"Зона бессмертного режима" - читать интересную книгу автора (Разумовский Феликс)

Пролог

— Ну-с, кто там у нас дальше? — Доктор Шуман вздохнул, глянул на часы и потянулся так, что из-под рукавов халата выглянули обшлага серого повседневного эсэсовского кителя. — Надеюсь, хоть сегодня-то мы сумеем вовремя поужинать?

Его поджарое, не по годам крепкое тело было полно жизни и требовало пищи.

— Да ладно вам, коллега, во славу фатерланда можно и поголодать. Или вы так не считаете? — Доктор Брандт стал похож на крысу, гадостно прищурился и перевел глаза на фройляйн в тщательно отглаженном белоснежном халате: — Алло, Герта, ждем вас.

Юркий, остроносый, с лобастой головой, он и впрямь напоминал какого-то мелкого, не гнушающегося падали хищника.

— Яволь, герр штурмбаннфюрер[1], — встрепенулась фройляйн, положила пудреницу и с хрустом перевернула журнальную страницу. — Вариант два бис. Номер восемьсот сорок первый. Русский, Иван Иванович Иванов, семнадцатого года рождения, предположительно военнослужащий Красной Армии, звание и должность не установлены. Взят в плен тяжело раненным в районе Вязьмы[2], от предложения вступить в РОА[3] категорически отказался, дважды, в августе тысяча девятьсот сорок второго года и в октябре тысяча девятьсот сорок четвертого пытался бежать. Держится независимо, пользуется среди заключенных авторитетом, направлен в наше распоряжение службой безопасности лагеря.

В ее голосе слышалось раздражение — попудриться не дал, свинья. Впрочем, нет, иногда под настроение хряк. Тщедушный, задыхающийся, воняющий шнапсом и потом. Если вдуматься, не хряк — кролик. Сволочь…

— Так, а что там с барышнями? — Штурмбаннфюрер зевнул, по-собачьи оскалился, показав прокуренные редкие зубы, и неожиданно отвлекся, посмотрел на санитаров: — Эй, там… Этого в холодильник. Вскрывать буду завтра.

Двое рослых шутце[4] в медицинских халатах кантовали на носилки недвижимое тело. На лицах их читались равнодушие, скука и полное отсутствие каких-либо эмоций. А чего, спрашивается, интересного-то здесь? Мокро, хлопотно, дубово и неподъемно. А главное — привычно. К тому же даже не баба — мужик. Эка невидаль, насмотрелись…

— С барышнями все в порядке, имеют место быть, — криво усмехнулась Герта, с презрением фыркнула и снова очень по-сортирному зашуршала бумагой. — Ядреные славянские девки. Алена Дормидонтовна Зырянова из города Иркутска, что в Сибири, и Марыля Кобазева-Градецкая из польского движения Сопротивления. Обе родились в двадцать третьем, обе кровь с молоком, то есть практически здоровы, удовлетворительно упитанны и имеют, не в пример большинству, нормальные регулы[5]. Пахать можно. Отличный материал, герр штурмбаннфюрер, вы же знаете, что Равенсбрюк[6] всегда идет нам навстречу, выделяет для работы самые красивые экземпляры[7].

Вот в том-то и дело, что материал отличный, самой-то — груди с кулачок, герпес, руки до колена, а коленки острые, неаппетитные, кажется, порезаться можно. Впрочем, нет, кости малого таза будут поострее, потравматичнее. Зато — нордический цвет глаз, черные петлицы и целая очередь воздыхателей чином не ниже капитана. Этих грязных, ограниченных, воняющих шнапсом скотов.

— Ну вот и славно, — одобрил доктор Брандт, — начинайте. Готовьте русского, инструктируйте барышень. А мы пока с коллегой пойдем покурим. Никотин, говорят, активизирует работу мозга. А, Вилли? Как у вас с полетом мысли? Летит? Далеко? И в какую же сторону? Не на Восток, надеюсь? — Он глухо рассмеялся, встал и похлопал доктора Шумана по плечу. — Пойдемте, пойдемте, покурим моих. Трофейных. Пахнет хорошо не только труп врага, но и его табак.

