"Тина-Делла" - читать интересную книгу автора (Дяченко Марина Юрьевна, Дяченко Сергей...)

Рассказ

— Зар-раза, — сказал пилот с экспрессией. Капельки его слюны упали на монитор и засветились там, как крошечные стеклянные луны.

Пилот вытер монитор рукавом. Обернулся ко мне:

— Здесь негде сесть, милостивый государь. Позвольте вас отстрелить, ибо другого пути я не вижу.

На мониторе тянулась безрадостная серо-бежевая равнина.

— Отстреливайте, сударь, — печально согласился я.

…Могло быть и хуже.

Скафандр избавил меня от сколько-нибудь серьезной травмы. Я поднялся с четверенек; катер уходил за горизонт, волоча за собой белесый след в зеленоватом небе, а над моей головой таял мой собственный воздушный след — отпечаток короткого неуклюжего полета.

Слежавшаяся пыль. Песок, похожий на пепел, скалы, похожие на несвежий ноздреватый сыр. Камушки — не то черепки глиняного кувшина, не то чешуйки окаменевшей шишки — располагались вдоль силовых линий какого-то местного поля; казалось, терпеливый ребенок трудился здесь, выкладывая «дорожки» из бурых и черных камней.

Я шагнул. Мой башмак нарушил целостность ближайшей цепочки, но стоило оторвать ногу от грунта — и камни заворочались, будто тяжелые насекомые, устраиваясь на новом месте, выстраиваясь заново, и через несколько секунд отпечаток рифленой подошвы оказался естественной деталью ландшафта: камни включили его в свою картину мира…

Щитки скафандра «загорели», фильтруя лучи очень яркого белого солнца. Сильный ветер задувал внешние микрофоны, не давая услышать ничего, кроме унылого завывания на трех нотах. Я огляделся; бесптичье, безлюдье и бестварье от горизонта до горизонта. И не хочется думать о том, что будет, если я не найду вход в Медную Аллею, или они по какой-то причине откажутся меня впустить…

Я взобрался на камень повыше.

Вот она, расщелина, на которую ориентировался пилот. Почти отвесные стены. Лента грузового транспортера. Прозрачная колонна лифта.

А внизу, в тени скал — имение, где я с сегодняшнего дня служу учителем рисования.

* * *

Люк открыло служебное устройство. Отступило, приглашая войти; склонило красивую черноволосую голову, не опуская при этом взгляда — холодного взгляда домашней машины, сканирующей чужого:

— Добрый день, тан-Лоуренс. Меня предупредили о вашем приезде. Хозяина нет дома. Тина-Делла ждала вас вчера.

— К сожалению, я задержался. Не мог договориться насчет ка…

И осекся, сообразив, что оправдываюсь.

Устройство выпрямилось; губы его сложились в улыбку:

— Я покажу вам вашу комнату и свяжусь с тина-Деллой. Она придет и встретит вас.

— А тан-Глостер…

— Хозяин вернется к вечеру. Здесь можно снять скафандр. Будьте добры, передайте мне управление вашим багажником — я отведу его наверх и распакую вещи.

Я проводил устройство взглядом, как прежде провожал катер. Оно поднималось по лестнице, и мой багажник — старомодный и громоздкий, на гусеничном ходу — тянулся за ним, будто домашнее животное.

Кожа зудела. Скорее всего, на нервной почве; я обнял себя за плечи.

Огромная гостиная. Высоченный потолок — в колониальном стиле. Смотрите все, как много у нас ресурсов, как много воздуха мы в состоянии очистить, увлажнить и согреть…

Те времена давно прошли. Теперь здесь сумрачно — и довольно-таки холодно.

По потолку метнулась многоногая тень. Я вздрогнул; это был всего лишь робот. При виде меня остановился, оторвал передние лапы от потолка и повис вниз головой, зачем-то демонстрируя мне мохнатый животик с мерцающим на нем протоколом. Спутал меня, что ли, со служебным устройством?

Регулятор обогревателя стоял на отметке «максимум». Я подошел ближе. Экран притягивал и завораживал взгляд; в сочетании огненных пятен виделись смеющиеся человеческие лица, бег облаков, налетающие на берег волны…

Это было самое теплое и самое светлое место во всей комнате. Я опустился на краешек одного из трех больших кресел, придвинутых близко к экрану, и протянул к обогревателю трясущиеся ладони.

— Тэ-ан-Лоу-рен-з?

Сначала я ничего не увидел — в моих глазах лежал отпечаток светящегося экрана. Я понял только, что в полутьме на ступенях лестницы кто-то стоит. Прошло несколько секунд, прежде чем я разглядел, что это девушка, что она очень молода и, пожалуй, миловидна, что подростковая фигура ее облита черным платьем до самого пола.

Незнакомка подошла ближе — тогда я сообразил, что она меня изучает. Спокойно и деловито, будто соотнося свои впечатления с докладом служебного устройства.

— Я Дэ-ел-ла…

Она говорила странно. Как будто сам процесс речи требовал от нее значительных усилий.

Подписывая договор, я не знал, что дочь хозяина Медной Аллеи страдает пороками развития.

* * *

Комната, в которой меня поселили, была большая и очень, очень холодная. Служебное устройство — имя ему было Нелли — принесло обед и на вопрос об обогревателе ответило удивлением:

— Здесь оптимальная температура воздуха, тан-Лоуренс.

— Мне холодно, — повторил я.

— Условия вы согласовывали в хозяином, не так ли?

— Когда он вернется?

Устройство на долю секунды замерло, не то выходя на связь, не то запрашивая архивы памяти.

— Он вернется через три, четыре или пять стандартных часов. В душевой есть теплая вода, а в кровати предусмотрена система обогрева… У вас есть еще пожелания?

Пожеланий не было.

После ухода Нелли я забрался в кровать и включил обогрев на полную мощность. Постепенно — очень медленно — промозглый холод выполз из постели, и место его заняло несмелое, ненадежное, но все-таки явственно ощутимое тепло. Я лежал, свернувшись под капиллярным греющим одеялом, я был живая планета в тьме и космосе огромной комнаты, и граница, проведенная между всем на свете своим и всем на свете чужим, плотно прилегала к моей собственной шкуре.

Я был несомненным владельцем шкуры — но и только.

* * *

— Тан-Лоуренс?

Голос Нелли из динамика.

— А… Да?

— Хозяин вернулся и желает вас видеть.

Медная Аллея изнутри казалась обширнее, чем снаружи. Кабинет хозяина помещался на четвертом уровне; лифт был без кнопок, вероятно, Нелли управляло им со встроенного пульта.

— Тан-Лоуренс, хозяин.

— Спасибо, Нелли… Добро пожаловать, любезный тан.

Кабинет хозяина поражал размерами; пол был устлан покрытием, по фактуре очень похожим на настоящее дерево — а может быть, это и было дерево? При одной мысли об этом я невольно поджал пальцы ног в башмаках.

— Разумеется, это синтопласт, мой любезный тан-Лоуренс… Вы побледнели так, будто ходите по ковру из человеческой кожи.

Я постарался успокоить дыхание.

Во всей огромной комнате не было никакой мебели, если не считать двух кресел, придвинутых к обогревателю. Тан-Глостер, хозяин Медной Аллеи, вольготно располагался в том из них, что стояло к теплу поближе.

Возраст хозяина не поддавался определению. Лицо его оставалось в тени, я видел только, как поблескивают глаза — правый невооруженный, на левом — контактная линза-диагностер.

