"Волшебники Маджипура" - читать интересную книгу автора (Силверберг Роберт)

Часть первая КНИГА ИГР

1

Год выдался обильным на предзнаменования: сначала над Ни-мойей пролился кровавый дождь, затем три города на склонах Замковой горы оказались засыпанными гладкими градинами, по форме точь-в-точь напоминавшими слезы, и, наконец, случился настоящий кошмар наяву: над портовым городом Алаизором в вечерних сумерках проплыла по воздуху чудовищная тварь — гигантское четвероногое черное животное с пылавшими рубиновым блеском глазами и витым рогом во лбу. Таких животных никогда еще не видели на Маджипуре — ни на суше, ни уж тем более в небе. И вот теперь престарелый понтифекс Пранкипин лежит на одре смерти в своей недоступной почти ни для кого опочивальне на самом глубоком уровне Лабиринта, окруженный сонмом магов, волшебников и чудотворцев, которые составляли утеху последних лет старика.

Для всего мира это было время напряженного ожидания и предвкушения перемен. Кто мог предугадать, какие изменения и тревоги может принести с собой смерть понтифекса? Ведь положение оставалось практически неизменным на протяжении очень долгого периода — последняя смена императора Маджипура произошла более чем четыре десятилетия тому назад.

Как только слова о болезни понтифекса впервые были произнесены вслух, в обширную подземную столицу сразу же начали съезжаться правители, принцы и герцоги Маджипура. Их ожидало двойное событие, печальную сторону коего должна была составить кончина прославленного лорда, а радостную — начало нового великолепного царствования. А пока что они с непреодолимым и еле-еле скрываемым нетерпением ожидали того, что, как всем было известно, неминуемо должно было вот-вот произойти.

Но проходили недели, а старый понтифекс упорно цеплялся за жизнь и умирал крохотными порциями, расставаясь с миром очень медленно и с чрезвычайным нежеланием. Императорские доктора давно пришли к выводу о безнадежности его случая. Искусство императорских волшебников и магов также не могло подсказать им средства для спасения владыки. На самом деле они уже много месяцев назад предсказали его неизбежную смерть, хотя и не сообщили об этом больному. И сейчас они, как и весь Маджипур, ожидали подтверждения своего собственного пророчества.

Принц Корсибар, великолепный и пользующийся всеобщим восхищением сын короналя лорда Конфалюма, первым из сильных мира сего прибыл в столицу понтифекса. До Корсибара новость о том, что понтифексу осталось жить недолго, дошла, когда он охотился в суровых пустынях, простиравшихся на юг от Лабиринта. Вместе с ним была его сестра, прекрасная темноглазая леди Тизмет, и несколько обычных компаньонов по охоте. Затем, спустя несколько дней, прибыли Великий адмирал королевства принц Гонивол и двоюродный брат короналя герцог Олджеббин Стойензарский, носивший звание Верховного канцлера, и почти сразу же вслед за ними неправдоподобно богатый принц Сирифорн Самивольский, утверждавший, что к его роду принадлежали не менее четырех короналей древних времен.

Энергичный, непоседливый молодой принц Престимион Малдемарский — он, как все были уверены, станет новым короналем Маджипура, после того как лорд Конфалюм сменит Пранкипина на посту понтифекса — тоже покинул свою обитель в замке короналя на вершине гигантской Замковой горы и прибыл в Лабиринт вместе с Сирифорном. Престимиона сопровождали трое его неразлучных компаньонов: неуклюжий мрачный Гиялорис, высоченный, с подчеркнуто утонченными манерами Септах Мелайн и маленький хитрый герцог Свор. Вскоре появились и другие высокие властители: бесцеремонный гигант прокуратор Ни-мойи Дантирия Самбайл, веселый Кантеверел Байлемунский, а также иерарх Маркатейн, личный представитель Хозяйки Острова Сна. И наконец — великий корональ лорд Конфалюм собственной персоной. Кое-кто утверждал, что он был величайшим из правителей за всю долгую историю Маджипура. Уже несколько десятилетий он в счастливом согласии с верховным монархом Пранкипином управлял планетой, и это время являло собой беспрецедентный период всемирного процветания.

Таким образом, все, чье присутствие было необходимо в момент провозглашения новых правителей, были на месте. И прибытие в Лабиринт лорда Конфалюма, конечно, свидетельствовало о том, что кончина Пранкипина близка. Но событие, ради которого все собрались, по-прежнему не происходило, и высокие гости томились в ожидании — день за днем, неделю за неделей.

