"Ради острых ощущений" - читать интересную книгу автора (Фрэнсис Дик)

Дик Френсис
Ради острых ощущений

Глава 1

Граф Октобер въехал в мою жизнь на видавшем виды бледно-голубом «холдене», за которым по пятам следовали опасность и смерть, прося их подвезти.

Когда машина свернула в ворота, я шел к дому через выгул для лошадей и с раздражением наблюдал, как она приближается. Если этот тип намерен мне что-нибудь продать, подумал я, то ничего у него не выйдет! Голубая машина мягко остановилась между мной и дверью моего дома, и из нее появился мужчина.

На вид ему было лет сорок пять, он был плотный, среднего роста, с большой красивой головой и гладко зачесанными волосами. Серые брюки, тонкая шерстяная рубашка, скромный темный галстук, в руке – неизбежный «дипломат». Я вздохнул, пролез через ограду выгула и направился к нему, чтобы послать его подальше.

– Где я могу найти мистера Дэниела Роука? – спросил он. Звук его английского голоса даже моему нетренированному уху

сразу напомнил о дорогих частных школах, а в его облике была какая-то неуловимая властность, которая сразу отмела мою догадку о коммивояжере. Внимательно присмотревшись, я решил все-таки не говорить, что меня нет дома. В конце концов, несмотря на свой автомобиль, он мог оказаться возможным клиентом.

– Я Дэниел Роук, – произнес я без особого энтузиазма. Он заморгал от удивления и озадаченно сказал:

– Вот как.

Я давно уже привык к такой реакции. Мой вид действительно не соответствует представлению о владельце преуспевающей племенной фермы. Во-первых, я выгляжу (хотя и не чувствую себя) слишком молодым; к тому же моя сестра Белинда говорит, что нечасто встречается бизнесмен, которого можно принять за итальянского крестьянина. Милая девочка, моя сестра! Просто кожа у меня смуглая и быстро загорает, волосы черные и темные глаза. К тому же на мне были мои самые старые и драные джинсы, грязные сапоги для верховой езды и больше ничего.

В тот день я возился с кобылой, у которой всегда были трудные роды – дело это грязное, и оделся я соответственно. Результатом наших с кобылой усилий явился жеребенок с сокращенным сухожилием на одной передней ноге и подозрением на тот же дефект на другой, что означало необходимость делать операцию и затратить на него больше денег, чем он стоил.

Посетитель некоторое время стоял молча и оглядывал аккуратный выгул за белой оградой, двор конюшни в форме буквы Г и ряд крытых кедровыми досками стойл, где жеребились кобылы и где сейчас лежал на соломе мой несчастный маленький новорожденный. У всего этого был солидный и ухоженный вид, что вполне соответствовало состоянию моих дел: я много вкалывал, чтобы иметь основания дорого продавать своих лошадей.

Он перевел взгляд налево, на большую голубовато-зеленую лагуну и покрытые снегом горы, отвесно поднимающиеся вдоль ее дальнего берега. Клубы облаков увенчивали их вершины, подобно плюмажу. Для его непривычного глаза это, конечно, была прекрасная и величественная картина. Но для меня – просто стены.

– Просто дух захватывает, – сказал он, по достоинству оценив пейзаж. Потом, резко повернувшись ко мне, продолжал несколько неуверенно: – Мне… м-м… сказали в Перлуме, что у вас есть… м-м… конюх из Англии, который… хочет вернуться домой…

Он замолчал, но потом снова заговорил:

– Вероятно, это звучит странно, но при определенных условиях, если он мне подойдет, я готов оплатить ему проезд и предоставить работу в Англии… – Тут его речь снова оборвалась.

Вряд ли, подумал я, в Англии такая острая нехватка конюхов, что их приходится вербовать в Австралии.

– Может быть, вы пройдете в дом? – сказал я. – И все мне объясните?