— Прошу вас, садитесь, — мягко предложил тан-Глостер. — Нелли сказало, вам холодно?

— Вероятно, я не привык, — отозвался я, усаживаясь. Кресло было мягкое и, кажется, покрытое инеем.

— Да, вы не привыкли, — тан-Глостер кивнул. — Медная Аллея — замечательное место, но не всякий чужак сумеет его оценить… Как вы нашли тина-Деллу?

— Она встретила меня, когда…

— Нет, я спрашиваю, понравилась она вам или нет.

— Конечно, понравилась! Очень приветливая и обаятельная девушка — ваша дочь.

— Она не дочь мне, тан-Лоуренс. Она — дочь моей покойной жены, ребенок от первого брака… Почему вы нервничаете? Вас напугала ее манера говорить?

— Нет, что вы… Она производит замечательное впечатление…

— Правда?

— Вы не могли бы снять сканер? — спросил я после минутной паузы.

Я был уверен, что он откажет. Но он, ни слова не говоря, вытащил из нагрудного кармана контейнер. Подержал ладони прямо перед экраном обогревателя, и, продезинфицировав таким образом руки, сощипнул линзу с глазного яблока. Захлопнул крышку контейнера:

— Так?

— Спасибо, — пробормотал я.

— Не подумайте, что я не люблю Деллу. Я ее люблю. Она живет в Медной Аллее почти от самого рождения.

— Я ничего такого…

— Вы, вероятно, очень одиноки? Нуждаетесь в деньгах? Потеряли дом и семью?

Преодолевая неловкость, я тоже протянул ладони к обогревателю; по счастью, хозяина Медной Аллеи мой ответ не интересовал:

— Какие инструменты понадобятся вам для уроков? Этюдник, кисти, принтер… Что еще?

— Благодарю, но я взял с собой все необходимое. По крайней мере, на первый случай.

— Время ужина, — он смотрел на меня, не мигая. — За вечерним столом мы традиционно собираемся вместе — я, Делла и ее няня. Вы уже видели няню?

— Нет, — признался я.

Мой собеседник чуть опустил веки:

— Мы сделаем все, чтобы вам было хорошо в Медной Аллее, тан-Лоуренс. Вы не пожалеете.

* * *

В столовой было немного теплее, чем в гостиной. В кресле с высокой спинкой сидела тина-Делла, причем я сперва услышал ее, и только потом увидел. Она… пела? Нет, не так. Она издавала длинные, мелодичные звуки, сочетание которых имело смысл, но не было мелодией.

— Добрый вечер, — сказал я как можно приветливее.

Она некоторое время смотрела на меня, будто пытаясь понять значение простых слов.

— Д-а, — сказала, через силу заставляя работать свои губы и язык. — Дэ-обрый в-эчер.

В соседнем с тина-Деллиным кресле мой глаз уловил движение. Я глянул — и невольно содрогнулся.

— Это наша няня, — сказал хозяин, стоя в дверях. — Делла, ты же знаешь, что тан-Лоуренс говорит только по-человечески. Языком.

Я сделал над собой усилие — и отвел взгляд от сидящей в кресле няни. И это существо станет ужинать с нами за одним столом?!

— Она из постояльцев, — кивнул хозяин, кажется, удовлетворенный моим замешательством. — Наверное, мне следовало вас предупредить.

— Вы доверяете девушку…

— Дорогой тан-Лоуренс, нет лучшей няни, чем постоялка. По способности к абстрактному мышлению Делла превосходит и вас, и меня вместе взятых… Правда, она неохотно артикулирует, но это дело наживное.

* * *

Хозяин занял свое место во главе стола, по правую руку от него уселись тина-Делла и няня, по левую — я. Постоялка оказалась почти прямо передо мной; у нее не было глаз, но я не сомневался, что она изучает меня.

Мы молча прочли молитву. Повинуясь знаку хозяина, принялись за еду. Я боялся, что меня стошнит при виде жующей постоялки — но она поглощала свой корм весьма деликатно, и только время от времени напевала Делле несколько нот. Эти звуки не были неприятны: я поймал себя на том, что вслушиваюсь.

— Взрослый человек не в состоянии научиться частотной речи, — сообщил хозяин, наблюдая за мной. — Даже если у него абсолютный слух.

— А вы, тан-Глостер? Вы понимаете частотную речь?

— У меня в свое время тоже была няня…

Постоялка напоминала большой морщинистый мешок, утыканный разной длины волосками; гибкие сенсоры были похожи на растущие вразнобой кошачьи усы. Я отвел глаза.

— Они поразительно чувствуют, — сказал хозяин. — Не распознавая артикулированную речь, способны усваивать восемьдесят процентов информации — из одного только интонационного рисунка. Вы никогда не пытались говорить с постояльцами, тан-Лоуренс? Вам еще представится такой шанс…

Дальний конец стола терялся в темноте.

В этой столовой могло поместиться — и, возможно, трапезничало в свое время — много десятков гостей и приживалов, родственников и домочадцев, детей и нянь, гувернанток и учителей. Длился ужин; у меня не было аппетита. Стол, уходящий в никуда, напоминал взлетную полосу заброшенного аэродрома. Мерцал обогреватель, выводя на экран едва различимые огненные образы; матово горели светильники над склоненными головами, поднимался пар над тарелками, и холод, и полумрак, и постоялка в кресле напротив — мне казалось, что я вот-вот проснусь на узенькой койке в каюте рейсового корабля…

Тина-Делла смотрела на меня. Я вздрогнул, поймав ее взгляд; она улыбалась.

И я, ни о чем не успев подумать, тоже улыбнулся в ответ.

— …Тан-Лоуренс, вам нравится белковый комплекс? — хозяин вытер губы салфеткой. — Оригинально, не правда ли?

— Замечательный белковый комплекс, — похвалил я.

За столом сделалось тихо; я искал — и не мог найти — новую тему для разговора. Безопасную светскую тему — о погоде, например…

— Здесь… постоянно дует ветер, правда? — спросил я, обращаясь главным образом к тине-Делле.

Постоялка издала несколько нот — сперва последовательно, потом одновременно, и они слились в аккорд; тина-Делла повернула голову, поглядела на няньку округлившимися глазами — и вдруг рассмеялась. В мой адрес, хоть и не очень обидно.

— Учительский хлеб не легок, — с усмешкой сказал тан-Глостер.

* * *

Я предвидел, что с новой ученицей будет трудно. Так и случилось — правда, трудности оказались совсем другого рода, чем я ожидал.

«По-человечески», или «языком», тина-Делла говорила мало и неохотно — зато в моих словах понимала даже больше, чем я хотел ей сообщить. Не только смысл — но интонация, мельчайшие оттенки настроений тут же становились ее добычей.

Она вовсе не была деликатна. Ей и в голову не приходило притвориться чуть менее проницательной; наоборот, ей, кажется, доставляло удовольствие ставить меня в неловкое положение.

Она заметила, что я брезгую обществом ее няни, и использовала это новое знание с тем же энтузиазмом, с каким мальчишка пользуется девичьей боязнью мышей. К счастью, у постоялки хватало такта избегать встреч со мной, и Делле не удалось подсунуть живой морщинистый мешок ко мне в постель, как она одно время собиралась.

