"Блин и клад Наполеона" - читать интересную книгу автора (Некрасов Евгений)Глава V Без цапли – Виталий Романович! – изумился папа. – Это же я, Олег! – А я – Дедушка Мороз, – хладнокровно ответил боровковский Леонардо да Винчи и захлопнул одну ставню. – Да что с вами?! – испугался папа. – Виталий Романович, мы же только позавчера по телефону… Начавшая было закрываться вторая ставня снова распахнулась. – Латинское название ширяша! – как пароль потребовал офицер-цветовод. Блинков-младший и русское-то слышал впервые в жизни, а папа не задумываясь выдал: – Эреморус спектабилис, семейство лилейных. – Тьфу ты, Олег! – с облегчением крикнул Виталий Романович и тут же снова насторожился: – Ты один?! – С ребятами, как договаривались. – Олег, если ты только с ребятами и больше никого рядом нет, скажешь, как по латыни называется кровохлебка, а если тебя «пасут», скажешь, как называется крушина. – Сангвисорба, – сказал папа. Ставня лязгнула, закрываясь, и в щели пробился зажегшийся в комнате свет. – Сейчас открою! – глухо крикнул Виталий Романович. Ждали долго. Было слышно, как хозяин топает в глубине деревянного дома, гулкого, как гитара, как спускается по скрипучей лестнице и лязгает замками. Тявкнул от усердия крупный, тяжело дышащий пес, заскрипел снег под ногами. Наконец, стукнула щеколда калитки, и Виталий Романович потребовал: – Заходите по одному. Первым вошел папа, заранее сняв перчатку для рукопожатия. Да так с протянутой рукой и протопал на лыжах дальше, волоча за собой палки. Блинков-младший пропустил вперед Ирку. Когда он вошел и втянул на веревке чемодан, стало видно, почему Виталий Романович не подал папе руку. Обе руки у него были заняты: в одной ружье, в другой – огромная оскалившаяся овчарка. Виталий Романович держал ее за ошейник. Собака поднималась на дыбы и рыла снег задними лапами. Она молчала, и это было страшнее лая. – Закрой калитку, – приказал он. – Проходите. У крыльца старший Блинков замешкался, снимая лыжи. Ему было трудно присесть на корточки с раненной ногой. Ирка стала ему помогать, а Блинков-младший путался в вещах. Все это время Виталий Романович стоял, обернувшись к калитке и нацелив на нее ружье. Он вошел в дом последним, вместе с псом, запер дверь и вдруг из настороженного и злого стал очень даже приличным человеком. Как будто маску снял: заулыбался, добро сморщился и бросился снимать с Ирки рюкзак. Пес уселся у двери, зевнул во всю черно-розовую пасть и вывалил язык. Он тоже по-своему улыбался. – Можно, я его поглажу? – спросила Ирка. – Сейчас будет можно, – остановил ее Виталий Романович и скомандовал: – Душман, свои! Душман обнюхал Ирку и Блинковых, и его стало можно не только гладить. Из него стало можно пироги лепить – в такого он превратился милого и приветливого лентяя. Лег, растекся по полу, а когда Ирка почесала ему за ухом, перевернулся за спину и стал валяться. – Соскучился, – объяснил Виталий Романович. – У меня всегда полно мальчишек и девчонок, только последние дни… Он замолчал, увидев окровавленные клочья штанины старшего Блинкова. Папа натянул на раненую ногу высокий шерстяной носок, но бинт высовывался из-под него краешком. – И тебя не пощадили, гады! – взорвался Виталий Романович. – Стреляли?! – Да никто не стрелял, что вы! – попытался успокоить его старший Блинков. Виталий Романович не слушал: – Негодяи, негодяи! Ах, Олег, как ты вовремя… Хотя что я говорю, уезжай завтра же! Тебе ребят спасать надо! Я запретил детям ко мне ходить и тебе отправил телеграмму, чтобы ты не приезжал! – Я не получал телеграмму, – сказал папа. – В чем дело-то? – Чук и Гек, – непонятно заметил Виталий Романович. – А может, оно и к лучшему… Пойдемте, пойдемте, я все расскажу! Обняв за плечи Блинкова-младшего с Иркой, Виталий Романович ввел их в большую комнату, которую хотелось назвать залом. Высокая, с двумя люстрами, с камином и десятком светильников на стенах, она вся была увешана старинным оружием! Блинков-младший так и разинул рот: шпаги, сабли, палаши, кремневые ружья, пистолеты! А еще – какие-то блестящие медные шапки, эполеты с потускневшим серебряным шитьем, форменные пуговицы, нашитые на черные бархатные планшеты, кирасы – нагрудная броня, бабушка бронежилетов. – Как в