"Империя сердца" - читать интересную книгу автора (Крейг Джэсмин)

Джэсмин Крейг Империя сердца

ПРОЛОГ

Афганистан, июнь 1875 года

На расстоянии двадцати миль от Кабула мисс Люсинда Ларкин окончательно поняла, что органически не выносит верблюдов. Их мерзкий запах, отвратительный нрав и покачивающуюся походку, казалось, имевшую лишь одну цель — вызывать тошноту даже у самых выносливых английских желудков. Судя по скорости, с какой двигался караван, понадобится не меньше двух дней, чтобы добраться до древнего укрепленного города Джелалабада.

Люси сомневалась, что выдержит еще сорок восемь часов столь тесного общения со своим верблюдом. Они с Вельзевулом каких-нибудь пять часов вместе, а горло от грязи и пыли дерет, не говоря уже о филейных частях, всячески выражающих свой протест против подобного грубого обращения.

Теперь ей стали понятны злорадные насмешливые искорки в глазах эмира, когда он предложил британской торговой делегации заменить усталых лошадей на сильных и сытых верблюдов. Положение эмира Шерали в Афганистане было крайне шатким, он держался на троне исключительно благодаря английскому правительству; однако Люси подозревала, что честное обращение с союзниками не самая отличительная черта правителя. Люси готова была голову дать на отсечение, что эти его верблюды захромают все, как один, еще до того, как торговая делегация доберется до британской Индии.

В отличие от ее дорогого отца, который, без сомнения, и в самом дьяволе отыскал бы достоинства, Люси смотрела на окружающий мир с неподобающим для молодой девушки оттенком цинизма. По мнению леди Маргарет, ее мачехи, подобное отношение к жизни шло одним из первых пунктов в длинном списке причин, из-за которых Люси в двадцать один год все еще была не замужем.

— Моя дорогая Люси, — повторяла с многострадальным вздохом леди Маргарет. — Английские леди должны не замечать маленьких слабостей своих друзей, особенно мужского пола. Будьте так добры, запомните, что леди не должна быть остроумной, особенно за обеденным столом.

«Интересно, — подумала Люси, — неужели только собственный цинизм заставил ее отнестись к приторному гостеприимству эмира с таким сомнением. Советники отца, люди весьма многоопытные в восточных делах, пришли в восторг, когда Шерали безропотно подписал торговое соглашение. Они не видели ничего подозрительного в желании эмира угодить английским гостям. Только одна Люси не верила всем этим кланяющимся слугам и улыбающимся чиновникам, за их слащавыми физиономиями ей чудилось предательство. Чувство недоверия не исчезло и продолжало расти даже после того, как делегация покинула Кабул, осыпаемая лепестками роз и наилучшими пожеланиями. Коварный старый эмир что-то замыслил, девушка была в этом уверена. Хорошо бы, если бы злой умысел заключался лишь в том, что норовистых лошадей заменили шелудивыми верблюдами.

Ее верблюд громко рыгнул, потом наклонил голову и принялся жевать собственное колено, не обращая ни малейшего внимания на шедших позади собратьев, в рядах которых его поведение вызвало некоторое смятение. С похвальным самообладанием Люси преодолела порыв высказать этой скотине все, что она думает о его нраве и о его хозяине, а также свои предположения о его будущем. Минуты через две-три, под аккомпанемент негодующих криков погонщиков, ей удалось убедить Вельзевула в том, что ему надо идти вперед спокойным размеренным шагом подобно его собратьям. Раздраженная, обливающаяся потом Люси недоумевала, почему, черт побери, она не осталась дома и не сидит сейчас с вышиванием в руках на мягком диване, как любая уважающая себя английская леди. Ответ ей, конечно же, был известен — все дело было в отце.

Словно услышав ее мысли, сэр Питер Ларкин, глава торговой делегации, величественно подъехал к Люси на верблюде.

— Дорогая, подошло время завтрака, — обратился он к дочери, улыбаясь.

— Благодарю Бога за эту милость!

Глаза сэра Питера весело сверкнули.

— Неужели моя бесстрашная Люси вынуждена признать, что не в силах укротить этого скакуна?

— Верблюд — не лошадь, — сердито ответила она. — Это орудие жесточайшей пытки, которую придумал изощренный восточный ум, чтобы терзать наивных, доверчивых европейцев.

Сэр Питер рассмеялся.

— Ах, Люси, солнышко мое, забудь на время о своем верблюде. Вдохни свежий воздух, погляди на эти горы и их сверкающие от снега вершины! Послушай, как мелодично журчит речушка, бегущая по склону! Можно ли обращать внимание на незначительные неудобства, когда вокруг нас подобное великолепие?

— Дорогой папочка, еще как можно!