Из всех беспокойных принцев именно Корсибар, дюжий и энергичный сын короналя, казалось, переносил задержку тяжелее всех. Прославленный охотник, подвижный широкоплечий человек с лицом, загоревшим почти дочерна от непрерывного пребывания под палящим солнцем, он предпочитал открытые просторы — тоскливое времяпрепровождение в огромной подземной пещере, которой по сути был Лабиринт, выводило его из себя.

Корсибар потратил почти целый год на планирование, подготовку и экипировку грандиозной охотничьей экспедиции по всей южной оконечности Алханроэля. Именно о чем-то подобном он мечтал большую часть своей жизни: о длительном и увлекательном путешествии, охватывающем просторы в тысячи миль, благодаря которому он смог бы заполнить заблаговременно сооруженный в замке лорда Конфалюма зал Трофеев изумительной экспозицией вновь обнаруженных диковинных животных. И вот спустя всего десять дней после начала экспедиции он был вынужден прервать ее и мчаться сюда, в мрачную, заплесневелую дыру, в лишенное солнца безрадостное царство, затаившееся глубоко под кожей планеты.

Здесь он благодаря положению своего отца и собственному высокому происхождению был принужден в течение недель или даже месяцев беспокойно и бессмысленно вышагивать по множеству ярусов бесконечных спиральных проходов, не смея покинуть подземелье и пребывая в бесконечном ожидании того часа, когда старый понтифекс испустит последнее дыхание и лорд Конфалюм займет его место на опустевшем императорском троне.

А тем временем у него над головой другие люди куда менее благородного происхождения вправе свободно, по велению сердца выбирать себе охотничьи угодья. Корсибар дошел до предела; он был не в состоянии долее переносить такое положение. Он мечтал об охоте, а еще сильнее — о том, чтобы увидеть светлое, ясное небо, почувствовать щекой приятную прохладу северного ветра. По мере того как тянулись его праздные дни и ночи в Лабиринте, энергия нетерпения накапливалась в нем и уже подходила к критической массе, грозившей взрывом.

— Ожидание, вот что хуже всего, — сказал Корсибар, окидывая взглядом группу, собравшуюся в величественном вестибюле зала Правосудия под великолепным потолком из оникса. Этот вестибюль, находившийся в трех уровнях от палат императора, стал постоянным местом встреч прибывших властителей. — Это беспросветное ожидание! О, боги! Когда же он умрет? Позвольте этому свершиться, раз уж нет никакой возможности предотвратить такой исход! Позвольте этому свершиться и позвольте нам наконец покончить с этим.

— Все свершится во благовременье, — высокопарно и набожно произнес герцог Олджеббин Стойензарский.

— Сколько еще мы должны сидеть здесь?! — сердито воскликнул Корсибар. — Весь мир впал в оцепенение. — Только что был оглашен утренний бюллетень о состоянии здоровья понтифекса: в течение ночи не произошло никаких изменений, состояние его величества остается серьезным, но он сохраняет присутствие духа. Корсибар с силой стукнул кулаком по ладони: — Мы ждем, и ждем, и ждем. И снова ждем, но так ничего и не случается. Не слишком ли рано мы все собрались сюда?

— Все доктора единодушно сошлись во мнении, что его величество проживет недолго, — заметил ближайший друг Престимиона Септах Мелайн. Высокий, стройный и всегда элегантный, он на первый взгляд казался фатом и щеголем, но благодаря своему искусству в обращении с оружием пользовался всеобщим уважением. — Поэтому с нашей стороны было вполне разумно прибыть сюда именно тогда, когда мы это сделали, и…

Его перебил звук оглушительной отрыжки, сразу же перешедшей во взрыв громкого хохота. Это был Фархольт, грубый и шумный человек из окружения принца Корсибара. Он возводил свою родословную к короналю древних времен лорду Гуаделуму.

— Доктора… сошлись? Во мнении… сошлись… вы говорите? Клянусь костями бога, да ведь эти доктора просто-напросто фальшивые волшебники, чьи заклинания не имеют никакой силы!

— А вы возьметесь утверждать, что заклинания истинных волшебников действуют верно? — спросил Септах Мелайн, в ленивой, явно насмешливой манере растягивая слова. Он с нескрываемым отвращением разглядывал массивную фигуру Фархольта. — Ответьте мне, добрый друг Фархольт: допустим, на турнире кто-то проткнул вам руку рапирой, и вы лежите на поле в луже крови и смотрите, как из вашего тела изливается алый сверкающий поток. Кого вы предпочли бы в этой ситуации: волшебника, который стал бы бормотать над вами заклинания, или же опытного хирурга, способного быстро зашить вашу рану?