— Ну уж нет, Вальтер, не скажите, русские папиросы горлодернее фосгена. — Доктор Шуман с ухмылкой поднялся, привычно поддернул штаны и, торопясь, пригладил жидкие, зализанные набок волосы. — Впрочем, ладно, пошли. За компанию, говорят, и жид удавился…

— Э, Вилли, а не было ли у вас в роду евреев? Вы ведь человек компанейский, — пакостно выпятил губу доктор Брандт. Доктор Шуман что-то ему ответил, и так, зубоскаля, поддевая друг друга, они вышли из просторного застекленного бокса. Путь их лежал через зал, по краю бассейна, к узкой, ведущей на чердак лабораторного корпуса лестнице. Там с чисто немецкой аккуратностью было устроено место для курения — тазик с песком, ведерце с водой, банка-жестянка для собирания окурков. Каких либо скамеек не было и в помине, нечего рассиживаться, надо работать для Германии. Все очень по-нордически, конкретно и строго — делу время, потехе час.

— Прошу. — Доктор Брандт достал початую пачку «Кемела», с важностью протянул, стрельнул зажигалкой. — Это куда лучше русских папирос.

— Да, у Шелленберга губа не дура. Не зря он предпочитает именно эти сигареты, с верблюдом на пачке[8], — согласился Шуман, с завистью вздохнул и, пустив в оконце струйку дыма, резко сманеврировал, отошел от темы: — А ведь в Буковый лес[9] пришла весна. Весна…

— М-да, тает, — придвинулся к оконцу доктор Брандт, прищурившись, затянулся и далеко плюнул в небо сквозь штакетник зубов. — Весна, природа. Против нее не попрешь. Как там у Гете-то? Весна, весна… Хм… Ну, не важно.

Перед ними расстилалась панорама мужского концентрационного лагеря Бухенвальд. Длинные, похожие на затонувшие баржи бараки, просторный, выложенный щебенкой аппельплац[10], мощная, под высоким напряжением ограда — с вышками часовых, колючей проволокой и железными неприступными воротами. С внутренней стороны их украшала надпись: «Каждому свое». Дымили чадно трубы крематория, на спецвокзале, специально построенном в сорок третьем, выгружали поезда с новыми заключенными, столетний дуб, под коим отдыхал великий Гете, чернел огромным кряжистым скелетом[11]. А вокруг, за оградой с вышками, буйно пробуждалась жизнь — таял ноздреватый снег, на склонах живописного Эттерсберга, некогда воспетого тем же Гете, да еще и Шиллером в придачу, пробовали голос птицы, весело бежали ручьи. Будто совсем рядом, за колючей проволокой, не устроила себе логово смерть.

— Ну что, коллега, пойдемте работать, — изрек с напором, быстро докурив, доктор Брандт. — У Греты, думаю, все готово.

— Да, да, я сейчас, — затянулся Шуман, выпустил сизый дым, сунул фильтр от сигареты в банку. — Посмотрим на этого русского.

Посмотреть было на кого. Русский являл собой образчик человеческой породы — высоченный, широкоплечий, с отлично развитой мускулатурой. Он уже ясно понял, что его ждет, и перестал разыгрывать пай-мальчика — шестеро эсэсовцев из охраны лаборатории еле-еле удерживали его распятым на полу. О том, чтобы подготовить его к опыту, не могло даже идти и речи.

— Химмельдоннерветтер! — выругался вполголоса Брандт, оценив ситуацию, и посмотрел на старшего эсэсовца: — Ну сделайте что-нибудь, шарфюрер[12]. Так, чтобы можно было снять с него наручники.

— Яволь, герр штурмбаннфюрер, — вытянулся старший, желтозубо ощерился, взялся привычно за автомат. Миг — и с силой опустился приклад, вздрогнуло, судорожно выгнулось, безвольно затихло тело.

— Э-э-э, вы мне так нарушите чистоту эксперимента, — гаркнул было на шарфюрера доктор Брандт, но тут же замолчал, махнул рукой, глянул требовательно и недовольно на Герту: — Ну что вы расселись, как у пастора на именинах? Вам что, особое приглашение требуется?

Повторное приглашение Герте не требовалось.

— Ганс, Юрген, Отто, — скомандовала она, эсэсовцы подскочили к великану и принялись деловито, с немецкой пунктуальностью, старательно обихаживать его — долой изношенную арестантскую одежду, взамен нее спасательный жилет, один электротермометр — в прямую кишку, другой такой же, зондом, — в желудок.

— Какой мышечный корсет, — изумился Шуман, шмыгнул носом, прищелкнул восхищенно языком, — если бы не знал, что это славянин, точно бы подумал, что вижу Зигфрида.