Она была ребячлива. Она была излишне эмоциональна, и, что самое страшное — она была чудовищно упряма. Всякая попытка «переупрямить» ее провоцировала ни много ни мало, но настоящую вспышку ярости. В один из первых же уроков я попытался настоять на своем, обучая держать кисть правильно, а не так, как она привыкла; результатом моей настойчивости — почти шутливой мягкой настойчивости — оказались истерика и сорванный урок. Тина-Делла сверкала мокрыми глазами и пела — стонала — непонятные мне угрозы и жалобы; я готов был идти к хозяину и отказываться от договора. К счастью, тот бродил по дальним границам своих владений и, как нередко бывало, отключил связь.

Вечером я сказал Нелли, что болен и не в состоянии спуститься в столовую, и попросил принести мне ужин наверх. Нелли подчинилось без единого вопроса.

Спустя полчаса в дверь постучали; я думал, что это Нелли пришло утилизировать посуду, и разрешил войти.

Это была не Нелли. В приоткрывшихся дверях стояла, втянув голову в плечи, несчастная тина-Делла.

* * *

Каждое утро я делал над собой усилие, вылезая из теплой постели навстречу космическому холоду этого дома.

На пластиковом коврике у кровати лежал иней.

В моей комнате был один неисправный фильтр; обнаружив его, бегущий по потолку робот-техник всякий раз издавал резкий тревожный звук, иногда будивший меня по ночам. Утром в дальнем углу с потолка свисали белесые сталактиты известковых отложений; каждый день Нелли «сбривало» их при помощи вакуумной установки, но они появлялись опять.

— Нелли, почему нельзя заменить фильтр?

— Он работает, тан-Лоуренс.

— Ваш паук меня будит.

— Я отключу ему аудиосигнал.

В девять полагалось спускаться к завтраку. По утрам тан-Глостер редко трапезничал с нами — обычно он отправлялся на прогулку еще затемно; тем не менее завтрак начинался всегда в одно и то же время.

Я научился распознавать приветствие, произносимое тина-Деллой на языке постояльцев, вернее, я научился отличать это приветствие от всех других звучащих фраз; однажды я попытался воспроизвести — пропеть — его, но тина-Делла так смеялась, что я не решился повторить свой опыт.

После завтрака тина-Делла поступала в мое распоряжение — я учил ее пользоваться профессиональным этюдником и многофункциональной кистью. Мы рисовали натюрморты до полудня (местные сутки содержали двадцать три стандартных часа), после этого пили чай, и тина-Делла отправлялась на уроки к постоялке.

Со временем у меня вошло в привычку присутствовать на этих уроках — хоть полчаса, хоть час. Я садился в третье кресло у обогревателя и слушал, как они говорят.

Звуки, издаваемые тина-Деллой, с натяжкой можно было еще принять за странную песню. Постоялка генерировала звуковые колебания всей поверхностью морщинистого тела; в ее распоряжении был диапазон от неслышно-высоких до неслышно-низких, пугающе-глубоких частот, а тембральная окраска менялась так неожиданно, что заскучать, слушая ее, не представлялось возможным.

Иногда я засыпал в кресле, слушая, как постоялка рассказывает о чем-то тина-Делле.

В тех снах я летал.

* * *

В тот день я решил развлечь мою ученицу. Тем более, что рисование кубов, шаров и чашек ей явным образом надоело.

Я попросил найти для меня цветок. Она обшарила весь дом и в конце концов принесла древнюю самоделку из проволоки и асбестовых лоскутков. Такие «цветы», помнится, мастерил в детском модуле мой сын…

Итак, я поставил перед собой конструкцию из нескольких переплетенных «стеблей» с безвольно свисающими «лепестками»; я отключил все функции этюдника и на глаз, как первобытный рисовальщик, изобразил на экране букет осенних астр.

Цветы стояли, освещенные солнцем, в движении световых пятен, в полутенях и бликах, теплые и влажные; я сам не ожидал подобной удачи, а Делла — та протянула руку, будто желая проникнуть за поверхность экрана и коснуться зеленых стеблей.

— Это астры, — сказал я и задержал дыхание, потому что в фильтрованном воздухе Медной Аллеи мне померещился тонкий, терпкий, осенний запах.

Тина-Делла перевела взгляд на алюминиево-асбестовую конструкцию на столе. Снова посмотрела на мой рисунок; потом взглянула мне в глаза.

— Кажется, вы все-таки нашли общий язык, — сказал тан-Глостер вечером того же дня.

Я давно заметил, что линза-диагностер была для него только прикрытием: его ненормальная проницательность имела другую природу.

Вечером он предложил мне выкурить сигару перед обогревателем в его кабинете; я согласился. Я уже очень давно не курил — в моем распоряжении не было достаточно воздуха.

Это был замечательный длинный час. Мы сидели, вытянув ноги, наслаждаясь каждой секундой жизни, каждым дымным колечком; только когда последняя крупица табака превратилась в пепел, когда отключился аварийный вентилятор — только тогда я решился задать свой вопрос:

— Прошу прощения, тан-Глостер. Неужели не существует механизма… способа… перевести? Я имею в виду частотную речь?

Тан-Глостер улыбнулся:

— Почему же… Кое-какие устойчивые сочетания поддаются переводу. Но как правило, милейший тан-Лоуренс, постояльцы оперируют понятиями, которым нет аналога в человеческом мышлении. У вас попросту не хватит слов.

— Мой музыкальный слух…

— Бросьте, при чем тут слух. Не просто различать четверть тона — но иначе думать… Вы, конечно, понимаете, насколько образ мышления зависит от языка? Вот наша девочка и мыслит категориями, которые вы можете в лучшем случае ощутить.

— Почему вы хотите, чтобы тина-Делла была более постоялкой, нежели человеком? — спросил я тихо.

— Ах, любезный тан-Лоуренс, — тан-Глостер махнул рукой. — Она человек. И я человек — а я ведь такой же, как она. Именно потому, что меня воспитала постоялка, я не мог не сделать то же самое для Деллы… хоть она и не дочь мне.

Еле слышно шелестел воздух в трубах. Экран обогревателя то угасал, то снова разгорался; из угла его в угол бродили тени.

— Я почти ничего не знаю о постояльцах, — сказал я.

Тан-Глостер пожал плечами:

— Отделить легенду от истории и правду от вымысла — невозможно, да и не надо. Знаете, как называются камушки на нашей планете, те, которые так смешно тянутся вдоль силовых линий? «Черепки постояльцев»… Вообразите — разбитые глиняные кувшины, покрывшие черепками целую планету. Это не имеет отношения к истории — это выдумка, образ… Раса, чье достояние — черепки… И еще способность мыслить. И частотная речь, закрепляющая эту способность… А откуда взялись постояльцы, и почему они не имеют материальной культуры, и почему они платят такой преданностью просто за возможность жить, мыслить и говорить, учить человеческих детей… Нет, я понимаю, любопытство — это святое. Хотите — попытайтесь поговорить с нашей няней, она поймет вас. Вы ее — нет.

— Тина-Делла понимает меня, — сказал я. — И мне иногда кажется, что я ее — тоже.

— Возможно, — он чуть приподнял уголки губ. — Возможно, вам уже кое-что удалось, тан-Лоуренс. Не прекращайте попыток, прошу вас.

* * *

Она рисовала кубы и чашки, и бронзовые статуэтки, и пластиковые листья в мраморной вазе; она смотрела на меня, полуоткрыв губы, и медленно, по слову, рассказывала.

Свои ранние годы она помнила смутно. Ее отец погиб — каким образом, Делла не сказала. Ее мать вышла замуж во второй раз — за тан-Глостера, и несколько лет прожила с ним в покое и даже счастье; что случилось с ней потом, Делла категорически отказывалась говорить.