Я провел его в гостиную, и он издал восторженное восклицание. Эта комната неизменно поражала всех наших гостей. Огромное окно в дальней стене обрамляло самую живописную часть лагуны и гор, отчего они казались еще ближе и, по-моему, еще больше подавляли. Я сел к ним спиной в старую качалку из гнутого дерева и жестом предложил гостю расположиться в удобном кресле лицом к окну.

– Итак, мистер…? – начал я.

– Октобер, – непринужденно сказал он. – Только не мистер, а граф.

– Октобер… это как месяц? Дело было как раз в октябре.

– Как месяц, – подтвердил он.

Я с любопытством взглянул на него. В моем представлении граф должен выглядеть совсем не так. Он был скорее похож на предприимчивого председателя компании на отдыхе. Но потом мне пришло в голову, что ничто не мешает графу быть еще и председателем компании, и наверняка многим из них просто приходится заниматься бизнесом.

– В общем-то я приехал сюда случайно, – сказал он более членораздельно, – и совершенно не уверен в том, что поступил правильно.

Он сделал паузу, достал золотой портсигар и щелкнул зажигалкой, давая себе время собраться с мыслями. Я ждал. Он слегка улыбнулся.

– Наверное, мне стоит прежде всего сказать, что в Австралии я по делу – у меня есть определенные интересы в Сиднее, – но сюда, в Сноуиз, я приехал, потому что совершаю еще и частный осмотр ваших основных центров по выращиванию лошадей и проведению скачек. Я член организации, которая руководит проведением Национальных соревнований по стипль-чезу, или скачкам с препятствиями, и меня, естественно, очень интересуют ваши лошади… Так вот, я обедал в Перлуме, – продолжал он, имея в виду ближайший к нам городок, до которого было пятнадцать миль, – и разговорился там с одним человеком. Он заметил мой английский акцент и сказал, что единственный «помми», живущий в этих местах, это конюх, который настолько глуп, что хочет вернуться обратно в Англию.

– Ну да, – подтвердил я, – это Симмонс.

– Артур Симмонс, – кивнул он. – Что он из себя представляет?

– С лошадьми он обращается отлично, – сказал я. – Но домой хочет только когда пьян. А напивается он всегда в Перлуме, а не здесь.

– А-а… А он поехал бы в Англию, если бы ему предложили?

– Не знаю. Это зависит от того, зачем он вам нужен. Он затянулся, стряхнул пепел и посмотрел в окно.

– Год или два назад у нас были большие неприятности, связанные с допингом скаковых лошадей, – отрывисто сказал он. – Очень большие неприятности. Состоялись судебные процессы, несколько человек были приговорены к тюремному заключению, мы ужесточили правила обеспечения безопасности конюшен, ввели обязательные анализы слюны и мочи лошадей. Мы стали проверять первых четырех лошадей во многих скачках, чтобы прекратить допинг для победы, и кроме этого – каждого подозрительно проигравшего фаворита, чтобы исключить допинг для проигрыша. После введения новых правил почти все результаты проверок были отрицательными.

– Это замечательно, – сказал я не особенно заинтересованно.

– Отнюдь. Просто кто-то нашел такое вещество, которое не могут обнаружить наши химики.

Так называют английских иммигрантов, недавно живущих в Австралии.

– Вряд ли это возможно, – вежливо отозвался я. День проходил совершенно бездарно, а у меня было еще полно дел.

Он почувствовал мое безразличие.

– Мы насчитали уже десять случаев, все победители. Но это только те случаи, в которых мы уверены. Лошади явно выглядели подозрительно возбужденными – хотя лично я ни одной из них не видел, – а анализы ничего не показали. – Он замолчал. – Допинг это почти всегда работа кого-то из своих, – продолжал он, глядя прямо на меня, – то есть, я хочу сказать, что конюхи почти всегда как-то в этом замешаны, даже если они только показали кому-то нужную лошадь.

Я кивнул. У нас в Австралии тоже не без проблем.