Он только усмехнулся в ответ, потом сложил руки ковшиком и на чудовищном пушту громко приказал остановиться.

Хотя погонщики верблюдов славились столь же сварливым нравом, что и их подопечные, безмерное отцовское обаяние, как всегда, сработало: погонщики немедленно принялись за решение трудной и неблагодарной задачи — заставить верблюдов остановиться и встать на колени, дабы пассажиры могли сойти на землю.

Люси с нежностью наблюдала, как ее крупный, рослый отец слезает с верблюда. К горлу у нее подкатил комок, когда она увидела, как отец с поспешностью начал предлагать помощь своим спутникам — переводчикам, проводникам и многочисленным прихлебателям делегации.

«Отец такой хороший, — подумала Люси, — такой добрый». Преуспевающие промышленники во всеуслышание трезвонят о своем служении обществу, но сэр Питер никогда не тратил время на рассказы о собственной щедрости. Просто четыре года назад он продал свое весьма солидное и доходное дело и отправился в Индию. С тех пор половину своего времени он занимался строительством школ и больниц в отдаленных пограничных районах. Люси восхищалась энергией и деловитостью сэра Питера и очень его любила.

Под двумя наскоро сооруженными навесами слуги раскладывали провизию для завтрака. Не обращая внимания на враждебно глядящего на него верблюда, сэр Питер протянул руки и помог Люси, у которой затекли ноги, спуститься на землю. И вовремя: она спрыгнула как раз в тот момент, когда Вельзевул вознамерился злобно цапнуть кусок нижней юбки из-под взметнувшейся амазонки.

— Ага, не вышло, глупая скотина, — мстительно прошипела Люси.

Вельзевул разочарованно прикрыл глаза, рыгнул и вновь принялся жевать свое колено.

Сэр Питер рассеянно похлопал верблюда по горбу, чудом избежав угрозы быть укушенным за руку.

— Знаешь, больше, чем есть, я хочу смыть с себя всю пыль, а ты? — спросил он дочь.

— Ты прав, отец. — Люси поднесла к глазам руку, чтобы защититься от ослепительного солнца. — А куда делись все погонщики?

— Тоже завтракают. Они, наверное, боятся, что мы их заставим работать, если они попадутся нам на глаза. Смотри, Махмуд уже стоит у ручья наготове с мылом и полотенцами. Как всегда, предвосхитил наши желания.

Прервав беседу, они неторопливо пошли к ручью. Смыв с лица и рук липкую пыль, Люси почувствовала себя человеком.

Она отдала слуге полотенце и с лукавой улыбкой обратилась к отцу:

— Ну, теперь, на расстоянии тридцати ярдов от Вельзевула, я готова признать, что горы и впрямь великолепны. Я буду вспоминать эту чудную картину, когда мы вернемся в Пенджаб.

— Правда? Значит, тебе понравилось путешествие в Кабул?

— Конечно! Папа, неужели ты принял всерьез мое хныканье? Да я бы ни за что на свете не отказалась от этого путешествия.

— Сказать по правде, совесть меня немного мучила. Твоя мама неоднократно меня предупреждала, что это неподходящая поездка для молодой леди. Ну да, афганцы не испытывают особого почтения к женщинам — неважно, своим или чужим.

— Матушка не любит путешествовать, — сдержанно заметила Люси.

Сэр Питер помедлил с ответом.

— Ты совершенно права. Понимаешь, ей противопоказан этот климат. Она хотела бы вернуться в Англию, да и твоя сестра тоже.

Люси едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Леди Маргарет, дочь графа, никогда не скрывала своего отвращения к полной ограничений жизни в колониальной Индии, так что Люси слова отца ничуть не удивили.

— А как же школа, которую ты строишь в Гуйрате? — спросила она, осторожно подбирая слова. — И что будет с новым медицинским кабинетом в Лахоре?

— Мама справедливо говорит, что незаменимых людей нет. Кто угодно может завершить эти проекты. Кроме того, Пенелопе скоро исполнится восемнадцать, и она права в своем желании вращаться в более цивилизованном обществе, чем то, которое может ей предоставить Лахор.

Итак, мачеха и сестрица скучают. Ничего удивительного: в жизни их интересуют лишь модные туалеты да сплетни про высший лондонский свет. Люси подавила приступ злости. Все бесполезно. Нужно быть реалисткой. Раз мачехе взбрело в голову, что пришло время уезжать из Индии, значит, всей семье надо покорно паковать чемоданы. Добродушному сэру Питеру никогда не удавалось выдержать натиск жены, ее решительный напор не оставлял надежды на пощаду.

Люси быстро отвернулась — ей не хотелось, чтобы отец прочел на ее лице эти горькие мысли. У него хватало собственных проблем и без этих обид. Жена и падчерица — тяжелое бремя, куда уж больше.