— Она умеры-ла, — твердила моя бедная ученица, и я поспешно переводил разговор на другое.

После обеда — а обедали мы, как и завтракали, втроем — я поднимался к себе, читал, размышлял, пытался делать кое-какие наброски; тина-Делла в это время выходила наружу и долго гуляла в одиночестве, возвращаясь только к ужину.

Однажды я спросил у хозяина, не считает ли он, что эти одинокие прогулки опасны.

— Куда опаснее сидеть в четырех стенах, — ответил он с усмешкой. — Жить в Медной Аллее и не выходить под солнце — это, знаете ли, по меньшей мере чудачество.

Он намекал на мою нелюбовь к прогулкам. Я в самом деле пытался выйти всего два или три раза; окрестности Медной Аллеи лишены были для меня малейшего очарования.

— Там есть пещеры, — говорил тан-Глостер, жмурясь от удовольствия, — с чрезвычайно интересными оптическими эффектами. А сочетания полей — это настоящий театр, мой друг, только надо всегда иметь при себе робота, который вытащит вас, если вы потеряете сознание… Поверить трудно, что всего в часе быстрой ходьбы от Медной Аллеи вы найдете вход в естественный тоннель, по форме напоминающий человеческий кишечник… Там, в каменных карманах, имеются скопища газов, и прелюбопытных газов! Жаль, что я не могу предложить вам разделить со мной радость подземной прогулки…

Я бормотал что-то о собственной несклонности к авантюрам; тан-Глостер смотрел на меня, и под этим взглядом сырой холод больших комнат становился еще пронзительнее.

Тем временем тина-Делла демонстрировала то редкостное добронравие, то чудеса отвратительного характера. Всякий раз, когда она бросала на меня полный раздражения и ненависти взгляд (это могло случиться по ничтожной причине, например, когда я предлагал закончить урок на две минуты раньше), я испытывал желание расторгнут договор; уже через полчаса тина-Делла просила прощения так искренне и трогательно, что я всякий раз удивлялся: как можно было злиться на этого несчастного ребенка?

* * *

Пришел день, когда ученица заявила мне со всей определенностью, что желает реализоваться в качестве пейзажистки. Она и раньше намекала мне, что пора бы выйти с этюдником «под солнце»; на этот раз я не сумел придумать причины для отказа.

Был день. Ветер завывал во внешних микрофонах; во внутренних напевала Делла — говорила сама с собой на языке постояльцев. Я оглядывался, отыскивая ракурс для первой пробы; везде было одно и то же: оплывшие очертания скал, старые отпечатки подошв в слежавшейся пыли, ряды камней-черепков — застывшие муравьиные тропы.

Все оттенки серого и бежевого. Щели, каверны, и снова оплывшие очертания скал.

Делла шагала, как человек, привыкший к прогулкам по пересеченной местности; легкая накидка до пят — а по местным традициям девушка не могла выйти из дому в «голом скафандре» — стелилась по ветру, складками повторяя окружающий нас ландшафт.

Я наконец-то выбрал место для этюдника. Делла играючи перескакивала с камня на камень; она отошла довольно далеко, мне доставляло удовольствие наблюдать за ее танцующей прогулкой, гораздо большее, по правде сказать, чем созерцание унылого пейзажа…

Я решил не окликать ее. Осмотрелся, выбрал наименее уродливый, с моей точки зрения, холм и взялся за небольшой набросок — просто так, чтобы дать Делле общее представление о натурных зарисовках. Сеточка — общие контуры — свет и тень — цветовая гамма…

Разрешающая способность моего этюдника позволяет читать книгу, отражающуюся в глазах парящего в небе орла. Кисть воспроизводит цветовые нюансы, не различимые глазом; в этюднике есть функция, позволяющая пользоваться уже готовыми наработками, одних только оттенков человеческой кожи — около миллиона…

Я почти никогда не пользуюсь этой функцией. Разве что «быстрый» портрет на заказ…

Да, я писал портреты в космопорте. За три минуты, за три кредита. Лица сливались — была будто прорезь в пространстве, овальная дыра, в которой появлялось очередное лицо, и я воспроизводил его автоматически, несколькими прикосновениями.

Никто не верил, что я выживу; моя бывшая жена все ждала, и до сих пор ждет.

С тех пор я не пишу портретов…

Прошло десять или пятнадцать минут; Делла, нагулявшись, вернулась и встала за моей спиной. Я слышал ее дыхание — слишком частое, как мне показалось. От бега?

Я закончил работу и включил печать. Через несколько секунд набросок был готов — еще теплый, приятный на ощупь, с хорошо ощутимой фактурой каждого мазка.

— Чт-то это? — спросила она тихо.

— Пейзаж, тина-Делла.

— Поче-ыму? — спросила она, помолчав.

Я не понимал вопроса. Я показал на холм, увитый лентами тончайшего, как пыль, несомого ветром песка; тина-Делла казалось озадаченной. Несколько раз перевела взгляд с холма на рисунок и обратно. Наконец, вздохнула и взяла у меня кисть.

Она работала, а я стоял рядом, давая указания и иногда подправляя ей руку. Она довольно точно нанесла контуры; потом, вызывающе взглянув на меня, перевела кисть в режим «очень контрастно».

Я молчал, глядя, как она покрывает нарисованный холм яркой, прямо-таки светящейся зеленью. В гуще травы появились блики белых цветов и синева водоема; над зеленью, переливающейся двумя-тремя оттенками, Делла изобразила однотонное синее небо. Перевела дыхание; еще раз критически осмотрела каменный холм. Кивнула мне:

— Раз-спечаты-вать.

* * *

Я сидел, протянув руки к огненному экрану обогревателя. Делла ходила по комнате за моей спиной; ходила — неточно сказано. Она носилась, как стрелка компаса в виду магнитной аномалии.

— Она не может вам рассказать всего, — хозяин Медной Аллеи сидел в соседнем кресле. — Это ее мучает… Она жалеет, что вы не понимаете частотной речи.

— А вы не могли бы перевести?

— Вряд ли.

Он улыбался. Желтые отсветы экрана делали его лицо очень теплым и очень добрым.

Я подумал, что сам подал тина-Делле пример. Когда нарисовал астры, глядя на проволочный каркасик. Что она просто отплатила мне… красиво и просто отблагодарила. И что, наверное, словам тут не место — пусть даже частотной речи.

— Вы никогда не занимались, тан-Лоуренс, визуальными программами для обогревателей?

— А? Н-нет…

На огненном экране мелькнули очертания башни, медленно проседающей, обрушивающейся внутрь собственных стен.

— А я занимался, — сказал тан-Глостер, сладко потягиваясь. — Обогреватели Медной Аллеи работают, воспроизводя и комбинируя образы из моих еще детских снов… Вы не могли бы рассказать о себе, тан-Лоуренс?

Тина-Делла все еще ходила — взад-вперед, неслышно, только ветер метался за спинками кресел.

— Я не знаю, что рассказывать, — сказал я.

— Вы ведь работали… вы проектировали внешность, не так ли? Наверняка — множество заказов… Столь интересная, престижная, ценимая обществом работа…

— У меня возникли личные проблемы, — сказал я, глядя на экран обогревателя. — В семье.

— И вы бросили все…

— Вот именно.

— А… как сложилась судьба детей… людей, которым вы придумали лицо? Сколько их было? Встречались ли вы когда-нибудь?

