"Падение лесного короля" - читать интересную книгу автора (Можаев Борис)

Можаев БорисПадение лесного короля

Борис Можаев

Падение лесного короля

1

Следователь районной милиции капитан Коньков вызван был ни свет ни заря в прокуратуру. Звонил сам начальник: седлай, говорит, Мальчика и поезжай к прокурору. Он тебя ждет.

Утро было дождливым и по-осеннему зябким. Пока Коньков сходил на колхозную конюшню, где стоял его Мальчик, пока ехал по глинистой скользкой дороге в дальний конец районного городка Уйгуна в прокуратуру, успел промочить макушку - фуражку пробило; и брюки промокли, снизу, на самом сиденье, вода подтекала с плаща на седло. Вода была холодной, это почуял Коньков ляжками. И от шеи лошади начал куриться парок.

Коньков привязал гнедого, потемневшего от дождя мерина под самым навесом крыльца и говорил ему виновато, будто оправдываясь:

- Ты, Мальчик, не сердись на меня. Такая у нас с тобой работа - машины не ходят, а мы - топай. Ни дворов для тебя, ни коновязей. Анахронизм, говорят, пережиток прошлого. А вот приспичит - давай, мол, седлай этого чудо-богатыря.

Лошадь, словно понимая сетования хозяина, согласно мотнула головой. Капитан очистил от глинистых ковлаг сапоги об железную скобу и вошел в прокуратуру.

Районный прокурор Савельев, крупный носатый мужчина лет за тридцать, из молодых, как говорится, но решительных, встретил Конькова по-братски, вышел из-за стола, тискал его за плечи, басил:

- Да ты вымок до самых порток! Снимай плащ, погрейся вон у печки. Ну и льет! Каналья, а не погода.

- Что у тебя приспичило? Тормошишь ни свет ни заря! - Коньков снял плащ, кинул его на широкий клеенчатый диван, а сам подошел и прислонился руками к обитой жестью печке. Он был в форменной одежде и в яловых сапогах; высокий и поджарый, в просторно свисающем сзади кителе, он выглядел юношей перед массивным Савельевым, хотя и был старше его лет на десять.

- Звонил твоему начальству. Говорю, Коньков нужен, срочно! А он мне - у тебя что, своего следователя нет? Мне, говорю, спец нужен по лесным делам. Коньков у нас один таежник.

- А чего в такую рань?

- Глиссер ждет у переправы. Почту везет к геологам и тебя подбросит.

- Что за пожар? Куда ехать?

- На Красный перекат.

- Эге! За двести верст киселя хлебать. Да еще в такую непогодь.

- Глиссер крытый. Не течет, не дует.

- Так до глиссера, до той самой переправы, ни один "газик" сейчас не доплывет. Дороги - сплошная глина да болота. Вон что творится! - кивнул на окно.

- Поэтому и вызвали тебя на лошади.

Коньков поглядел на свои мокрые брюки, вздохнул.

- Спасибо за доверие, - и криво усмехнулся. - Что там стряслось? Тайга, чай, на месте, не провалилась?

- Чубатова избили. Говорят, не встает.

- Какого Чубатова?

- Того самого... Нашего лесного короля.

- Ну и... бог с ним. Отлежится. Сам хорош.

- Я слыхал, ты его недолюбливаешь?

- А мне что с ним, детей крестить?

- Вроде бы на подозрении он у тебя, - не то спрашивал, не то утверждал Савельев.

- Слухи об этом несколько преувеличены, как говаривал один мой знакомый журналист. Просто знаю, что он сам не одну потасовку учинял. Девок с ума сводит. Все с гитарой... Менестрель! Ни кола ни двора. По-вашему, романтик, а по-моему, бродяга.

- Ты ему вроде бы завидуешь. Сам ходил в писателях, - хохотнул Савельев.

- Да пошел ты со своими шутками!

Коньков и в самом деле работал когда-то в Приморском отделении Союза писателей шофером и в газетах печатался. Даже песню сочинили на его стихи: "Горят костры над черною водой".

В то далекое время он поступил на юридический факультет и уволился из милиции. Кем он только не работал за эти долгие годы! И газетным репортером, и рабочим в геологических партиях, и даже городским мусорщиком - шофером на ассенизаторской машине. Повеселился, помыкался и вернулся-таки на круги своя, в милицию. Во искупление первородного греха непослушания, был отправлен в глухой таежный угол участковым уполномоченным, в самый захолустный район. Отстал от своих сверстников по училищу и в должности, и в звании, к сорока годам все еще ходил в капитанах. Наконец-то перебросили его в большой районный центр следователем. К репутации въедливого милиционера прилепилось еще прозвище "чудик". На это, собственно, и намекнул Савельев этим насмешливым выражением - "ходил в писателях".

