"Елка в подарок" - читать интересную книгу автора (Сан-Антонио)

Глава третья

Ну вот, приехали! У меня зашкалило за тридцать девять. Термометр категоричен, с ним не поспоришь. Маман встревожена, но одновременно и обрадована тем обстоятельством, что можно задержать меня хоть немного дома. Я в полном ее распоряжении, и она тихо колдует надо мной. Обычная батальная сцена: борьба с ангиной и гриппом. Эвкалипт! Приоткрытые ставни! Радио в соседней комнате приглушено до предела. В глубине души мне это очень нравится. Я как бы возвращаюсь в свое детство. Хочется, чтобы мне почитали вслух “Красную Шапочку”, и я знаю, если буду послушным, мне дадут медовые конфетки — такие вкусные, пухлые, круглые, покрытые кристалликами сахарного песка и с жидкой начинкой.

Да, как когда-то… Тогда еще бандиты, убийцы и полицейские для меня не существовали.

Я слышу, как хлопает дверца машины. По той элегантной манере, с какой скрежещет гравий под ногами, догадываюсь, что через минуту в мое жизненное пространство (если так можно назвать нынешнее мое состояние) ввалится Берю.

И действительно, его голос заставляет дрожать оконные стекла:

— Так, значит, заболел наш баловник?

Фелиция уже успела сообщить в Контору это пренеприятное известие.

Толстяк вдвигается в комнату. Сегодня он похож на испорченный зуб. Двести граммов синего под глазом, нижняя губа треснула и вспухла, физиономия небрита, карман плаща оторван и болтается. Его галстук, обычно похожий на веревку, теперь напоминает разорванную велосипедную шину.

— Значит, чувствуешь себя разбитым? — сердечно спрашивает он.

— Этот вопрос скорее следует задать тебе, Толстяк! Трудно подобрать слова, чтобы описать твою физиономию.

Он снимает истрепанную ветрами и заляпанную жиром бесчисленных стоек шляпу.

— Да, сегодня я не в форме.

Все ясно, он опять вляпался в какую-то историю, можно и не продолжать.

— Ладно, хватит хныкать, выкладывай, какая катастрофа над тобой пронеслась?

— Да так, чепуха!

— Говори, я оценю!

В рассеянности он кладет шляпу на мою постель.

— Положи ее на пол. Мне и так хватает микробов в глотке, а из-за твоей бактериологической бомбы меня и вовсе прямиком отправят на кладбище.

Не без внутреннего протеста он подчиняется и умоляюще канючит:

— Можно присесть, а то ноги гудят.

— Садись.

Кресло под Толстяком в ужасе прогибается, и одна из пружин истерично вопит.

— Так вот, — запевает Берю. — Вчера я застрял у Адели…

— Какой Адели?

— Ну, у консьержки в том доме, ну, у той, где…

— Понял, валяй дальше!

— Мы болтали с ее мужем. Кстати, он работает ночным сторожем на фабрике тертого сыра, представляешь?

— Без отступлений и ближе к делу! — отрезаю я. — Дальше!

— Как это без отступлений? Ты что, перегрелся? Ах, ну да… у тебя температура! Словом…

Толстыми пальцами с ногтями в трауре он слегка дотрагивается до синяка под глазом.

— Словом? — тороплю я.

У Толстяка явно туго варит котелок. Похоже, не повредит как следует его встряхнуть, чтоб мозги встали на место, — иногда помогает!

— Ее муж — бравый парень. Получил производственную травму, нога деревянная, знаешь, такая, отстегивается… Ночью хранит под кроватью…

— У него нога деревянная, а у тебя башка, идиот чертов! Будешь ты наконец говорить или нет!

— Как я могу доложить о ситуации, если ты меня все время перебиваешь? У тебя, я заметил, просто мания вставлять дурацкие шуточки, когда мы с Пино представляем свои доклады.

— Протест отклонен! Продолжайте, инспектор…

Он облизывает нижнюю запекшуюся губу языком, похожим на квач для чистки унитазов.