— Да уж, занятный экземпляр, занятный. — Доктор Брандт кивнул, оценивающе фыркнул и позволил себе мило пошутить: — Хотя фрау Абажур он бы точно не понравился. Сто процентов. Ха-ха-ха… Жена нашего коменданта для своих изделий использует только кожу с татуировкой[13].

Доктор Брандт знал, что говорил, — грудь у русского великана была сплошь в шрамах, в выпуклых отметинах операционной штопки. Было понятно сразу, что получил он их не в тылу.

Между тем у Герты уже было все готово, первая фаза эксперимента из цикла терминальных опытов началась.

— Все, работаем. — Доктор Брандт вытянулся на стуле, в голосе его послышались нетерпение и напор. — Пульс? Давление? Частота дыхания? Температура? Так-с, очень хорошо. А в бассейне?

Температура воды в бассейне была два градуса выше нуля — такая характерна для океанской в районах северных и антарктических широт.

— Все, хорош, запускайте! — довольно приказал доктор Брандт, расслабленно откинулся на спинку и тут же спохватился, привстал, сурово воззрился на охрану: — Э, шарфюрер, в наручники его. Ноги зафиксируйте тоже. А то ведь очнется, начнет гнать волну.

О том, что русский может захлебнуться, он нисколько не беспокоился — особая конструкция жилета фиксировала голову подопытного над водой.

— Яволь, герр штурмбаннфюрер!

Клацнули, будто выстрелили, наручники, крякнули, выругались санитары, с плеском, тяжело плюхнулось в воду тело, за ним резиновыми гадюками тянулись электрические провода.

— Ну вот и ладно, — одобрил доктор Брандт, выпятил губу и повернулся к Шуману, следящему за аппаратурой: — Как там градиент, коллега? Главное, динамика…

Он не договорил. Раздался оглушительный, истошный рык, от которого, казалось, задрожали стены. Боль, злоба, мука, смертельная тоска с бешеной обреченностью звучали в нем. Так, наверное, ревет, ощущая свою беспомощность, разъяренный тигр, угодивший в клетку.

— А, очнулся. Ну и глотка. — Доктор Брандт поморщился, встал из-за стола, тщательно прикрыл фрамугу в стенке бокса. — Нет, нулевой эффект. Разницы никакой. Звукоизоляция у нас, коллеги, как это ни прискорбно, ни к черту. Надо было в свое время заказывать двойное остекление.

Мельком он посмотрел на человека, барахтающегося в ледяной воде, оценивающе хмыкнул и перевел взгляд на доктора Шумана, снимающего показания термометров.

— М-да, коллега, экземпляр нам, судя по всему, попался великолепный. Интересно было бы посмотреть, сколько он протянет… Ну, не буду вам мешать, пойду пообщаюсь с барышнями. Герта, составите мне компанию?

Идти было недалеко, за фанерную перегородку. Там на лежанке, на грязных тюфяках сидели две притихшие, подавленные девушки, их жрал глазами охранник-ротенфюрер[14]. И дело было не в служебном долге — дело было в кипении гормонов. Ведь сидели-то пленницы в чем мама родила — с ними Герта, видимо, уже провела предварительную работу.

— Внимание! Встать! — выкрикнула она, причем вначале на польском, потом на хорошем русском. — Выше подбородок, руки по швам!

Даром, что ли, с отличием заканчивала филологический факультет.

Доктор Брандт, прищурившись, самодовольно кивнул, эсэсовец сунул руку в карман галифе, пленницы, содрогнувшись, быстро поднялись. Мука, стыд, отчаяние, ненависть, презрение явственно светились в их измученных глазах. Статные, крутобедрые, с высокой грудью, они были похожи на вагнеровских валькирий, тощенькая Герта, хоть и с черными петлицами, по сравнению с ними выглядела не очень.

— Какой прекрасный материал! — вслух восхитился доктор Брандт, с горечью не отметил собственного полового возбуждения и начал не спеша, издалека, в этакой отеческой манере: — Красивые славянские фройляйн, вам очень повезло. Вы принимаете участие в специальном биомедицинском эксперименте на благо великой Германии, на благо ее подводников и летчиков. Вам предстоит сейчас согреть своими телами, своим животным теплом замерзшего испытателя, русского пловца. Можете представить себе, что это герой Люфтваффе, приводнившийся где-нибудь в Ледовитом океане, и нужно очень, очень постараться, чтобы поскорее вернуть его в боевой строй. Герта, прошу вас, переведите.