Тина-Делла прекратила расхаживать и подошла поближе. У меня не было линзы-диагностера, но я и без линзы понимал, что разговор о моем прошлом затеян для нее.

— Все не так просто, — сказал я, ерзая в кресле. — Это ведь не портрет… Каждый проект проходит множество стадий… И успех зависит не столько от программы-внешности, сколько от удачного сочетания ее с программой-темпераментом… и многих сотен других факторов. Во всяком случае, — сказал я тверже, — я бросил свою работу не потому, что потерпел неудачу. Личные причины…

Тина-Делла остановилась рядом и положила руку мне на плечо. Непосредственным детским жестом.

* * *

Тан-Глостер выписал из Крепости ученический этюдник и простую кисть. Деллу инструмент вполне устраивал; она по-прежнему уходила сразу же после обеда — и возвращалась в темноте, принося с собой незаконченные — либо уже распечатанные — этюды.

На всех была зелень и голубое небо. Несовершенные технически, ее работы производили на меня странное впечатление: иногда мне казалось, что место, изображенное на той или иной картинке, существует на самом деле.

— У вас поразительная фантазия, — говорил я.

Она смотрела удивленно.

Тем временем пошли дожди. Потоки воды пополам с кислотой заливали камеры внешнего обзора; сидя в гостиной перед обогревателем, Делла беседовала со своей постоялкой, и я час за часом слушал эти беседы, просматривая распечатки Деллиных пейзажей.

Особенно меня поражал один — с белой сиренью; Делла, сроду не видавшая этих цветов, изобразила их удивительно точно. На холмике, в котором с трудом можно было угадать место моей высадки (именно там в день моего приезда меня «отстрелили» с катера), цвели во множестве кусты белой сирени, и между ними, по плечи в белых соцветиях, стояла фигурка человека в скафандре — я узнал тан-Глостера.

Через несколько дней — я видел — Делла снова стояла перед этим холмом, сосредоточенно водила кистью по рисунку, и, когда я увидел распечатку, пульс мой участился — на нем была та же сирень, но отцветающая…

Сидя в кресле перед обогревателем и слушая беседы тина-Деллы с постоялкой, я спрашивал себя в полугрезе-полусне: а что, если там — в мире тина-Деллы — на холмике, где когда-то отпечатались мои подошвы, в самом деле растет белая сирень?

В эти минуты холод большого дома уже не так мучил меня. Возможно, мой организм притерпелся — а возможно, служебное устройство Нелли получило приказ увеличить энергозатраты. А возможно, и то и другое.

* * *

Однажды после обеда я спустился в гостиную, чтобы немного посмотреть на экран обогревателя, и застал там Деллу, говорившую сама с собой.

Я не решился войти.

Делла меня не видела. Она сидела в кресле, запрокинув голову, и, полуоткрыв губы, выводила одну последовательность звуков за другой.

Мороз продрал у меня по коже.

Мне показалось, что я падаю, проваливаюсь вглубь белой горящей воронки, и сквозь толщу этого света на меня глядят миллиарды глаз. Что я пролетаю под высокими белыми арками, что яркие лучи простреливают темноту над моей головой, и ужас, который я в тот момент испытал, мог сравниться только с захлестнувшим меня благоговением.

Опомнившись, я прошел через гостиную, остановился перед креслом, к котором сидела моя ученица, опустился перед ней на пол:

— Скажи, что ты… говоришь?

Она долго смотрела на меня, будто собираясь с мыслями.

— Т-ы, — сказала она, с трудом складывая губы, будто с трудом вспоминая, как работает язык. — Ни-ие. Пы-анимаеж.

* * *

— Что с вами, тан-Лоуренс? — спросил хозяин за ужином.

Его собственная, без сканера, способность считывать информацию значительно превосходила мое умение скрывать свои чувства. Через полчаса мы сидели в его кабинете; я смотрел в красный экран обогревателя, где металась, появляясь и исчезая, огненная бабочка.

— Что такое колбасные обрезки? — спросил я.

Тан-Глостер поднял бровь:

— Как?

— Колбасные обрезки.

— Идиома, — сказал он, подумав. — Устойчивое сочетание… Это тина-Делла брякнула, да?

Я смутился, подумав, что могу подвести мою ученицу излишней откровенностью с ее отчимом.

— Не беспокойтесь, — тан-Глостер хмыкнул. — Это просто забавный, совершенно невинный образ… И с чего вы взяли, что Делла не доверяет мне?

Иногда общение с ним было сущей мукой.

— Что вы, я только…

— Вы нервничаете. Не надо. Учите ее пользоваться функциями этюдника. И учитесь смотреть на мир… если сумеете.

* * *

— Вы разрешите мне взять это… рассмотреть повнимательнее?

На этот раз она использовала печать с дополнительным напылением — листы были тяжелые, будто слюдяные.

Она пропела — тонко, и, как мне показалось, насмешливо. Прижала язык к верхним зубам, будто собираясь что-то выговорить; передумала. Просто кивнула.

Поднявшись к себе, я взял плед и устроился с комфортом; прежде в моей комнате можно было жить только в постели, укрывшись с головой и на полную мощность включив одеяло. Теперь, когда в доме стало теплее, я обнаружил, что в моем распоряжении есть и стол, и кресло-качалка, и лампа-поплавок. Итак, я сел, повесив лампу над левым плечом, укрыл колени пледом и взялся рассматривать последние работы тина-Деллы.

Какой солнечный, какой теплый и светлый день. Какая безмятежная гладь воды; ручей…

Я прикрыл глаза. Солнце дробилось на поверхности воды. Блики прыгали по всей моей темной комнате. В отдалении пели птицы…

Робот-техник в который раз обнаружил неисправный фильтр и заверещал. Нелли так и не исполнило своего обещания и не отключило роботу аудиосигнал.

Я взял следующий рисунок. Иная техника — никаких деталей, смелая игра со светом и тенью, нарочито крупные мазки. По всей видимости, это то самое ущелье, на дне которого находится Медная Аллея. Синеватые тени в изумрудной траве… Два ряда молодых деревьев молодых деревьев — кажется, дубы… Или буки?

…Я заснул, уткнувшись лицом в тина-Деллины распечатки. Под пение воображаемых птиц.

* * *

— Нелли?

Служебное устройство повернуло голову.

Был поздний вечер. Нелли сидело в кухне за монитором; на экране сменяли друг друга настроечные таблицы.

— Что ты делаешь?

— Прохожу тест, — тускло отозвалось Нелли. — Профилактика мозговых расстройств.

— Скажи, пожалуйста… У тина-Деллы были учителя, кроме меня?

— Были, тан-Лоуренс.

Нелли замолчало.

— Ну?

— К сожалению, во время прохождения теста у меня сужено вербальное поле.

— Чему они учили тина-Деллу?

— Один — резьбе по камню. Одна — гимнастике.

— Почему они уехали?

— Они умерли, — сказало Нелли. — Простите, я должно продолжать. Мой день закончен. Тест.

* * *

— …Тан-Вуд, обучавший Деллу резьбе по камню, трагически погиб, сорвавшись со скалы. Но это случилось уже после того, как он принял решение прекратить занятия — ему показалось, что Делла уже приобрела все необходимые навыки и должна совершенствоваться самостоятельно… Тана-Джеми, преподавательница гимнастики, отправилась на долгую прогулку, не проверив на герметичность старый изношенный скафандр…

— …И это случилось после того, как она решила прекратить занятия с Деллой?!