— А разве кому-либо хоть раз удавалось проткнуть рапирой мою руку или какую-либо иную часть тела? — угрюмо спросил Фархольт.

— Ах, дорогой друг, похоже, вы просто не поняли мою метафору.

— Метафорой является сама суть вашего вопроса или же острие рапиры? — поинтересовался сообразительный маленький герцог Свор, хитрый, подвижный как ртуть человечек, который на протяжении долгого времени был компаньоном принца Корсибара, но теперь числился среди наиболее близких товарищей Престимиона.

Кто-то рассмеялся, но Корсибар, яростно вращая глазами, с отвращением воздел руки над головой.

— Прекратите всю эту праздную болтовню раз и навсегда! Разве вы не видите, насколько глупо проводить подобным образом день за днем? Тратить свое время в этом сыром, душном городе-тюрьме, вместо того чтобы жить наверху — именно жить, в самом прямом значении этого слова…

— Скоро, — сказал герцог Олджеббин Стойензарский, успокаивающим жестом поднимая руку. Он был старше остальных лет на двадцать — о прожитых годах свидетельствовали густая шапка снежно-белых волос, глубокие морщины на щеках и исполненная спокойствия и зрелости манера говорить. — Теперь это уже не может затянуться надолго.

— На неделю? На месяц? На год? — Корсибар никак не желал смириться с положением.

— Полушку на голову старику — и со всем этим делом можно было бы покончить этим же утром, — пробормотал Фархольт.

Эта реплика вызвала еще один взрыв смеха — на сей раз более натянутого, — но также и изумленные взгляды, и даже несколько вздохов по поводу излишней прямолинейности (а может быть, тупости) великана. Особенно удивленным казался Корсибар.

— Грубо, Фархольт, слишком грубо. — Холодная улыбка герцога Свора на мгновение обнажила мелкие острые передние зубы. — Куда изящнее было бы, если понтифекс пожелает еще задержаться на этом свете, подкупить одного из его собственных некромантов: за двадцать реалов можно купить несколько быстродействующих заклинаний, которые наконец-то направят старика на путь истинный.

— Что это значит, Свор? — По вестибюлю разнесся новый, но безошибочно узнаваемый густой и раскатистый бас. — Измена словом, если мне не изменяет слух?

Держа под руку принца Престимиона, в зал вошел корональ лорд Конфалюм. И тот и другой взирали на мир так, словно уже обрели свои новые титулы и теперь — Конфалюм как понтифекс и Престимион как корональ — весело переделывали мир по своему вкусу. Все глаза обратились к вошедшим.

— Я прошу у вас прощения, лорд, — спокойно сказал Свор, поворачиваясь к короналю. Он изящно, хотя, может быть, несколько резко поклонился и быстрым движением сделал знак Горящей Звезды — традиционный жест приветствия в адрес второго лица на планете. — Это была не более чем глупая шутка. И я, конечно, не считаю, что Фархольт минуту назад говорил серьезно, когда предлагал задушить понтифекса его собственной подушкой.

— И вы туда же, Фархольт? — обратился корональ к великану. Его тон казался шутливым, но тем не менее в нем слышалась явная угроза.

Фархольт не славился сообразительностью, и, пока он пытался найти ответ, в разговор вмешался Корсибар.

— Отец, вот уже на протяжении нескольких недель в этой комнате не произносилось ни единого слова всерьез. Единственное, что серьезно — это бесконечное ожидание того момента, ради которого мы собрались сюда. Оно действует на нервы.

— И мне тоже, Корсибар. Мы все должны еще на некоторое время запастись терпением. Но, возможно, лекарство от твоего нетерпения — более действенное, чем для Свора или Фархольта — находится совсем рядом, — улыбнулся корональ. Он легкими шагами прошел в центр помещения и расположился под алым шелковым балдахином, на котором, вышитая золотом и черными бриллиантами, бесчисленное множество раз повторялась эмблема понтифекса.

Конфалюм был человеком не более чем среднего роста, но очень крепкого сложения: коренастый, с мощными ногами; подходящий отец для своего рослого сына. От него исходило безмятежное сияние персоны, на протяжении очень длительного времени пребывающей на высоте собственного величия. Шел уже сорок третий год правления Конфалюма — рекорд, превысить который на всем протяжении истории Маджипура удалось очень немногим. Тем не менее он, казалось, по-прежнему находится в расцвете сил. Даже теперь его глаза ярко сверкали, а в густой шапке каштановых волос только-только начали появляться первые седые пряди.