– Мы, то есть два других председателя Национального скакового комитета и я, несколько раз говорили о том, что можно попытаться расследовать это дело, так сказать, изнутри…

– Найти конюха, который шпионил бы для вас? – спросил я. Он слегка поморщился.

– Вы, австралийцы, так прямолинейны, – пробормотал он. – Но, в общем, наша идея сводилась к этому. Однако дальше разговоров дело не пошло, потому что возникло много трудностей, да и, честно говоря, мы не могли быть полностью уверены, что любой из выбранных нами конюхов не работает уже на… э-э… противоположную сторону.

Я усмехнулся.

– А в Артуре Симмонсе вы уверены?

– Да. А поскольку он англичанин, он будет совершенно не заметен на общем фоне. Это пришло мне в голову, когда я расплачивался за обед. Поэтому я разузнал дорогу и отправился прямо сюда, чтобы посмотреть на него.

– Вы, конечно, можете с ним поговорить, – сказал я, вставая, – но не думаю, чтобы от этого был толк.

– Мы могли бы заплатить ему намного больше обычного жалованья, – сказал он, неправильно истолковав мои слова.

– Я имел в виду не то, что его нельзя уговорить поехать, а то, что у него просто недостаточно мозгов для подобной работы.

Он вышел за мной на весеннее солнце. Воздух в это время года еще прохладный, и я заметил, как он поежился, покидая теплый дом. Он с уважением взглянул на мою голую грудь.

– Подождите минутку, я сейчас его найду, – сказал я.

Обогнув угол дома, я пронзительно свистнул в сторону маленького спального домика на противоположной стороне двора. Из окна вопросительно высунулась голова, и я прокричал:

– Мне нужен Артур!

Голова кивнула, убралась, и через некоторое время Артур Симмонс – невысокий, пожилой, кривоногий, обаятельно глуповатый – уже шел ко мне своей крабьей походкой. Я оставил его наедине с лордом Октобером, а сам отправился посмотреть, в порядке ли новый жеребенок. Он был в полном порядке, хотя его попытки подняться на кривые передние ножки представляли собой жалостное зрелище. Я двинулся обратно, наблюдая издалека, как лорд Октобер достал из бумажника деньги и предлагает их Артуру. Хоть Артур и англичанин, денег он не взял. Он прожил здесь так долго, что уже ничем не отличается от любого австралийца. И что бы он там ни говорил в пьяном виде, ему совсем не хочется обратно.

– Вы были правы, – сказал Октобер, – он отличный парень, но мне он не подходит. Я даже не стал ему предлагать.

– Не слишком ли многого вы ожидаете от конюха, пусть самого сообразительного, когда предлагаете ему распутать дело, загнавшее в тупик даже людей, подобных вам?

Он поморщился.

– Согласен. Это как раз одна из тех трудностей, о которых я упоминал. Но это наш последний шанс. Мы готовы испробовать любой способ. Любой. Вы просто не представляете себе, насколько серьезно положение.

Мы подошли к автомобилю, он открыл дверцу.

– Что ж, благодарю вас за терпение, мистер Роук. Я уже сказал, что приехал сюда случайно, неожиданно для самого себя. Надеюсь, я не отнял у вас слишком много времени? – Он улыбнулся, его вид все еще выдавал смущение и неуверенность.

Я покачал головой и тоже улыбнулся, он завел машину, развернулся и поехал обратно. Из моих мыслей он исчез раньше, чем миновал ворота.

Из моих мыслей – но не из моей жизни.


На следующий день на закате он приехал снова. Я вышел из конюшни, закончив свою долю вечерней работы, и обнаружил, что он сидит в маленькой голубой машине и терпеливо курит. В моей голове шевельнулась ленивая мысль, что вот опять он застал меня в самой грязной одежде. Увидев меня, он выбрался из машины и затоптал сигарету.

– Мистер Роук.