— Дорогой тан-Лоуренс, — хозяин Медной Аллеи потянулся в кресле, как кот, — вашей жизни не угрожает ровно ничего… Если вы не будете пренебрегать простейшими правилами безопасности.

Робот-техник пробежался по потолку, повис вниз головой, демонстрируя тан-Глостеру мохнатое брюшко с мигающим красным символом: несбалансированный состав воздуха в помещении. Тан-Глостер потянулся за пультом:

— В самом деле душно, вы не находите?

— Почему он сам не даст команду на обновление?

— Все энергоемкие операции требуют подтверждения — моего или Нелли… Тан-Лоуренс, вы в самом деле думаете, что кто-то из нас — я или Делла — убили двух человек, ее учителей?

Я отвел глаза:

— Этюдник с обучающими функциями способен дать Делле никак не меньше, чем живой преподаватель…

— Я приглашаю к девочке учителей, — медленно сказал тан-Глостер, — потому что хочу, чтобы она научилась жить в человеческом обществе. Хочу, чтобы она обрела подругу, друга… Или влюбилась наконец. Это странно?

Он набрал комбинацию на пульте; из темноты потянуло сырым сквозняком.

— Простите меня, тан-Глостер, — тихо сказал я. — Не будет ли дерзостью с моей стороны спросить, как… при каких обстоятельствах погибла мать тина-Деллы?

* * *

Постоялка сидела на камне. Издали ее можно было принять за еще один камень, поменьше.

Постоялка сидела, подняв к зеленоватому небу все свои антеннки-волоски.

Поднималось солнце. По небу растекались белесые полосы местного рассвета; когда на серо-бежевую, испещренную следами почву упала бледная постоялкина тень, она запела.

Вернее, не так. Она заговорила. Может быть, в частотной речи был какой-то аналог стихам.

Я стоял в сотне шагов, не прячась. Возможно, постоялка в самом деле меня не видела. Не знаю, как у постояльцев со зрением; ветра в то утро почти не было, и внешние микрофоны моего скафандра позволяли мне слышать каждый звук. Каждый отзвук.

Господи! В какой тесной скорлупе я живу — оболваненный моими скудными пятью чувствами, гордый своим темным разумом, своей беспомощной интуицией!

Как я хочу понять то, о чем она пытается мне сказать. Как я хочу заглянуть за краешек моего близкого горизонта. Кажется — только немного вслушаться. Только чуть-чуть подтянуться, и прошьешь пелену своей ограниченности, как челнок прошивает толстый слой облаков…

Постоялка замолчала.

Мне сделалось страшно.

* * *

— Тина-Делла, — сказал я, возвращая ей рисунки. — Мне очень важно знать… где вы видели раньше то, что вы рисуете?

Она пожала плечами, как бы говоря: понятия не имею.

— Тина-Делла… а у вас никогда так не бывало: слушаешь вашу… няню, и хочется… куда-то идти, что-то… искать, что ли… с вами это не случалось?

Делла попыталась что-то сказать. Щелкнула пальцами. Пропела несколько нот; уставилась на меня, ожидая, что я пойму. Наконец, в легком раздражении написала от руки в углу картины: «Просто. Внутренний слой. Информация. Связи. Просто».

— Не понимаю, — сказал я.

Делла снова пожала плечами: мол, не удивительно.

— Тина-Делла, — сказал я тихо. — Я прошу вас… Я очень прошу вас рассказать мне о прежних ваших учителях. О резчике по камню и преподавательнице гимнастики. Вы их любили?

В глазах ее моментально возникла такая горечь, что я пожалел о своем вопросе.

Я хотел бы спросить ее, не могла ли постоялка быть причиной трагической гибели двух моих предшественников. Что, если одурманенные звуками частотной речи, они шли, как моряки на зов сирен — и падали со скал?

Я хотел спросить, любит ли она постоялку. И можно ли любить постояльцев. И кто они такие, черт возьми. И может ли постоялец нанести вред человеку. И может ли постоялец ревновать. И как сказалась гибель двух учителей на Деллиных с постоялкой отношениях…

Я хотел обо всем этом спросить. Но она смотрела на меня — ребенок, обиженный ребенок, вынянченный и выученный кожистым мешком с антеннками-усами.

И все вопросы остались при мне.

* * *

— Не очень-то приятно, — сказал тан-Глостер за ужином, — не очень-то весело, когда гость не верит хозяину. Правда?

Тина-Делла взглянула на него вопросительно.

— Я не хотел бы, — промямлил я, — при всех…

Тина-Делла заговорила, не артикулируя. Голос ее то взвивался, как гребень волны, то растекался басами. Постоялка заворочалась в своем кресле; тан-Глостер приподнял одну бровь:

— Прошу прощения, тан-Лоуренс, что не могу перевести для вас…

— Тан-Глостер, — сказал я. — Я хочу вам задать один вопрос, один-единственный…

Он кивнул:

— Не трудитесь спрашивать вслух. Да, столь странная вам няня появилась в доме уже потом — после… самоубийства Деллиной матери, которую я любил и люблю… Да не пугайтесь вы, ради Бога. Ваши мысли написаны у вас на лице.

* * *

Ужин закончился неожиданно хорошо — у Деллы в комнате, куда я был приглашен впервые. Постоялка, желая сделать мне приятное (может быть, по договору с Деллой), удалилась и не мешала нам.

Было тепло. Было так тепло, что я первый раз со времени прибытия в Медную Аллею надел рубашку с короткими рукавами. Делла была в тонком комбинезоне-трико, и она охотно, по собственной инициативе, показала мне некоторые упражнения, которым научила ее преподавательница гимнастики.

Она была артистична и легка, моя ученица. Она призналась, что повторяет гимнастический тренинг каждый день — вот откуда эта плавность движений, эти рельефные мускулы на тонких прыгучих ногах…

Мы говорили о ее старых учителях. По всему выходило, что два подряд несчастных случая на долгое время вогнали девочку в депрессию, из которой ее смогла вытащить постоялка. Впервые в жизни я испытал добрые чувства по отношению к кожистому мешку, утыканному жесткими волосками.

Мы говорили о тан-Глостере. Делла, устав артикулировать, писала на оборотной стороне одной из своих последних работ:

«Ему можно доверять. Я верю ему совершенно».

— Мне неприятно, что он… — я замялся, — читает мысли.

Делла понимающе кивнула.

— Скажи, — я закусил губу, — а ты… тоже?

Она вздохнула. Сдвинула брови и написала:

«Понять тебя легко. Тяжело, чтобы ты понял».

— А давай, я научу тебя хорошо говорить языком? — предложил я.

И сам слегка смутился.

* * *

Через несколько дней она стояла перед этюдником, заканчивая новую большую работу. Кроме острого глаза и твердой руки, которые я отмечал и раньше, у нее появилось терпение — добродетель, прежде неведомая моей ученице.

Она увлеченно работала почти час. Потом улыбнулась, будто впервые меня заметив. Махнула рукой вперед (маленькие смерчики, танцующие на серо-бежевом склоне и тщетно пытающиеся слизать увековеченные в тяжелой пыли следы ботинок). Потом показала в угол своей работы, где лежала на траве тень от цветущего каштана (я учил ее, что надо подписываться, когда работа закончена).

Я покачал головой. Взял у нее кисть. Прищурился; добавил несколько темных пятен в кроне каштана. Глубокие и мрачные, они разом оттенили все, что хотела изобразить Делла — весенний день, празднично-белые облака, желтые искры одуванчиков в траве…

Одуванчики. Откуда она знает, что это такое?..