— Значит, я сажусь в засаде, как ты мне велел. Ну, мы болтаем о том о сем. Супруги, естественно, любопытствуют по поводу своего жильца и что я, собственно, тут делаю, почему да как. Но я умело обхожу их вопросы. Наоборот, задаю их сам. Узнаю, что малый не работает, был функционером в Африке и живет на улице Баллю всего пару лет. Его падчерица покидает дом редко, и только в кресле-каталке. И муж Адели даже помогает иной раз спустить ее с третьего этажа. Что, это, скажешь, тоже не имеет значения? — вопрошает он с иронией.

Горло болит все сильней и сильней. Когда я глотаю, такое ощущение, будто в глотке ковыряют рашпилем.

— Примерно в одиннадцать вечера выходит из дома твой Аква. Я тут же беру себя за руку и веду спокойненько за ним, как будто на прогулку вышел. Словом, делаю вид, что мне на него наплевать… Он направляется пешком к площади Трех святых. Мы на улице Бланш, ориентируешься?

— Только не надо мне рисовать карту Парижа!

Сукин сын! Он словно нарочно заставляет меня встревать, чтобы проверить, насколько сильно болит моя глотка.

— Вдруг появляется такси, которое следует к площади Бланш, свободное, как назло! Аква делает знак. Такси останавливается, он садится — и привет, мамаша! Я чуть не сожрал свою шляпу от досады! Ну что тут делать? На горизонте больше ни одной машины, стоянка такси за полкилометра… Я понял, что потерял его, — тут ничего не попишешь — и решил возвратиться в засаду.

Как жаль! — криво усмехаюсь я.

— А что бы ты сделал на моем месте, а? Скажи, раз такой умный! — жалобно оправдывается Берю.

Да, действительно, что тут поделаешь! В нашей работе, проклятой, как мы сами, такое случается: тип, за которым следишь, вдруг прыгает в машину и был таков, а на горизонте больше ни одной тачки.

— И во сколько он вернулся?

— В три утра!

Я озадачен.

— Интересно! А еще такой правильный старичок! Мастер нравоучительной проповеди!

— Вот и я говорю… Мы поджидали его, Адель и я, играя в карты. Эта подлюга выиграла у меня тысячу франков! Ей бубны будто сами в руку лезли. А у меня четыре короля! Потом выложил четыре дамы! Твою мать! Я уж не говорю о четырех валетах, и еще…

— Рассказывай дальше!

— А что дальше?

— Ну вернулся Аква на базу, и что потом? Берю засовывает два пальца в щель между жиром шеи и жиром рубашки.

— И здесь я дал маху, Сан-А, согласен! Но ты же понимаешь, как это бывает! Муж Адели ушел… А когда ты остаешься наедине с женщиной, которую хорошо знал когда-то еще девушкой, то прежняя близость, то да се, влияет…

У меня нет сил перебивать его, пусть болтает, пустомеля!

— И поднимается в нас обоих волнение, Сан-А. Веришь, будто жаром обдало. Я посмотрел на Адель, забыл про ее усы, расползшиеся формы, помню только про родинку на ляжке, как когда-то… И потом, там было так жарко, в ее каморке… Словом, разморило, сам понимаешь…

— Не понимаю, — выдавливаю я, не моргнув глазом.

— Ах вот как, не понимаешь! Тебя мама, значит, научила, что детей находят в капусте?! Мы после карт сели рядом, давай вспоминать… Ну так, самую малость, руки друг на друга для смеха положили, а потом, знаешь… В общем, пробрало… Я не хотел — ее муж хороший парень, Эварист… Но женщины, друг мой, когда их проберет, то тут хоть паяльной лампой жги, они все равно своего добьются! Фатализм какой-то! Кроме того, у консьержек в конуре все под рукой: шторки задернул и уже на кушетке — хопля, кушать подано!

— Ты просто шут гороховый, Берю! Знаешь, что с тобой за это надо сделать?

— Нет.

— Даже не выгнать, а просто высечь!

— Это тебя так лихорадка бьет по башке, что ли? — огрызается соблазнитель.

— Ты же ведешь себя как свинья! Сидеть в засаде таким образом недостойно человека, который каждый месяц получает нехилую зарплату за охрану общества от подонков.

— Знаешь, я когда-то ошибся дверью. Хотел быть пастором, но видишь, как все вышло!

Болезнь удерживает меня от взрыва благородного негодования, и, предчувствуя, что его история далека до завершения, я приказываю поскорее подвести итог.