Он протянул мне руку, и я ее пожал. На этот раз он приехал нс под влиянием случайного порыва. В его манере не было ни малейшего колебания – наоборот, присущая ему властность чувствовалась гораздо явственнее, и я подумал, что, должно быть, именно это качество помогает ему заставить непреклонный совет директоров согласиться принять непопулярное предложение.

И тут я догадался, зачем он вернулся. Несколько мгновений я настороженно смотрел на него, потом жестом пригласил в дом и снова провел в гостиную.

– Выпьете чего-нибудь? – спросил я. – Виски?

– Благодарю, – ответил он, взяв стакан.

– Если вы не возражаете, я пойду переоденусь. – «И подумаю», – добавил я про себя.

У себя в комнате я принял душ и надел приличные брюки, носки, домашние туфли и белую поплиновую рубашку с темно-синим шелковым галстуком. Затем тщательно зачесал назад влажные волосы перед зеркалом и удостоверился в том, что ногти у меня чистые. Не стоило вступать в переговоры, чувствуя себя социально ущербным. В особенности с таким решительно настроенным графом.

Когда я вернулся в комнату, он встал и одним взглядом оценил мою переменившуюся внешость. Я улыбнулся и налил ему и себе.

– Мне кажется, – произнес он, – вы догадываетесь, почему я здесь.

– Возможно.

– Я приехал уговорить вас взяться за ту работу, которую я предназначал Симмонсу, – сказал он без предисловий, но и без спешки.

– Понятно, – сказал я. – Но я не могу этого сделать.

Мы стояли, глядя друг на друга. Я знал, что он видит перед собой человека, очень непохожего на вчерашнего Дэниела Роука. Более солидного. Может быть, более соответствующего его ожиданиям. Мне подумалось, что встречают все-таки по одежке.

Смеркалось, и я включил свет. Горы за окном погрузились в темноту, и это было очень кстати: я чувствовал, что мне понадобится вся моя решимость, а они в прямом и переносном смысле стояли за спиной Октобера. Главная трудность заключалась в том, что в глубине души мне очень хотелось попробовать свои силы в этом необычном деле. Но я твердо знал, что это безумие – в первую очередь, мне это было просто не по карману.

– Мне удалось многое о вас узнать, – медленно проговорил он. – Вчера, когда я ехал отсюда, мне пришла в голову мысль – жаль, что вы не Артур Симмонс, это было бы именно то, что нужно. Надеюсь, вы меня простите, если я скажу, что выглядели вы просто идеально для этой роли, – сказал он извиняющимся тоном.

– А теперь уже не выгляжу?

– Вы сами знаете, что нет. Вы очень изменились, но ведь вы могли бы опять попробовать. Не сомневаюсь, что если бы я вчера встретил вас в доме в таком цивилизованном виде, как сейчас, мне бы просто в голову не пришло ничего подобного. Но когда я увидел, как вы шли через выгул, оборванный и полуголый, как цыган, я принял вас за наемного работника… Вы уж извините

Я усмехнулся.

– Это часто случается, я не обижаюсь.

– И потом, ваш голос, – продолжал он. – Этот ваш австралийский выговор… Акцент у вас не очень заметный, но он чертовски похож на кокни, и мне кажется, вы могли бы его усилить. Видите ли, – твердо сказал он, почувствовав, что я хочу его перебить, – если попытаться выдать за конюха образованного англичанина, все быстро догадаются по его произношению, что дело не чисто. А вас они бы не раскусили – у вас и вид и голос подходящие. По-моему, вы – идеальное решение всех проблем. Я даже и не мечтал найти ничего подобного.

– В смысле внешности, – сухо заметил я.

Он отпил из стакана и задумчиво посмотрел на меня.

– Во всех смыслах. Не забудьте, я ведь сказал, что многое узнал о вас. К тому времени, когда я добрался вчера до Перлумы, я уже решил… м-м… провести, так сказать, небольшое расследование, чтобы выяснить, что вы за человек… чтобы понять, есть ли хоть малейший шанс, что вас может привлечь такая… такая работа.