— Яволь, герр штурмбаннфюрер. — Герта взялась за перевод, эсэсовец кое-что поправил в штанах, крик со стороны бассейна ударил по ушам, заставил вздрогнуть пленниц и вызвал гнев у Брандта — дьявол побери, звукоизоляция действительно ни к черту. Как же можно плодотворно работать в таких условиях!

— А теперь самое главное, славянские фройляйн, — продолжил он, но уже напористо, деловито, сугубо по-арийски. — Немецкая наука установила, что наибольшее количество животной энергии выделяется при коитусе, то есть, я хотел сказать, во время полового акта. Он является наилучшим способом для отогревания организма. Так вот, фройляйн, вы должны вынудить этого русского совершить с вами полноценный коитус, приложить все ваши женские силы для достижения этого. А если не приложите, пойдете в крематорий.

— Через лабораторию доктора Хольцнера, — добавила Герта от себя. — Он специализируется на стерилизации славянских женщин. Как вам инъекция фенола в матку? А ну, смотреть в глаза, выше подбородок, руки по швам…

Господи, она бы отдала все на свете, только бы иметь фигуру, как у этой русской.

— Благодарю вас, Герта, — одобрил доктор Брандт. — Полагаю, здесь все будет в порядке, барышни хорошенькие, им есть что терять. Ну-с, пойдемте-ка посмотрим, что там делается у Шумана, в нашем деле главное — не пропустить момент.

Дело у доктора Шумана двигалось. Помаргивали индикаторы, фиксировали данные самописцы, бесценные крохи истины ложились в регистрационный журнал. Однако сам доктор Шуман был хмур, недоволен и сглатывал слюну. Вот чертов русский, до чего же здоров, как медленно падает у него температура. М-да, похоже, вовремя поужинать сегодня не удастся.

— Ну что, коллега, как процесс? — Брандт подошел как-то резко, оскалился, оценивающе посмотрел на показания. — А, ректальная уже тридцать пять градусов. Хорошо, очень хорошо. Ну что, будем ждать. Дайте-ка мне результаты опытов за вчерашний день.

Он устроился за столом, помассировал затылок и принялся вникать в материалы отчетов. Герта тоже опустилась на стул, со всхлипом, по-кошачьи зевнула и, вытащив черепаховую пудреницу, принялась заниматься своим носом. Вздернутым, отнюдь не арийским, говорящим о легкомысленности. Время тянулось медленно, словно патока по стенке бидона. Наконец примерно через час крики стали слабеть, затем наступила тишина, и Шуман в нетерпении сказал:

— Ректальная уже двадцать восемь градусов. Не опоздать бы.

Да, промедление было смерти подобно — остановка сердца у подопытных происходила обычно при этой температуре.

— Ага. — Доктор Брандт поднялся, распахнул фрамугу, в голосе его послышалась крупповская сталь. — Вытаскивайте его, живо. Потом сюда.

Дважды повторять медбратьям, скучающим у бассейна, не требовалось — минута, и носилки с подопытным уже стояли в боксе за перегородкой. Русский был весь синий, без сознания и скорее мертв, чем жив, температура его тела составляла двадцать восемь градусов по Цельсию.

— На лежанку, быстро, — распорядился Брандт, лично пощупал пульс и повернулся к пленницам, застывшим в тихом ужасе. — Единственное, что может вернуть его к жизни, — это полноценный коитус. Так что приступайте. Ложитесь баиньки, сейчас вас накроют одеялами. Вот так, вот так, хорошо. Ну ладно, отлично, все на выход. Не будем мешать голубкам. А вас, фройляйн Бах, я попрошу остаться, вы будете, как обычно, комментировать происходящее.

Он строго посмотрел на Герту, значительно кивнул и, выйдя за перегородку, резко спросил у Шумана:

— Ну как температура в ректуме, коллега? Повышается?

В голосе его слышались тщеславие и надежда. Он уже два года состоял в личной переписке с Гиммлером и мечтал ошеломить его положительными результатами. Не все же этой гниде Попендику, будь он хоть десять раз оберфюрером[15] и начальником Санитарного управления войск СС, отираться по Берлинам.

— Да, — глянул на приборы Шуман. — Повышается, но незначительно. Кривая очень пологая. Нормальный физиологический процесс.