К высокому воротнику мягкого зеленого вязаного жакета короналя был приколот маленький астрологический амулет из тех, что известны под названием «рохилья»: тонкие нити синего золота, сложным образом обернутые вокруг куска нефрита. Он прикоснулся к амулету — сначала быстрым, словно ласкающим, движением, а затем задержал на украшении пальцы, словно вбирая в себя исходящую от него силу. И остальные, присутствовавшие в зале, в ответ тоже притронулись к своим амулетам, возможно даже не сознавая, что делают. В не так давно прошедшие годы лорд Конфалюм, следуя примеру гораздо более привязанного к оккультным премудростям понтифекса, продемонстрировал возрастающую симпатию к новым эзотерическим философиям, которые тогда воспринимались как курьез, а теперь широко распространились во всех слоях общества Маджипура. За ним последовал и весь двор, хотя и там осталось несколько упрямых скептиков.

Когда корональ вновь заговорил, то казалось, что он по-дружески обращается к каждому из присутствующих.

— Сегодня утром Престимион пришел ко мне с предложением, в котором, на мой взгляд, содержится большой смысл. Он знает, в каком напряжении все мы находимся из-за этого вынужденного безделья. Вот почему принц Престимион посчитал возможным не ожидать смерти его величества и лишь потом начинать традиционные похоронные Игры, а немедленно приступить к первому кругу соревнований. Благодаря им время пройдет быстрее.

Раздалось невнятное ворчание, в котором явственно слышалось удивление, смешанное, правда, с оттенком одобрения. Радовался, конечно, Фархольт. Но остальные, даже Корсибар, на мгновение умолкли.

Затем вновь заговорил герцог Свор.

— А будет ли такой поступок верным, мой лорд? — очень спокойным голосом спросил он.

— В смысле отсутствия прецедента?

— В смысле хорошего тона, — ответил герцог. Взгляд, которым корональ окинул Свора, светился дружелюбием.

— А что, Свор, разве не мы определяем нормы хорошего тона для всего мира?

В кучке близких друзей и спутников по охоте принца Корсибара началось какое-то брожение. Мандрикарн Стиский прошептал что-то на ухо графу Венте Хаплиорскому а тот увлек в сторону Корсибара и сказал ему несколько слов. Судя по виду, принц был обеспокоен и удивлен словами Венты.

— Отец, можно мне сказать? — Тон Корсибара был весьма жестким, лицо — хмурым, резкие черты искажала гримаса глубокого волнения. Он подергал кончик густого черного уса, положил мощную руку себе на шею и стиснул ладонью затылок. — Мне, как и Свору, эта мысль кажется неподходящей. Начинать похоронные Игры до того, как понтифекс ляжет в могилу…

— А я не нахожу в этом ничего дурного, кузен, — возразил герцог Олджеббин. — Если мы отложим шествия, пиры и прочие сопутствующие процедуры на должное время, то какое будет иметь значение, немного раньше или немного позже мы начнем Игры? Пранкипин вот-вот скончается, это бесспорно. Императорские волшебники изучили свои руны и сообщили нам, что понтифекс должен вскоре умереть. Его медики предсказывают то же самое.

— У них, смею надеяться, есть более существенные обоснования предсказаний, чем у волшебников, — вставил Септах Мелайн, который в эту самую суеверную из всех эпоху был печально известен своим вольнодумным презрением к любому волшебству.

Корсибар недовольно отмахнулся, словно Септах Мелайн был всего-навсего назойливым комаром, зудящим над ухом.

— Вы все знаете, что никто не стремится вырваться из этого омута безделья с большим нетерпением, чем я. Но… — Он на мгновение умолк и еще сильнее нахмурился, раздувая ноздри, как будто затруднялся найти нужные слова, но затем, бросив быстрый взгляд на Мандрикарна и Венту и словно ожидая от них поддержки, наконец выговорил: — Я прошу прощения у великого герцога Олджеббина, если своим несогласием наношу ему обиду. Но ведь существуют правила приличия, отец. Существуют освященные веками нормы поведения. И — клянусь Божеством, Свор прав! — правила хорошего тона.