– Я не могу взяться за это дело. У меня достаточно проблем здесь. – «И это еще мягко сказано», – подумал я при этом.

– А вас устроили бы двадцать тысяч фунтов? – спросил он небрежно, как бы поддерживая разговор.

Вместо того чтобы сразу ответить «да», я помолчал и спросил:

– Австралийских или английских?

Углы его рта дрогнули, глаза сузились – его явно позабавили мои слова.

– Разумеется, английских, – сказал он с иронией.

Я молча смотрел на него. Как будто угадав мои мысли, он сел в кресло, удобно расположился, положив ногу на ногу, и проговорил:

– Если хотите, я скажу вам, как вы могли бы их использовать. Вы могли бы заплатить за обучение в медицинской школе, о которой мечтает ваша сестра Белинда. А вашу младшую сестру Хелен вы могли бы послать в художественную школу, которую она выбрала. Вы могли бы отложить достаточно денег, чтобы ваш тринадцатилетний брат получил со временем юридическое образование – если он, конечно, не передумает, когда вырастет. Кроме этого, вы могли бы нанять больше работников, вместо того чтобы вгонять себя раньше времени в могилу, пытаясь прокормить, одеть и выучить вашу семью.

Я почувствовал приступ ярости оттого, что он так основательно покопался в моих семейных делах. Однако, с тех пор как однажды резкий ответ стоил мне продажи лошади, которая через неделю после этого сломала ногу, я научился не давать воли языку в любых обстоятельствах.

– Мне тоже пришлось дать образование двум дочерям и сыну, – сказал он, – поэтому я представляю, во сколько это вам обходится. Моя старшая дочь сейчас в университете, а близнецы только что закончили школу.

Я снова промолчал, и он продолжал:

– Вы родились в Англии, но ребенком были привезены в Австралию. Ваш отец, Говард Роук, был адвокатом – хорошим адвокатом. Ваши родители погибли в морской катастрофе, когда вам было восемнадцать лет. С того времени вы добывали себе, своим сестрам и брату средства к существованию выращиванием и продажей лошадей. Насколько я понял, вы намеревались стать юристом, но вместо этого вам пришлось на оставшиеся от отца деньги основать дело здесь, в вашем бывшем загородном доме. Дело процветает, лошадей, которых вы продаете, считают прекрасно выезженными и обученными. Вы хороший хозяин, и вас уважают.

Он с улыбкой взглянул на меня. Я стоял неподвижно, чувствуя, что это еще не все.

– Директор школы в Джилонге говорит, что у вас прекрасные способности, которые пропадают зря. Управляющий вашего банка утверждает, что вы очень мало тратите на себя. Ваш доктор сообщил мне, что вы ни разу за девять лет не были в отпуске, если не считать месяца, проведенного в больнице из-за перелома ноги. А пастор сказал, что вы никогда не бываете в церкви и он этого не одобряет.

Он медленно сделал глоток. У меня сложилось впечатление, что многие двери открыты для решительно настроенных графов.

– И наконец, – произнес он с усмешкой, – владелец бара «Голден Платипус» в Перлуме говорит, что доверил бы вам свою сестру, несмотря на вашу опасную для женщин наружность.

– И какие же выводы вы из всего этого сделали? – поинтересовался я, более или менее овладев собой.

– Что вы скучный, трудолюбивый зануда, – ответил он приятным голосом.

Я вдруг расслабился, засмеялся и сел.

– Так оно и есть, – согласился я.

– С другой стороны, все говорят, что если уж вы взялись, то всегда доводите начатое дело до конца. К тому же вам не привыкать к тяжелому физическому труду, а о лошадях вы знаете столько, что могли бы делать работу конюха, стоя на голове с закрытыми глазами.