музее, – выдохнул он. – Лучше, чем в музее. Во всяком случае, в нашем, – поправил Виталий Романович. – Я и собираю все это для музея, а им, видишь ли, негде выставить мою коллекцию! У них экспозиция, утвержденная при царе Горохе министром Фурцевой: лапти, прялка, кремневый нож древнего человека, десять самоваров и график повышения надоев… Вот плюну и отдам в Можайск, там с руками оторвут! – ожесточился боровковский Леонардо. – Ладно, ребята, раз вам понравилось, то давайте здесь и попьем чаю. Я вас помню: Ира и Дима, вы меня тоже знаете: Виталий Романович. Церемонию знакомства можно считать состоявшейся, дуйте на кухню, ставьте самовар. Кухня за той дверью, удобства по пути. В ванной газовая колонка; сначала пустите воду, потом газ. Что еще? – Скатерть, – сказала Ирка, кивнув на голый стол из толстенных темных досок. – Зачем? – удивился Виталий Романович. – Это не ваша городская фанеровка с полировкой, а русский дубовый стол. По мере загрязнения моется кипятком и скоблится ножом. Вперед, а мы с папой поговорим и его ногу посмотрим. И он потащил старшего Блинкова к другой двери. Их было в зале четыре: похоже, сюда сходились все коридоры большого дома. – Минуточку, – остановился папа. – Митек, Ира, вы, как поставите самовар, помойтесь, и не под душем, а в горячей ванне. Надо мороз из костей выгнать. Боюсь, простудятся, – объяснил он Виталию Романовичу. – Шесть часов на дне ямы проспали. – Какой ямы? – Да смешно сказать: в километре от города… И они ушли. Блинков-младший с Иркой переглянулись и поняли друг друга без слов. – Но самовар поставить надо, – сказала Ирка. – И в ванну воды налить. – Ты первая, – предложил Блинков-младший. – Ага, – согласилась Ирка и юркнула в дверь, за которой скрылись старший Блинков с Виталием Романовичем. Митек остался один. Было поздно объяснять, что он имел в виду «ты первая ставь самовар, а я первый буду подслушивать». Он поплелся на кухню. Самовар оказался электрический. Это не то, что обычный, который надо топить шишками. В электрический налил воды и включил… И с газовой колонкой в ванной Блинков-младший легко разобрался, хотя раньше таких не видел. В большой белой коробке, похожей на увеличенный почтовый ящик, тлел голубой огонек, а внизу был рычаг. Блинков-младший сначала пустил воду, как велел Виталий Романович. Повернул рычаг чуть влево – огонек стал меньше. Повернул вправо, и вспыхнули газовые горелки, как в духовке. Бежавшая из крана вода моментально стала горячей. Блинкову-младшему так захотелось в ней растянуться, так захотелось, что он и растянулся, не дожидаясь, когда наполнится ванна. По спине побежал озноб. Может быть, папа сказал и не вполне научно, зато верно: из костей выходил мороз. Все-таки здорово они намерзлись! Ванная комната у Виталия Романовича была огромная, не то, что в городских квартирах. А что ему? В своем доме как захотел, так и сделал. И Оружейный зал, и второй этаж, и большую ванную. Да хоть бассейн!… Не сказать, что все это выглядело богато. Блинкову-младшему приходилось бывать в миллионерском особняке. Дом Виталия Романовича там не приняли бы и в сараи. Но все же боровковский Леонардо был не обычным военным пенсионером. Клады он ищет. С миноискателем, – вспомнил Блинков-младший. Похоже, старинное оружие – из этих самых кладов. – Митек, ты в каком виде? – постучалась Ирка. Блинков-младший задернул розовую детскую занавеску с утятами и крикнул: – Входи! Занавеска колыхнулась от сквозняка. – Все ясно, – объявила Ирка. – У Виталия Романовича пропал товарищ по прозвищу Ник-Ник, а перед этим он где-то раскопал пушку без цапли… – Без цапли? – Ага, без правой. Они так говорили: «пушка без правой цапли». Пушка тоже пропала. Догоняешь, почему Виталий Романович боится? Человек нашел пушку, потом раз – ни пушки, ни человека. Чья теперь очередь? – Если цапля еще раньше пропала… – начал Блинков-младший. – Очень остроумно. Я хохочу, – мрачным голосом сказала Ирка. – Тормоз ты, Митяище! Прикинь: Виталий Романыч последний, кто знает про пушку. Его могут убрать как опасного свидетеля! Теперь понял? – Чего ж не понять? Само собой, если кто видел, как правая цапля бросила пушку и ушла, то левая должна убрать свидетеля. Элементарно, Ватсон. – Вот привязался