— Ты поражаешь меня, Корсибар, — удивленно произнес лорд Конфалюм, — а я-то был уверен, что ты первым поддержишь эту идею. И вдруг… такая неожиданная с твоей стороны привередливость…

— Что? Корсибар привередлив? — раздался громкий хриплый голос из дверей зала. — Ну да: вода суха, огонь холоден, а сладкое кисло. Корсибар! Привередлив! Вот уж не ожидал услышать эти два слова рядом. — Язвительный и необузданный принц Дантирия Самбайл, обладавший титулом прокуратора Ни-мойи, вошел в вестибюль, громко стуча подкованными каблуками по черному мрамору, и немедленно оказался в центре всеобщего внимания. Прокуратор не. приветствовал лорда Конфалюма полагающимся по этикету знаком Горящей Звезды. — Умоляю, скажите мне, о чем идет спор. Видимо, случилось нечто удивительное, раз уж дело дошло до столь неправдоподобного совмещения противоположных понятий? — спросил он, глядя прямо в глаза короналю.

— А случилось то, — ответил лорд Конфалюм, противопоставляя желчной громогласности Дантирии Самбайла свой самый сладкий и приятный тон, — что ваш родственник Малдемар предложил немедленно начать похоронные Игры, поскольку все мы, к несчастью, застряли здесь из-за того, что Пранкипин так цепляется за жизнь. А мой сын, кажется, выступает против этого предложения.

— Ну надо же! — провозгласил Дантирия Самбайл в притворном восхищении.

И после секундного молчания повторил: — Ну надо же!

По обыкновению широко расставив ноги, прокуратор остановился перед балдахином, под которым расположился лорд Конфалюм. Лет примерно пятидесяти, он обладал впечатляющей внешностью и мог быть самым высоким из присутствующих, если бы не до странности непропорциональные его длинному и массивному торсу короткие ноги. Тем не менее его внушительная фигура уступала габаритами только Фархольту.

Всем своим видом Дантирия Самбайл производил крайне отталкивающее впечатление. Он был поразительно, если можно так выразиться, величественно уродлив. Его голова напоминала огромный глянцевый купол, густо обросший грубыми огненно-рыжими, даже, пожалуй, оранжевыми волосами, а бледную кожу в несметном количестве усыпали пылающие веснушки; нос представлял собой бесформенный комок плоти; уголки широченного рта резко загибались книзу, придавая лицу жестокое — вполне соответствующее его истинному характеру — выражение; мясистые щеки свисали тяжелыми брылями, а подбородок вызывающе выпирал. Но самым поразительным было то, что с этого жесткого и неприятного лица глядели неожиданно чувствительные и нежные фиолетово-серые глаза — глаза поэта, глаза влюбленного. Он был дальним родственником Престимиона во втором колене со стороны матери и как правитель отдаленного континента Зимроэля подчинялся только понтифексу и короналю Маджипура. Все знали, что корональ его, мягко говоря, не жаловал. Многие другие, впрочем, тоже. Но Самбайл обладал слишком большой силой и властью, чтобы его можно было проигнорировать.

— А почему же добрый Корсибар возражает против начала Игр? — спросил Дантирия Самбайл, все так же обращаясь исключительно к короналю. — Я-то был уверен, что он больше всех обрадуется им. — В обманчиво поэтических глазах внезапно вспыхнул ядовитый огонек. — А не в том ли все дело, что предложение исходит от принца Престимиона?

Даже лорд Конфалюм на мгновение онемел от смелости этого замечания.

Что и говорить, в последнее время между Корсибаром и Престимионом возникла глубоко скрытая, невысказанная неприязнь. Корсибар был единственным сыном короналя, обладал врожденным благородством и повсюду пользовался уважением и любовью. Однако древняя традиция запрещала ему наследовать трон отца. Престимион был гораздо ниже по происхождению и не отличался столь притягательной внешностью, но, по всей вероятности, нынешний корональ намеревался назвать его своим преемником. Кое-кто втайне сожалел о конституционных нормах, которые не дозволяли Корсибару занять трон короналя сразу же после того, как отец освободит его, однако вслух об этом не говорилось, особенно в присутствии самих Корсибара и Престимиона. И уж, конечно, ни словом, ни намеком об этом ни разу не обмолвился лорд Конфалюм.

— Можно ли мне сказать, мой лорд? — негромко произнес Престимион, хранивший молчание с того момента, как вошел в зал.

Конфалюм в рассеянности лениво махнул рукой, давая согласие.