Она запела от восторга. Она была явно довольна, она обняла меня за шею и легонько стукнула лицевым щитком своего шлема о лицевой щиток моего.

— Т-ы по-ймеж, — сказала она, и это была высочайшая форма доверия.

* * *

Мы сидели в Деллиной комнате.

— Ш-ли сы-орок мы-шей, — выговаривала Делла. — Нес-ли сы-орок гро-шей…

Кто такие мыши и что такое гроши, я объяснил ей заранее.

Вошло Нелли. Повело ручной антенной; робот-техник тут же свесился перед ним с потолка, высветив на брюхе протокол последнего теста.

— Скажите мне, Нелли, — попросил я, — мне показалось, что потребление энергии выросло раза в полтора? Это что, сезонное?

— Состояние генератора позволяет, — Нелли смотрело на меня большими, в венчиках изогнутых ресниц, глазами. — Прогноз — благоприятный.

— Дыве мыши поплош-ше, — выговорила тина-Делла почти без усилия, — нес-ли по дыва грош-ша…

Я смотрел на нее. Она делала успехи; она была легко обучаема, прямо как воск. Но почему-то и забавная скороговорка, и стихи великого поэта в ее устах звучали одинаково — как будто смысл их, или смыслы, давно были разгаданы ею, давно прочитаны и не представляли интереса.

* * *

Я учил ее изречениям и афоризмам. Она повторяла — все чище и чище. Прилежно, чтобы сделать мне приятное; она взрослела на глазах. Может быть, потому, что по-настоящему взялась учить меня?

«Ты по-ймеж».

Мы выходили на поверхность. Мы работали и гуляли; всякий раз за ужином тан-Глостер молчал, никак не комментируя происходящее.

Она говорила со мной на языке постояльцев. Она улыбалась, рисовала узоры, рисовала какие-то цветные пятна, рисовала, как ребенок, будто разом забыв все, чему я ее учил; я хмурился и следил за ее губами. Пытался вслушиваться. Иногда впадал в некое подобие транса; мне казалось, что я лечу в светлый колодец, и миллионы добрых глаз глядят на меня из этого света…

Мне казалось, что я вот-вот прорву пелену, застилающую мой мозг. Научусь думать, как она, и ощущать, как она. Со стороны увижу свой кокон — место, где я прозябал тридцать пять оборотов моей жизни…

Тем временем энергопотребление в имении возросло настолько, что включились программы интерьера. В теплых комнатах пахло хвоей и морем; потолки сделались голубыми и засветились, а по ночам на них проступали земные звезды. Лежа в своей комнате без сна, я мог следить за перемещением светил, за искоркой пролетающего спутника, мог слушать пение цикады…

Иногда по звездному небу проносился, как летучая мышь, робот-техник. Фильтр в углу комнаты давно заменили, но он по старой памяти проверял его, убеждался в исправности — и так же бесшумно исчезал.

Однажды ночью я никак не мог заснуть: невыносимо трещали цикады. Я сел на постели и потянулся к пульту управления; я хотел сделать их потише, но вместо этого затронул какую-то неведомую мне функцию. Звезды над моей головой дрогнули — и понеслись, размазываясь в пространстве.

У меня закружилась голова. Я вцепился в край постели, чтобы не упасть; звезды летели, оставляя светящиеся дорожки, и вдруг мне показалось, что сейчас, вот прямо сейчас, я пойму. Догадаюсь, дотянусь, загляну за бетонный забор своего сознания — хотя бы на секунду…

Вот оно. Вот.

Слова приходили сами — диктовались; я взял этюдник и стал записывать их. Я написал много-много рифмованных строчек. Помню эйфорию; помню, я был как замечательный сложный прибор, впервые за много столетий подключенный к источнику энергии…

Я понял. Я понял. Я знал.

* * *

Утром мы с тина-Деллой стояли на высокой скале, похожей на трамплин, и между нами был этюдник. Она всматривалась в мое лицо, безошибочно отмечая случившуюся со мной перемену.

Наше молчание становилось… нет, не натянутым. Но после такого молчания нельзя было заговорить о незначительном; тина-Делла понимала это лучше меня. Она зазвучала.

Она выпевала последовательности звуков, сочетания, даже аккорды — не знаю, как это у нее получалось; я каким-то образом знал, что она задает вопрос. И что я во что бы то ни стало должен ответить правильно…

И я ответил.

* * *

Тина-Делла не пришла к завтраку и не пришла к обеду. Постоялка сидела в своем кресле, больше обычного сморщившись, ощетинившись антеннками.

Я заперся у себя в комнате. Я вслух повторял слова, носившие, как мне казалось, отблеск посетившего меня понимания; с каждым новым повторением они делались все искусственнее и все бесцветнее, и наконец оказались тем, чем и были всегда — затейливыми, милыми, складными стишатами.

Время шло.

Моя ученица явилась почти перед самым ужином; в руке у нее был распечатанный рисунок.

Она протянула его мне без единого слова.

На рисунке был тот самый склон, где когда-то — на рисунке Деллы — рос большой каштан и зеленела трава. Теперь там лежала серо-бежевая пыль и вертелись смерчики. И темнели, тщательно прорисованные, отпечатки рифленых подошв.

* * *

— Вам лучше уехать, — сказал тан-Глостер.

В его кабинете было тепло. Обогреватель работал вполсилы. По темно-красному экрану пробегали тени — иногда мне казалось, что я вижу летящую чайку.

— Вам лучше уехать, — повторил хозяин. Он вовсе не казался суровым. Наоборот — кажется, он мне сочувствовал.

— Я не смог, — сказал я.

— Это выше ваших сил. Попытка была обречена с самого начала. Вам ее никогда не понять.

— Почему? Почему так?..

Тан-Глостер поморщился. В его глазах я увидел тень знакомого напряжения — почти так же смотрела Делла, пытаясь объяснить нечто, остававшееся превыше моего понимания.

— Я заплачу вам за полный срок, — сказал тан-Глостер. — И дам отличное рекомендательное письмо. С таким письмом вы быстро отыщете хорошее место.

— Мне казалось, что еще немного…

Он отвернулся к обогревателю, как будто один мой вид причинял ему боль.

— Я не хочу уезжать, — сказал я. — Разве она не хочет… хотя бы со мной попрощаться?

— Она тоже переживает поражение, — сказал тан-Глостер.

— Но со временем…

— Она станет раздражать вас. Вы будете раздражать ее… Я вызвал катер, завтра утром он будет здесь. Вам долго собираться?

* * *

Весь день я сидел на полу в комнате и перебирал рисунки Деллы.

Самые первые постановки. Вазочки, шарики, стаканы; натюрморты. Ручей в тени деревьев. Белая сирень — в цвету и отцветающая. Большой каштан, весь усаженный белыми свечками.

Среди прочих я нашел свой собственный рисунок — букет освещенных солнцем астр.

Я смотрел на них и думал — неужели я все-таки не пойму? Неужели понять — все равно что шагнуть туда, за грань, внутрь распечатанного изображения?

Я аккуратно сложил листы и поднялся. Я взял этюдник, прошел в тамбур и надел скафандр; я подумал, что сумею оставить тине-Делле хотя бы последнее послание, хотя бы оправдательную записку, и, может быть, она поверит, что я не безнадежен, я не чужой, я тоже — часть ее мира…

Снаружи смеркалось.