— Черт знает что такое, — выругался Брандт и грозно закричал: — Эй, фройляйн Бах, что вы там сидите! Чем там заняты у вас эти славянские дуры! А ну-ка напомните им про фенол и матку!

— Они, герр штурмбаннфюрер, хоть и ревут белугами, но без дела не лежат, — отозвалась Герта. — Только русский пока не реагирует, в сознание не приходит, напоминает труп. Синий весь…

— Не удивительно, — хмыкнул Шуман, — температура тела тридцать два градуса, обменные процессы заторможены. Тут, дорогие коллеги, не до коитуса. Надо подождать.

Ждать пришлось не долго. Стрелки прибора вдруг взбесились, самописцы сошли с ума, и доктор Шуман забыл про ребрышки, тушенные с брюквой и капустой.

— О, майн гот, вот это пик!

И сразу из-за перегородки возвестила Грета:

— Герр штурмбаннфюрер, он пришел в себя! Взялся за полячку. Основательно взялся…

В голосе ее, визгливом и неприятном, слышалась женская зависть.

— Ну, дай-то им бог, — ухмыльнулся Брандт. — Похоже, моя теория животного тепла успешно сочетается с жизнью. Как там температура в анусе, дорогой коллега? Стабилизируется?

— Приходит в норму, — заверил его Шуман. — желудке тоже все хорошо, температура около тридцати семи градусов. До чего же все же выносливые эти русские, до чего же крепкий организм. Еще какой крепкий — Герта вскоре снова подала голос, в нем звучала не зависть — удивление.

— Герр штурмбаннфюрер! Герр штурмбаннфюрер! Этот русский бык прилаживается ко второй корове! А вот уже и приладился… Феноменально.

— Не мешайте ему, — скомандовал Брандт. — Пусть кроет.

Буйное, хорошо развитое воображение уже рисовало ему детали встречи с всесильным рейсхфюрером. Ведь это именно он, Гиммлер, так настаивал на опытах с животным теплом. И оказывался, был прав, слепая бестия, смотрел в самый корень своими близорукими глазенками. Эх, видимо недолго теперь Попендику надуваться спесью в своем Берлине. Теперь можно будет…

Бреющий полет его радужных мыслей разом оборвала Герта, в голосе ее, ставшем ниже тоном, промелькнуло что-то человеческое.

— Герр штурмбаннфюрер, плохие вести. Этот русский, похоже, умер.

— Как так умер? — не понял Брандт. — Ведь он только что…

— Ну да, — согласилась Герта. — Закончил коитус, вытянулся и отдал богу душу. Не издал ни звука. Похоже, сердце не выдержало.

— Дьявол! — огорчился Брандт, витиевато выругался и посмотрел на Шумана: — Ну что, выходит, зря старались, дорогой коллега. Химмельдоннерветтер, поцелуй меня в задницу! Ладно, хрен с ним, на сегодня хватит. Бог даст, наверстаем завтра.

— Да, от этих русских сплошные неприятности, — резко воодушевился Шуман и сглотнул. Воображение живо нарисовало ему жареные мюнхенские колбаски. — Пойдемте-ка, дорогой коллега, ужинать. Как говорила мне моя покойная матушка, залог долгой жизни — это правильное питание. М-да. Пусть земля будет ей пухом.

А уже на улице он вдруг замедлил шаг, хмыкнул глубокомысленно и повернулся к Брандту:

— Вы знаете, коллега, я сейчас подумал, что будет крайне интересно и познавательно, если хоть одна из тех славянских девок забеременеет. Дать ей выносить плод недель этак до двадцати, потом его изъять и всесторонне, тщательнейше изучить. Вы представьте только, дорогой коллега, — зачатие в пограничном состоянии. Какие силы организма активированы, каков их механизм, какие обменные и гормональные подвижки имеют место быть? А клеточная память, а алгоритм наследственности, а глубинные подкорковые процессы? Это же Эльдорадо, Клондайк, Аляска, золотое дно.

— М-да, коллега, а ведь вы совершенно правы. Это ведь и в самом деле Клондайк. Дай-то бог, чтобы забеременела, — сразу оживился Брандт, Шуман снисходительно кивнул, и оба эскулапа направились к железным воротам концлагеря. Звонко барабанила капель, на ветках набухали почки, в воздухе чувствовались движение и близость предстоящих перемен. Ранняя весна сорок пятого обещалась быть дружной и теплой…