Изящно сложенный, невысокого роста принц обладал, однако, неординарной физической силой. Его тускло-золотистые волосы против моды того времени были коротко острижены, а глаза яркого зеленовато-голубого цвета смотрели остро и пристально. Они казались слишком близко посаженными — возможно, виной тому залегшие под ними глубокие тени. На бледном и узком лице слабо выделялись тонкие губы.

Из-за своего маленького роста Престимион едва ли был заметной фигурой в собрании принцев Замковой горы. Но этот недостаток он с лихвой восполнял проворством, силой мышц, врожденной проницательностью и энергией. Ни в детстве, ни даже потом, когда он стал уже молодым мужчиной, никто не рискнул бы предсказать ему выдающееся будущее, и тем не менее постепенно, особенно в последние годы, он выдвинулся на самые первые позиции при дворе короналя. К настоящему времени всем обитателям Замка и его окрестностей Престимион был известен как избранник короналя, хотя информация эта была, конечно, неофициальной, ибо, пока жив понтифекс, лорд Конфалюм не имел права формально назвать своего преемника.

Принц холодным кивком подтвердил, что заметил разрешение короналя говорить. Бестактные, если не скандально провокационные, слова его родственника из Ни-мойи, казалось, вовсе не задели Престимиона. Но, глядя со стороны, можно было подумать, что его вообще мало что задевает. Он всегда производил впечатление человека крайне рассудочного и вроде бы не предпринимал никаких действий без серьезного обдумывания и расчета. Даже в моменты импульсивных вспышек Престимиона — а такие случались нередко — у тех, кто был их свидетелем, частенько возникали подозрения, что эти эмоциональные взрывы тоже соответствующим образом подготовлены.

Спокойно улыбнувшись Корсибару, затем прокуратору, Престимион, не обращаясь ни к кому конкретно, заговорил:

— Что в конечном счете мы празднуем в ходе Игр, которые традиционно устраиваются по случаю смерти понтифекса? Да, несомненно, завершение жизни великого монарха. Но также и начало нового правления, переход выдающегося короналя на еще более высокий уровень власти — к понтифексату — и выбор одного из принцев царства в качестве всемирного правителя-венценосца. Один цикл завершается, другой начинается. Поэтому Игры должны иметь двойную цель: приветствовать вступление на соответствующие престолы новых монархов, да, но также и почтить того, кто оставляет нас. И потому я считаю вполне допустимым, достойным и естественным начать Игры при живом Пранкипине. Поступая так, мы словно перебрасываем мост между старым и новым правлением.

Он умолк, и в зале воцарилась тишина, которая, правда, почти сразу же была нарушена громкими рукоплесканиями. Конечно же, это Дантирия Самбайл.

— Браво, кузен Малдемар! Браво! Блестящая аргументация! Я голосую за немедленное начало Игр! А что может сказать на это придирчивый Корсибар?

Корсибар, в темных глазах которого тлел лишь частично подавленный гнев, раздраженно взглянул на прокуратора.

— Я с удовольствием начну Игры сегодня же, если так решит большинство, — ответил он напряженным голосом. — И ничего против них не имею. Я лишь поднял вопрос об уместности такого поступка. О непристойной поспешности, если хотите.

— И на этот вопрос блестяще ответил принц Престимион, — сказал герцог Олджеббин Стойензарский. — Да будет так. Я предлагаю изменить формулировку, мой лорд, и объявить Игры обитателей Лабиринта не похоронными, но Играми, проводимыми в честь нашего возлюбленного понтифекса.

— Согласен, — ответил Корсибар.

— Есть ли у кого-нибудь возражения? — обратился к присутствующим лорд Конфалюм. — Нет? Отлично. Быть по сему. Что ж, господа, начинайте готовиться к тому, что мы назовем Понтифексальными играми. Древними и традиционными Понтифексальными играми. Во имя Божества, кому же придет в голову, что ничего подобного прежде не бывало? С тех пор как почил предыдущий понтифекс, минуло сорок с лишним лет, и сейчас едва ли кто-нибудь вспомнит, как на самом деле все должно происходить. Ну, а даже если и вспомнит, вряд ли посмеет высказаться — не так ли? — Корональ широко улыбнулся и обвел взглядом по очереди всех присутствовавших в зале; лишь когда он дошел до Дантирии Самбайла, тепла в его улыбке несколько поубавилось. Затем он повернулся, собираясь уйти, и все расступились, освобождая ему проход к двери. Уже на пороге Конфалюм обернулся к сыну: — Корсибар, если не возражаешь, я желал бы видеть тебя через десять минут в моих покоях.