к этой цапле! Если ты такой умный, то сам бы и подслушивал, а меня в ванну пустил! – обиделась Ирка. Как будто не сама побежала подслушивать. Блинков-младший не стал спорить. – Сейчас выйду, а ты пока проверь самовар. И на стол накрой: это женское дело. – Тиран, – сказала Ирка, – деспот. Рано я пообещала выйти за тебя замуж! Митек нырнул в воду и забулькал. Пообещала она! А ее просили?! Когда он вынырнул, Ирки не было. Сквознячок раскачивал занавеску. И дверь не закрыла, вредина! Пушка без цапли… Блинков-младший был уверен, что речь идет о старинной, наполеоновской пушке. Ведь тем и славен город Боровок, что французы побросали здесь часть своих обозов и, наверное, пушки. А что за цапля в таком случае? Какое-нибудь заводское клеймо. Может, на одних орудиях выбивали двух цапель, правую и левую, а на других – по одной. А пушка без правой цапли считается особенно редкой. Ведь у коллекционеров как? Скажем, есть две почтовых марки с одинаковым рисунком, только одна красная, а другая синяя. Красных напечатали миллион, а синих – сто штук, поэтому синие ценятся выше… А может, цапля – совсем даже не цапля, а какая-нибудь железка? Как журавль: есть птица, а есть колодезный журавль, ведра с водой поднимать… Нет, бесполезно гадать. Одно ясно: спрашивать про цаплю сейчас нельзя, а то Виталий Романович с папой сразу догадаются, что их подслушивали. Мимо ванной прошла Ирка, балансируя постукивающими друг о друга чашками. – Митек, выметайся! Мыться с мылом было лень. Блинков-младший так разомлел в горячей воде, что насилу встал, вытерся и оделся. Папа с Виталием Романовичем уже вернулись в Оружейный зал. Самовар на столе был окружен замысловатыми чашечками на ножках, блюдечками, вазочками, тарелками и большими блюдами. На каждом, понятно, лежало что-нибудь вкусное, иногда одинокая ложечка варенья. Просто Ирке понравилась старинная посуда, и она устроила выставку. На краю стола валялась железяка, проткнувшая папе ногу. – Поздравляю с ценной находкой. У меня такого нет, – говорил Виталий Романович, кивая на витрину с ружьями, затянутую изнутри тонкими проводками охранной сигнализации. Блинков-младший посмотрел и сложил два и два: железяка была штыком от старинного ружья! В витрине красовалось четыре почти таких же, только начищенных, сверкающих льдистым блеском. – Немного погнулся, – заметил он. – Нет, – покачал головой Виталий Романович, – он специально погнут… Год определить затрудняюсь. Факт тот, что это, во-первых, не багинет, а во-вторых, штык для ружья, заряжавшегося с дула. Значит, конец восемнадцатого, начало девятнадцатого века. – А что такое багинет? – спросила Ирка. – Во времена царя Петра штык имел на тупом конце что-то вроде железной пробки и вставлялся прямо в дуло. Это и был багинет. Не самое удачное изобретение, – заметил Виталий Романович. – Со вставленным багинетом нельзя ни выстрелить, ни зарядить. Потом к багинету приделали сбоку вот такое колечко, – показал он, – и получился почти современный штык. Его надевают на ствол ружья снаружи. У некоторых штыков кончик отводили чуть вбок, потому что ружья тогда заряжались с дула. Представляете, что могло получиться? Солдату нужно со всего маха вбить пулю шомполом, а тут штык торчит. Он мог сильно поранить руку. А изогнутый штык почти не мешает заряжать. Просуществовали такие кривые штыки лет сто. Когда появились ружья, которые заряжаются сзади, с казны, отгибать кончик штыка стало не нужно. То есть по всему выходит, что этот штык – времен войны 1812 года. – Хорошо сохранился, – сказал папа. – Пролежал почти двести лет… – В болоте все хорошо сохраняется, – ответил Виталий Романович. – Мне случалось находить кирасу с целыми кожаными ремнями… А знаешь, Олег, сдается мне, что ты провалился В ТУ САМУЮ ЯМУ. Старший Блинков только пожал плечами. Мол, полна чудес великая природа, и каких только ям в ней нет: бывают и ТЕ САМЫЕ, и совсем даже не те. Притихшие восьмиклассники позвякивали ложечками в чашках. Всем своим видом они показывали, что их нисколько не интересуют ямы. Запах тайны сгустился. Они по-разному пахнут, тайны. Эта отдавала морозом, гнильцой оттаявшего торфа и старой позеленевшей бронзой пушечного ствола. И все-таки, при чем тут цапля?! |
||
|