— Так вот, Адель, если хочешь знать, и сейчас женщина будь-будь. Если бы была академия любви, то ее надо было бы поставить профессором на факультете зоологии…

— Умоляю, без деталей!

— В конце концов, такова жизнь, — философствует Толстяк. — Хуже всего то, что потом мы оба заснули. Поздний час, физические упражнения, да еще мы приняли литр на грудь, играя в карты, понимаешь, у меня глаза слиплись.

Он тяжело вздыхает и с сожалением пожимает плечами.

— Да так задрыхли, что только в шесть утра нас выковырнул из постели ее вернувшийся муж. Ты бы послушал, как он блажил! Как выражался! Хоть святых выноси! Он меня взял как голенького, представляешь? Я храплю себе вовсю и вдруг сквозь сон чувствую, как какой-то тип — я сначала не разобрал кто — чистит мне физию! На всю жизнь запомню ощущения! Я, естественно, просыпаюсь. Адель орет, что, значит, случилось недоразумение… Ошибка, мол, ничего не было… Я пытаюсь собрать манатки. Парень вопит на весь дом, вроде того, что я сволочь легавая! И что ближайшую революцию он затеет сам лично, и не по телефону. У него будто и конкретные мысли есть на этот счет — будьте покойны!

— Мне плевать на его мысли! — говорю я.

— В конце концов, чтоб он заткнулся, пришлось провести ему крюк в челюсть, и он заснул. Ночной сторож после работы в такое время, сам понимаешь, должен отдыхать! Мне ничего другого не оставалось, как надеть подтяжки и привет, Адель… И вот я здесь!

— Несчастье тому, кто затеял скандал! — цитирую я кого-то, может, даже себя.

— Клянусь, Сан-А, если б ты был на моем месте…

— Все, хватит!

До меня начинает доходить услышанное. Температура трансформировала мое восприятие. Теперь надо сообразить, какие будут последствия. Потешное происшествие, нечего сказать! Проблем не избежать, но все равно забавно.

— Куда ездил Аква? Почему он так долго отсутствовал? — бормочу я.

Сообразив, что взбучки не будет, Берю решается вновь взять слово.

— Если хочешь, давай арестуем мужика, а я займусь допросом!

— Да заткнись ты! Все, что мог, ты уже совершил!

— Я тебе признаюсь, — продолжает Толстяк, игнорируя мой приказ молчать, — у меня нервы на пределе. Видишь мой глаз? Красота, да? Ну и житуха, черт бы ее взял! Сподобил же Господь такой профессии… Вдобавок я обещал в следующее воскресенье петь в благотворительном концерте. Представляешь? Как тут выйдешь перед публикой с такой рожей!

— Тебя примут с содроганием…

— Спасибо, — мрачно бурчит он.

— Ладно, проехали! Нужно снова обмозговать ситуацию. Поздно вечером я отослал Пино в Маньи. Была мыслишка поставить мышеловку.

— Мышеловку?

— Именно! Вполне возможно, бандит Анж поедет туда, чтобы откопать труп Келлера и спрятать концы. Поскольку ты напрочь засветился и Аква тебя знает, быстро езжай на подмогу Пинюшу. Возьми с собой жратву, питье… Только никакой выпивки, слышишь! Запритесь в доме, не создавайте шума и ждите. Если кто-нибудь появится — хомут на шею и срочно сюда.

— Будет сделано, — рапортует Берю, довольный заданием.

— И еще совет, Толстяк…

— Да?

— Не приобретай вредных привычек Казановы, это не входит в твои профессиональные обязанности.

— Да ладно, хватит меня лечить — я уже выздоровел! — смеется он, снова хватая шляпу в руки.

Ну что с ним делать? Я люблю этого толстого бабника.

— Как считаешь, мне можно показаться на сцене в темных очках? Жалко ведь — две недели репетировал мои любимые песни — “Каторжники” и “Розовый бутон”… — И он запевает:

Во вкусе я твоем, Роза,

И если хочешь, завтра

Приду сорвать бутон

Своим шипом!

Стекла звенят. Фелиция бежит к нам, обеспокоенная легкими признаками землетрясения. Толстяк напяливает на тыкву свою видавшую виды шляпу.

— Там восемь классных куплетов. Но не буду возбуждать болящих своим пением!