– Ваш план нереален, – сказал я со вздохом. – Он не сработает ни со мной, ни с Артуром Симмонсом, вообще ни с кем – он просто неосуществим. Ведь в Великобритании сотни конюшен для скаковых лошадей! Можно жить в них месяцами и ничего не услышать, а мошенники тем временем будут вовсю орудовать в других местах.

Он покачал головой.

– Я с вами не согласен. Нечестных конюхов удивительно мало, гораздо меньше, чем может показаться. Если известно, что конюха можно купить, это привлекает к нему разного рода мошенников, как сообщение о неохраняемых золотых копях. Все, что требуется от нашего человека, – это намекнуть, что он готов принять известные предложения. И он их, без сомнения, получит.

– Но будут ли это именно те предложения, которые вас интересуют? Я в этом не уверен.

– По-моему, вероятность достаточно велика, чтобы рискнуть. Честно говоря, дело обстоит так, что я готов воспользоваться любым шансом. Все остальное мы уже пробовали, причем безрезультатно. И это несмотря на то, что мы самым подробным образом опросили всех, кто имел отношение к заинтересовавшим нас лошадям. Полиция ничем не может помочь – раз мы не обнаружили допинг, им просто не с чего начать. К частным детективам мы тоже обращались, они ничего не нашли. Поскольку мы ничего не добились, нам нечего терять. Я готов поставить двадцать тысяч фунтов на то, что вы добьетесь большего. Попробуете?

– Не знаю, – сказал я, проклиная свою слабость. Я должен был ответить: «Конечно, нет».

Он ухватился за мои слова и, наклонившись вперед, заговорил быстро и с горячей убедительностью:

– Я хочу, чтобы вы поняли, как меня и моих коллег беспокоят эти случаи с допингом, который невозможно обнаружить. У меня есть несколько скаковых лошадей, в основном для скачек с препятствиями… Уже несколько поколений моей семьи были большими поклонниками этого вида спорта… поэтому его чистота значит для нас больше, чем можно выразить словами… и вот уже во второй раз за три года над ним нависла серьезная угроза. Во время последней большой волны допинга в газетах и на телевидении появилась масса издевательских шуток, этого нельзя допустить снова. Пока что нам удавалось замять скандал, поскольку случаи были достаточно редки – первый произошел больше года назад, – а если кто-то интересуется, мы сообщаем, что анализ дал отрицательные результаты. Но мы просто обязаны найти этот загадочный допинг, пока его не стали широко использовать. Иначе он превратится в самую большую угрозу для скачек за всю историю их существования. Если появятся десятки сомнительных победителей, вера публики будет подорвана, а стипль-чезу будет нанесен такой удар, от которого он нескоро оправится, если оправится вообще. Речь идет о большем, чем просто приятное времяпрепровождение. Скачки – это бизнес, в котором заняты тысячи людей… среди которых, между прочим, много владельцев ферм – таких, как вы. Утрата поддержки публики поставила бы всех в тяжелейшее положение. Вы, вероятно, думаете, что я предложил вам очень большие деньги за то, чтобы поехать в Англию и попытаться помочь нам, но я достаточно богат и, поверьте, для меня судьба скачек стоит гораздо больше. Мои лошади выиграли почти такую сумму в прошлом сезоне, и я с радостью потрачу ее, если это даст мне возможность справиться с опасностью.

– Сегодня вы гораздо более красноречивы, чем вчера, – медленно произнес я.

Он откинулся на спинку кресла.

– Вчера мне не надо было убеждать вас. Но чувствовал я то же самое.

– Но в Англии наверняка есть человек, который может раскопать нужную вам информацию, – возразил я. – Есть люди, знающие все ходы и выходы. Я-то совсем ничего не знаю, мне было девять лет, когда я уехал из вашей страны. От меня не будет никакого толку, это невозможно.

Уже лучше, похвалил я себя, гораздо тверже.