Два человека существовало во мне — один прекрасно понимал, как смешно бесполезно идти к пыльному каменному склону, чтобы рисовать с натуры солнечный день, цветущий каштан, траву и ручей, дробящий на поверхности капельки солнца; другой упрямо шагал к знакомому месту, уверенный, что нарисовать пейзаж по памяти — не получится. Надо освежить его перед глазами, глянуть хоть раз, набросать на этюднике общие контуры…

Тем временем солнце село, и небо потемнело за каких-нибудь несколько секунд. Я шел, включив фонарь на шлеме; в белом свете камни казались плоскими. Я несколько раз оступился и один раз немножко упал — скафандр и на этот раз избавил меня от травмы, но этюдник не разбился просто чудом.

Сделалось совершенно темно. В небе надо мной не было ни единой звезды. Луч моего фонаря цеплялся за скалы и вызывал к жизни уродливые скачущие тени.

Я остановился и выключил фонарь. На минуту, подумал я. Просто переведу дыхание.

Теперь я мог держать глаза открытыми или закрытыми — это не имело значения. Темнота, окутывавшая мой мозг и не позволявшая пробраться в мир Деллы — эта темнота сделалась наконец материальной; она оборачивала меня, как тяжелый бархат. Я слышал, как бухает кровь в ушах; несколько шагов — и я прорву темноту. Я вырвусь. Я пойму то, что тридцать пять лет было для меня сокрыто; я войду в прекрасный мир — и не сразу оглянусь на свое жалкое, скорченное, оставшееся у порога тело…

И я расправил плечи, чтобы сделать эти последние несколько шагов; и я несомненно бы их сделал — если бы меня не толкнули, довольно ощутимо, под колено.

Из возвышенной первозданной темноты меня вытряхнуло в темноту обыкновенную, пугающую; я покрылся потом прежде, чем успел включить фонарь. Свет ударил по глазам; прямо передо мной сидела (или стояла?) постоялка со вздымающимися сморщенными боками, и каждая ее антенна была направлена в меня, как обвиняющий перст.

* * *

— Неразумно, — сказал тан-Глостер. — Она спасла вас.

В комнате значительно похолодало, а может быть, виной всему была бьющая меня нервная лихорадка; я сидел перед экраном обогревателя и тянул к теплу трясущиеся руки.

— Вероятно, психологический эффект, — пробормотал тан-Глостер как бы про себя. — Всех вас гнетет поражение… Хочется отыграться. Хочется прыгнуть выше головы… А единственный доступный вам путь — туда.

— Я не самоубийца, — сказал я. — Это она…

Тан-Глостер слабо усмехнулся:

— Я мог бы предвидеть… Третий такой опыт не прошел бы для девочки даром. Возможно, больше она не стала бы и пытаться.

— Третий опыт?..

— Разумеется, мой любезный тан-Лоуренс. Разумеется… Вы третий человек, от которого Делла ждала понимания. Ждала, добивалась… Вы третий человек, который искренне хотел соответствовать ее ожиданиям. Вы третий человек, потерпевший на этом пути фиаско.

— Если вы знали, что моя попытка обречена, — сказал я враждебно, — тогда зачем?

Он молчал.

— Я давно догадался, — сказал я, — что вы заключили со мной договор не затем, чтобы я учил Деллу рисованию… Вероятно, вам так же безразлично было, научится ли Делла резать по камню, и преуспеет ли в занятиях гимнастикой?

— Да, — сказал тан-Глостер. — Разумеется.

— Зачем? — повторил я. — Почему именно… почему именно я?

— Не всякий пожелает понять Деллу, — медленно сказал тан-Глостер. — Не всякий увидит ограниченность собственного мира… не всякий сможет так искренне пожелать стать тоньше — сложнее, если хотите…

— Но зачем? Что за странное развлечение для Деллы — тщетно пытаться изменить другого человека? Взрослого? Сложившегося?

— Это не развлечение, — жестко сказал хозяин Медной Аллеи. — Это насущная необходимость, если хотите знать… Как вы думаете, почему в последние месяцы в имении случился такой энергетический… бум?

Я тупо смотрел на него. Он говорил на понятном мне языке, но смысл сказанного оставался мне так же недоступен, как логика частотной речи.

— Мы живем бедно, — сказал тан-Глостер тоном ниже. — Колониальные времена закончились. Дармовая энергия — тоже. Если девочка, преодолевая непонимание, способна питать энергосистему, как хороший ядерный реактор… Значит, она должна пытаться преодолевать непонимание. Раз за разом. Она должна…

— Вы! — сказал я, сразу перепрыгивая через вопли о том, что «это невозможно». — Вы… скотина!

— Вы завтра отсюда улетите, — отозвался тан-Глостер, не повышая голоса. — Я мог бы, как вы понимаете, не говорить вам ничего… такого. Но, поскольку вы первый из них… из вас, кому удалось остаться в живых — я посчитал своим моральным долгом сказать вам правду.

— Моральным?! — я уже кричал. — Долгом?!

Тан-Глостер длинно посмотрел на меня — и вдруг заговорил — зазвучал — на языке постояльцев.

Я никогда прежде не слышал, как он пользуется частотной речью. Его голос был низок, глубокие тона соскальзывали почти в инфразвук, это звучало совершенно нечеловечески, и в этом — я чувствовал — был какой-то очень важный, недоступный мне смысл.

Он замолчал. И несколько минут было тихо; потом двери распахнулись. На пороге стояло Нелли.

— Прощайте, — сказал тан-Глостер. — Деньги уже на вашем счету. Рекомендательное письмо — в багаже. Если вы сгоряча его аннигилируете — потом напишите, я пришлю копию…

Я глядел на него, как на невидаль. Как…

Нет. Даже на постояльцев я никогда не смотрел с таким ужасом и отвращением.

* * *

Уже в каюте корабля я, активировав этюдник, нашел записку. Она была нарисована от руки — но не выведена на печать, и потому этюдник, едва заработав, сразу подсунул записку мне под нос.

Она была не от Деллы, как я надеялся.

«Напоследок, — прочитал я. — Вы ведь хотели знать, что на самом деле случилось с ее матерью? Слушайте…»

Строчка обрывалась. Человек, писавший записку, не очень знал, как пользоваться этюдником; далее следовали несколько зачеркнутых слов.

«…пытаясь снова. Я очень хотел, чтобы она прорвала пленку… чтобы она поняла меня. Эти мои усилия питали нашу энергосистему… но не приближали к цели. Моя жена не смогла… ни понять меня, ни пережить своего поражения. И дело было вовсе не в том, что я воспитан постоялкой, а она — человеческой женщиной…

Теперь, когда наши аккумуляторы полны, когда мы обеспечены энергией на целый год — эти мои слова не имеют большого значения. Но вы ведь хотели знать — так знайте…

Всякий раз, когда кому-то удается шагнуть за грань и выбраться из скорлупы непонимания — высвобождающейся энергии хватает на то, чтобы раскрутить новую галактику. Или, на худой конец, выбросить росток из сухого зерна. И если когда-нибудь вы услышите…»

Несколько строчек пропало — внутренний сбой, а может быть, тряхнуло при старте.

«…в ожидании человека, который понимает. И я верю, что когда-нибудь такой человек встанет на нашем пороге.

А теперь прощайте, милейший тан-Лоуренс. Простите, если что не так; на вашем месте я все-таки вернулся бы на Землю и поговорил с сыном…

Искренне ваш — Глостер. Медная Аллея».
2003