среднего телосложения, темноволосый, с красивыми чертами немного самодовольного лица.

Что-то в облике этого человека показалось ей очень знакомым, но Бережная не смогла вспомнить, где видела его раньше.

Между тем директор подошел к ней и представил:

- Краса и гордость нашего института - Елена Николаевна Бережная. А это товарищ из Комитета государственной безопасности.

Товарищ встал и вежливо поклонился:

- Петр Александрович Саблин.

- Очень приятно, - кивнула она в ответ. - Чему обязана таким вниманием к моей скромной персоне?

Петр Александрович улыбнулся:

- Скромные нас не интересуют…

Он красноречиво посмотрел на директора и тот, якобы вспомнив о неотложном деле, извинился и вышел из кабинета. Бережная и Саблин сели за стол.

- Вы знаете, - начал Петр Александрович, - я, честно говоря, представлял вас несколько иначе и приятно удивлен, увидев такую обаятельную и красивую женщину. К сожалению, ум и красота очень редко уживаются в одном человеке, но вы - очаровательное исключение.

- Неужели в моем личном деле нет фотографии?

- Ну-у, - Саблин развел руками, - разве маленькая фотокарточка может дать истинное представление о женщине?

Елена улыбнулась

- У вас там, в КГБ, все такие галантные кавалеры?

- В присутствии такой женщины любой им станет. - Комитетчик еще раз вежливо поклонился.

- Простите, Петр Александрович, - неожиданно спросила Бережная, - не сочтите это за бестактность, но мы раньше нигде не встречались? Ваше лицо мне знакомо.

- Увы! - соврал Саблин. - Эту минуту я бы запомнил на всю жизнь. Ну что, начнем?

- Смотря что… - ответила Елена, едва заметно усмехнувшись. Несмотря на приятное начало разговор ее чем-то настораживал.

«Ах ты, кокетка! Жалко отпускать тебя из Москвы», - подумал Петр Александрович, а вслух произнес:

- Пока начнем лишь беседу, уважаемая Елена Николаевна. И прежде всего хочу вас предупредить, что независимо от принятого решения наш разговор должен остаться между нами.

- Не волнуйтесь, мне об этом говорят с тех пор, как я связалась с вами.

Комитетчик принял деловой вид и продолжил:

- Мы вас хорошо знаем. Знаем все разработки и высоко ценим ваш вклад в советскую науку. Вы единственная у нас в стране и за рубежом так далеко ушли в исследованиях данной области… Мы хотим предложить вам особую работу: сроки не ограничены, разработки - на ваше усмотрение, материалы любые и в любом количестве, по любому вашему запросу тут же будет даваться информация, как союзная, так и зарубежная. Лаборатория оснащена по последнему слову техники. Кроме того, двойная зарплата, а точнее, два оклада старшего лейтенанта Советской армии. Плюс полное гособеспечение. Проживать будете в Академгородке в однокомнатной квартире со всеми удобствами. Правда, объект закрытый и находится под Горьким, но московская прописка, квартира и машина у вас остаются.

Елена усмехнулась:

- Позвольте, во-первых, почему у меня будет офицерская зарплата? А во-вторых, я и так уже работаю на вас.

- На кашу Родину, - поправил Саблин. - В этом НИИ вы работаете не так продуктивно, как нам хотелось бы, но это не ваша вина. К тому же вы сами доложили руководству, что вам необходимы новые масштабы. Что же касается офицерского оклада, то вам, дорогая Елена Николаевна, придется на некоторое время надеть лейтенантскую форму. Это связано с местными особенностями.

- Ого, вы меня, кажется, заинтриговали.

Оба рассмеялись.

- Такая у меня работа. Я, конечно, не требую немедленного ответа. Подумайте хорошенько, взвесьте все «за» и «против», свои возможности, а завтра мы снова встретимся. Договорились?

- Договорились.

Выйдя от директора, Бережная прошла в оранжерею, углубилась в самый дальний и укромный уголок и, сев на скамеечку, задумалась.

Она жила одна. Отец умер от рака, когда ей было всего два года. Мать пережила отца на пять лет. Из Ленинграда маленькую Лену забрала к себе в Вологду бабка, у которой она и прожила вплоть до окончания школы.

Затем московский мединститут, работа на кафедре, аспирантура. Потом товарищи из Комитета госбезопасности предложили Лене новую тему в лаборатории профессора Никифорова, и с тех пор ее судьба нераздельно связана с этой всемогущей организацией…

Бережная прекрасно понимала, что разговор в кабинете директора - всего лишь формальность и наверху давно уже все решено. Конечно, можно отказаться, но что она при этом выиграет? После уговоров «по-хорошему» ее начнут зажимать, урезать финансирование и в конце концов отыщут уйму причин для сокращения отдела.

«Эти ребята не привыкли получать отказ, и, судя по тому, как они меня торопят, дело серьезное. Они все равно не отстанут. Раз уж назвалась в свое время груздем - полезай в кузов. Интересно, что за новые темы они хотят всучить? Меня от старых-то уже тошнит».

Неожиданно для себя Елена вспомнила, как вскоре после гибели Никифорова ее перевели из лаборатории Саржева в лабораторию профессора Озерова, вспомнила и свои первые впечатления от встречи. Она была готова к предстоящей работе чисто теоретически, но на практике все оказалось намного ужаснее.

Они тогда остались вдвоем в лаборатории, и Озеров, видя подавленное состояние новой сотрудницы, стал объяснять ей всю необходимость их работы. Он все понимал и боялся за Елену по-отечески, оберегая ее от необдуманных поступков.