«Тра-та-та-та-та», — вдруг донеслось со стороны гор, резко разорвав тишину. Люси зажала уши, обернулась и увидела, как отец упал на колени. Руками он держался за живот, словно его вдруг скрутил сильный приступ боли. Люси с ужасом уставилась на густую красную жидкость, текущую у него между пальцев.

— Папа, что это? — Она упала на песок рядом с ним и начала громко звать Махмуда, не замечая выстрелов и криков, доносившихся из лагеря. Слезы лились по ее щекам, хотя разум отказывался осознавать, что произошло нечто ужасное.

— Папа, что случилось? — продолжала шепотом спрашивать Люси, прижимая к себе его обмякшее тело.

— Наклони… голову… ниже. В меня стреляли.

— Стреляли? — потрясенно повторила она. — Нет, в тебя не могли стрелять. В тебя не должны стрелять. Это всего лишь гром. Это должен быть гром.

Сэр Питер закрыл глаза.

— Махмуд! — завопила Люси, перекрывая грохот и крики. Она яростно рванула пуговицы дорожного пиджака отца. — Немедленно принеси аптечку сагиба!

Отец открыл глаза. С видимым усилием он коснулся ее лица окровавленными пальцами.

— Благослови тебя Боже, Люси. Я… люблю… тебя.

— Нет! — Ужас захлестнул девушку, она отказывалась верить в происходящее. — Папа, ты не можешь умереть!

Упав на бездыханное тело, она в отчаянии гладила отца по щекам, теребила за руки.

— Господи, где же слуги? Почему никто не придет помочь мне?

Как бы в ответ на ее вопросы, крики стали постепенно затихать, выстрелы прекратились. Стоны умирающих сменились бряцанием сбруи — это перепуганные верблюды и навьюченные мулы старались освободиться от пут.

Люси подняла голову и огляделась. Трупы. Везде трупы. И кровь. С какой-то странной отрешенностью она отметила про себя, что погонщики верблюдов вернулись обратно. Вылезли из-за огромных валунов, куда спрятались, явно заранее предупрежденные о нападении. Эмир с самого начала планировал покушение. Она была права, подозревая его в измене.

Внезапно Люси осознала весь кошмар случившегося, и неестественная апатия сменилась жгучей яростью. Люси отметила про себя, что в лагерь вошел отряд всадников. Всадники спешились и приблизились к телам англичан. Они начали методично снимать с убитых все, что пришлось им по вкусу. Мародеры были афганцами. Люси вдруг отчетливо поняла, что она должна немедленно сделать главное: похоронить отца. Эмалированным тазиком, в котором Махмуд обычно подавал воду для умывания, Люси исступленно начала копать в песке яму.

Она ни на что не обращала внимания и не прервала своей работы, даже когда несколько афганцев окружили ее и стали горячо спорить, как с ней поступить. Собрав последние силы, девушка подтащила тело отца к вырытой яме и осторожно положила его лицом вниз — теперь стервятникам будет не так-то легко добраться до глаз. Потом стала сыпать песок на окровавленную спину.

Когда окровавленный дипломатический мундир отца был уже не виден под песком, гнев ее иссяк: казалось, он вместе с песчинками просыпался между пальцами. Люси чувствовала себя полностью опустошенной; она с отсутствующим видом опустилась на песок возле могильного холма и обхватила колени руками.

Английская леди никогда не устраивает сцен. Мачеха сейчас была бы ею довольна.

Афганцы приблизились к ней, угрожающе размахивая руками. Люси лишь поправила юбку, так, чтобы не было видно пряжек ее туфель.

Английская леди никогда не демонстрирует свои лодыжки. Люси нахмурила брови. Почему это леди не должна показывать лодыжки? Забыла.

Она не сопротивлялась, когда один из мужчин грубо поднял ее и перекинул через плечо. От него пахло потом, чесноком и убийством, но она не доставила ему удовольствия и не закричала, не стала молить о пощаде.

Английская леди не разговаривает с туземцами, даже под страхом смерти.

Неужели мачеха такое говорила? Слишком уж нелепые слова, даже для мачехи.

Мужчина подошел к лошади и осторожно перекинул девушку через седло.

Мисс Люсинда Ларкин пораженно заморгала. У нее перед глазами были крутые, покрытые пеной бока гнедого жеребца, еще недавно принадлежавшего ее отцу.

К горлу зловеще подступила тошнота, и Люси почувствовала, как быстро и неудержимо в ней зреет самая настоящая истерика. Закрыв глаза, она прибегла к средству, которым при крайней необходимости пользуется любая уважающая себя английская леди.

Она потеряла сознание.