Он перевел взгляд на свой стакан и проговорил как бы нехотя:

– Дело в том… что мы обращались за помощью к одному человеку в Англии… К одному журналисту, пишущему о скачках. Человек с отличным чутьем, к тому же надежный – лучше не придумать. К сожалению, он проработал несколько недель безрезультатно, а потом погиб в автомобильной катастрофе, бедняга.

– Почему бы не обратиться к кому-нибудь еще? – настаивал я.

– Он погиб в июле, когда в стипль-чезе был летний перерыв. В августе начался новый сезон, и только тогда нам пришла в голову эта идея насчет конюха, но мы сразу же столкнулись с трудностями.

– Найдите какого-нибудь сына фермера, – предложил я. – Деревенский выговор, знание лошадей… все, что нужно.

Он покачал головой.

– Англия слишком мала. Пошлите фермерского сына вывести лошадь на демонстрационный круг на скачках, и скоро все будут знать, чем он занимается. Слишком много людей сразу же узнают его и начнут расспрашивать.

– Тогда сына работника с фермы с высоким коэффициентом умственного развития.

– Нам что, экзамен провести? – сказал он мрачно.

После небольшой паузы он оторвал взгляд от стакана. Выражение его лица было торжественным, почти суровым.

– Ну так что? – спросил он.

Я намеревался твердо сказать «нет». Но у меня снова получилось «я не знаю».

– Как мне вас убедить?

– Никак, – сказал я. – Я подумаю и завтра дам вам знать.

– Хорошо.

Он встал, отклонил мое предложение пообедать и ушел так же, как и пришел – распространяя вокруг себя, подобно теплу, поле сильной личности. Когда, проводив его, я вернулся, дом показался мне пустым.


Полная луна сияла в черном небе, а в просвете между холмами за моей спиной гора Косцюшко подставляла свету свою плоскую снежную вершину. Я сидел на каменистом уступе горы и смотрел на свой дом сверху.

Внизу была лагуна, обширные пастбища простирались до самого кустарника, виднелись аккуратные маленькие выгулы, обнесенные белой оградой, серебристая крыша стойла для жеребят, солидное строение конюшни, спальный домик, элегантный длинный и низкий жилой дом, в большом торцевом окне которого отражалась луна. Это была моя тюрьма.

Сначала все было не так уж плохо. Мне было приятно разочаровать тех, кто утверждал, что я не смогу заработать достаточно денег для того, чтобы дети – Белинда, Хелен и Филип – могли жить со мной. Я всегда любил лошадей, и поначалу дела шли вполне прилично. По крайней мере, нам было что есть, и я даже смог убедить себя, что быть юристом вовсе не мое призвание.

Мои родители планировали отдать Белинду и Хелен во Френшем, и когда пришло время, они туда отправились. Наверняка можно было бы найти школу подешевле, но я чувствовал себя обязанным дать им то, что они должны были получить. Поэтому Филип учился в Джилонге. Дело постепенно росло, но одновременно росли и плата за обучение, и расходы на жалованье работникам и содержание фермы. Я угодил в своеобразную восходящую спираль, и слишком многое зависело от моей способности продолжать движение вперед. Нога, сломанная во время соревнований по стипль-чезу, когда мне было двадцать два, стала причиной самого тяжелого финансового кризиса за все девять лет. Больше я не рисковал.

Я никогда не жаловался на бесконечную работу. Я был очень привязан к своим сестрам и брату и не сожалел о том, что я для них сделал. Но чувство, что я построил для себя процветающую ловушку, мало-помалу вытеснило удовлетворение, которое я раньше испытывал, зарабатывая для них деньги.