- Я, конечно, тебя понимаю, - сказал профессор. - Но, поверь, это скоро пройдет. То, что мы здесь делаем, необходимо нашей стране. Пока все спокойно, всегда найдутся моралисты, кричащие во все горло о правах человека. Если случится что-нибудь страшное, понадобятся наши знания, и если мы не сможем их дать - люди спросят именно с нас, потративших на исследования народные деньги. Никто тогда не вспомнит про мораль, а самые ярые моралисты возглавят возмущенную толпу.

Елена не могла согласиться с профессором.

Хотя он и приводил множество доводов в защиту исследований, но сам эти доводы принимал только умом. Сердце же восставало против варварства и жестокости, так как по натуре своей Озеров был против любого насилия, и если прибегал к нему, то лишь в исключительных случаях, когда ничего другого просто не оставалось. В душе он был полностью на стороне Бережной, но что он мог сделать? Озеров молчал, как молчали многие в этой стране, прекрасно понимая, что их голоса никто не услышит, кроме, пожалуй, всемогущего КГБ.

- Успокойся, дочка, - улыбнулся профессор. - Ты мне скажешь, что опыты над людьми запрещены и бесчеловечны, но у нас везде в той или иной степени они проводятся. Мы замечаем лишь единичные и лежащие на поверхности случаи, а как быть с менее заметными, когда задействованы десятки тысяч, миллионы людей? Почему их никто не замечает? Не потому ли, что они массовые? Учителя испытывают методики обучения на миллионах детей, калеча их души и будущее. Врачи испытывают и проверяют новые препараты на больных, лишь приблизительно представляя последствия. Ученые подкидывают идейки, от которых потом вымирают целые города или районы. Политики ввергают огромные страны и народы в такие ужасные испытания, по сравнению с которыми наша лаборатория - просто детская игрушка…

- Игорь Михайлович, не надо собственные грехи прикрывать чужими. Если все люди на Земле начнут творить зло, ссылаясь на то, что кто-то делает еще хуже, мы все погибнем, человечество погрязнет в жестокости, лжи, насилии, в собственной крови…

- Я с тобой совершенно согласен, но ты меня не правильно поняла. Я битый час пытаюсь объяснить тебе, что мы-то и являемся спасением человечества, ибо создаем противоядие от всей той заразы, что обрушилась на людей за последние сто лет.

- Да как вы не понимаете, - не унималась Елена, - что заботиться о человечестве надо созидая, а не уничтожая.

Профессор вскочил с кресла и заходил из угла в угол в сильном волнении.

- Это ты не можешь понять, что мы всего-навсего приводим справедливый приговор суда в исполнение и что наши подопытные - не простые люди, а страшные убийцы и насильники, которым и в аду места нет. Пускай хоть напоследок принесут пользу человечеству, раз уж принесли столько горя.

- Я вообще-то шла работать в институт, а не в камеру смертников.

- Человек рождается в муках, - продолжал Озеров, не обратив внимания на ее реплику. - Он всю жизнь несет этот крест, да и жизнь наша, как мне кажется, изначально запланирована на одни лишь испытания. Все мы - мученики и мучители - обречены вечно терзать друг друга физически или морально, и неизвестно еще, что лучше. Ты думаешь, такая лаборатория только у нас, а за бугром их нет? Да и у нас она не единственная. Есть еще несколько колоссальных по масштабу…

- Что вы имеете в виду?

Профессор не ответил. Лишь несколько лет спустя, бывая в командировках в Челябинске, на Новой Земле, в Семипалатинске, Лена поняла, о чем говорил Озеров. Она поняла, что это за колоссальные лаборатории, в тысячу раз большие по площади и количеству людей, вовлеченных в эти страшные опыты и виновных лишь в том, что испокон веков живут на земле, выбранной высокими дядями под испытательные полигоны.

Постепенно Елена осознала, что она лишь песчинка в этом бескрайнем океане насилия и жестокости, именуемом человеческой жизнью. Она смирилась с тем, что лаборатория нужна и своевременна. Ну а то, что в качестве подопытного материала использовались люди, так это не вина ученых.

Елена была продуктом советского воспитания, верила в незыблемость принципов коммунизма, в счастливое будущее, хотя и видела окружающую действительность. Но иногда она срывалась чисто по-женски, воспринимая все не умом, а сердцем, давая полную волю эмоциям. Тогда никакие уговоры, приказы, ласки не могли изменить ее решения. Часто она от этого страдала, но, оправившись, благодаря своему обаянию и сильному характеру снова брала верх над ситуацией.

И все-таки Система приручила ее, как приручила подавляющее большинство населения страны. Бережная твердо уяснила одну истину: плевать против ветра - себе дороже. Да и что она могла противопоставить холодному и беспощадному слову «НАДО» - любовь к ближнему, гуманизм и милосердие? Но почему-то об этих понятиях забывают, когда речь заходит о государственных интересах.

И лишь единственное, что хоть как-то успокаивало совесть Елены, - ее новая собственная тема, имеющая важное значение для практической медицины. Она знала, что материалы ее опытов помогают сохранить сотни человеческих жизней.


* * *

Елена сдала дела в лаборатории, и ее направили в пункт переподготовки. Там с ней проводили беседы об особенностях будущей работы, различными тестами проверяли психику, приверженность принципам коммунизма и общее состояние здоровья.

Кроме того, ей пришлось усиленно изучать Устав строевой службы ВС. Лене выдали форму лейтенанта связи, и когда, подшив ее по фигуре и донельзя укоротив юбку, она выходила на плац, офицеры штабелями падали к ее ногам. Мужественные сердца таяли от женского очарования, и сослуживцы долго еще вспоминали прелестные ножки и высокую грудь бравого лейтенанта.