Лет через восемь – десять все они будут взрослыми, получат образование, обзаведутся семьями, и моя задача будет выполнена. Через десять лет мне будет тридцать семь. Может быть, к тому времени я тоже буду женат, и у меня будут дети, которых надо будет отдать в Джилонг и Френшем… Больше четырех лет я делал все, чтобы подавить в себе желание сбежать. Мне было легче, когда они приезжали домой на каникулы и все наполнялось шумом, повсюду валялись какие-то деревяшки Филипа, а в ванной комнате сушилась девчачья одежда. Летом мы ездили верхом или купались в лагуне («озере», как называли ее наши родители-англичане), а зимой катались на лыжах с гор. Они были отличные малыши и никогда не воспринимали то, что имеют, как само собой разумеющееся. И теперь, повзрослев, они совершенно не страдали приступами подростковой вредности. Короче говоря, для них было просто приятно что-то делать.

Но примерно через неделю после их отъезда в школу на меня обычно находило: это было отчаянное, невыносимое стремление освободиться. Мне хотелось надолго почувствовать себя свободным от всего, уехать дальше очередного лошадиного аукциона, дальше периодических коротких поездок в Сидней, Мельбурн или Куму.

Неужели у меня не будет других воспоминаний, кроме череды прибыльных дней? И неужели я никогда не увижу ничего, кроме этих гор и лагуны, от которых меня уже тошнит, несмотря на всю их красоту? Я был так занят запихиванием червяков в клювы моих братьев птенцов, что сам так и не расправил крылья.

Я говорил себе, что от подобных мыслей нет никакого толку, что это обычная жалость к себе, что у меня нет ровно никаких причин чувствовать себя несчастным, но это не помогало. По ночам я продолжал впадать в безысходную депрессию, а днем спасал себя (и свой баланс) от последствий такого настроения, с головой погружаясь в работу.

Когда приехал лорд Октобер, дети были в школе уже одиннадцать дней, и спал я плохо. Вероятно, поэтому я сидел теперь в четыре часа утра на склоне горы, пытаясь решить, браться ли мне за работу конюха на другом конце света. Дверца клетки приоткрылась, это точно. Но кусок, на который меня приманивали, был подозрительно велик.

Двадцать тысяч английских фунтов… Деньги немалые. Но ведь он ничего не знал о беспокойном состоянии моей души и мог поэтому подумать, что меньшая сумма не произведет должного впечатления. Интересно, сколько он собирался предложить Артуру?

С другой стороны, был еще этот спортивный журналист, который погиб в автокатастрофе… Если Октобер или его коллеги хоть немного сомневаются в том, что это несчастный случай, становится понятным, откуда взялась такая большая сумма – они просто облегчают себе совесть. Еще в юности благодаря профессии своего отца я многое узнал о преступниках и преступлении, поэтому мысль о подстроенной катастрофе не показалась мне фантастической чепухой.

Я унаследовал от отца склонность к порядку и правде и с детства восхищался силой его логики, хотя мне часто казалось, что он слишком безжалостно обходится в суде с невиновными свидетелями. Я всегда считал, что справедливость должна торжествовать и что, добиваясь оправдания виновных, отец не приносит миру пользу. Он же говорил, что если я так думаю, адвоката из меня никогда не получится, лучше мне стать полицейским.

Англия, думал я… Двадцать тысяч фунтов. Расследование. Честно говоря, я не проникся серьезностью положения, о которой так горячо твердил Октобер. Англия со своими скачками была на другом конце света. Я никого там не знал. Мне было совершенно все равно, плохая или хорошая репутация у английских скачек. Если я и поеду туда, это будет отнюдь не альтруистическим поступком: я сделаю это только потому, что приключение кажется мне интересным, дает возможность испытать свои способности, отбросить чувство ответственности и освободить мой угасающий дух от стягивающих его оков.

Здравый смысл говорил, что вся эта идея – сплошное безумие, что граф Октобер просто ненормальный, что я не имею никакого права бросить свою семью на произвол судьбы, пока сам я буду шататься по всему свету, и что единственным правильным решением будет остаться на месте и научиться довольствоваться возможным.

Здравый смысл проиграл.