- А что? У Чубатова есть песенки - будь здоров! Сами на язык просятся, - продолжал подзадоривать его Савельев.

- Паруса да шхуны, духи да боги... Новая мода на старый манер, покривился Коньков. - Дело не в песнях. Гастролер он - прописан в Приморске, живет здесь. Не живет, гуляет.

- Это ты брось! Он еще молодой - пусть погуляет. А парень деловой, авторитетный.

Коньков хмыкнул.

- Артист-гитарист... Поди, из-за бабы подрались-то?

- Не думаю. По-видимому, коллективка. Избиение мастера.

- Мастера-ломастера, - опять усмехнулся Коньков.

- Это ты напрасно, Леонид Семеныч. Что бы там ни было, а для нас он золотой человек.

- Что, дорого обходится?

- Ты привык в тайгах-то жить и лес вроде не ценишь. А мы - степняки, каждому бревнышку рады. Старожилы говорят, что у нас до Чубатова в райцентре щепки свежей, бывало, не увидишь. Не только что киоск дощатый сбить - кадки не найдешь. Бабы огурцы в кастрюлях солили. Вроде бы и тайга недалеко - полторы сотни километров, а поди выкуси. Сплав только до железной дороги, а тому, кто живет ниже, вроде нас, грешных, ни чурки, ни кола. Добывайте сами как знаете. И Чубатов наладил эту добычу. По тысяче, а то и по две тысячи кубиков леса пригонял ежегодно. Да вот хоть наша контора, - вся отделка: полы, потолки, обшивка стен - все из того леса. Дом культуры какой отгрохали. А сколько дворов для колхозов и совхозов построено из его леса? А ты говоришь - артист.

- Ну, ладно, золотой он и серебряный. Но зачем туда следователя гнать? Что я ему, примочки ставить буду? Я ж не доктор и не сестра милосердия. А допросить и его, и виновников я и здесь могу.

- Так беда не только в этом. Лес пропал - вот беда.

- Как пропал?

- Так... Недели три ждем этот лес. И вот известие - лес пропал, лесорубы разбежались, бригадир избит. Что там? Хищение, спекуляция? Расследуй! Сумма потрачена порядочная, больше десяти тысяч рублей. И постарайся, чтобы лес доставили в район. Любым способом!

- Это другой коленкор, - сказал Коньков. - А как же с лошадью? Не бросать же ее на переправе!

- Лошадь твою паромщик пригонит. Давай, Леонид Семеныч, двигайся!

- Эх-хе-хе! - Коньков взял с дивана мокрый плащ и, морщась, стал натягивать его.

2

Зимовье на берегу реки Шуги состояло из длинной и приземистой, на два сруба избы да широкого, обнесенного бревенчатым заплотом подворья, сплошь заваленного штабелями гнутых дубовых полозьев да пиленым брусом для наклесток саней. Лесник Фома Голованов, строгий и сухой, как апостол, старик, но еще по-молодому хваткий, тесал на бревенчатом лежаке полозья под сани. Поначалу шкурье снимал настругом, потом пускал в ход рубанок и, наконец, долото - выдалбливал узкие и глубокие гнезда под копылы.

Погода стояла солнечная и тихая, - прохладный ветерок, прилетавший с рыжих сопок, трепал на нем бесцветные, как свалявшаяся кудель, волосы, сдувал с лежака стружки и гонял их по двору на потеху серому котенку да черному с белой грудкой медвежонку.

Первым за летящей стружкой бросался котенок; поймав ее и прижав лапкой к земле, он торопился разглядеть - что это за летучее чудо; но сзади на него тотчас наваливался медвежонок, хватал за холку и сердито урчал. Котенок вырывался и, фыркая, отбегал, распушив и подняв кверху хвост. Медвежонок обнюхивал сдавленную стружку и, не находя в ней ничего интересного, снова бросался за котенком. Так они и метались по двору, забавляя работавшего лесника.

"Да, сказано: глупость, она с детства проявляется, - думал старик. Вот тебе кошка, а вот тебе медведь. Та с понятием живет, к человеку ластится, услужает. И не даром - глядь, и перепадает ей со стола хозяйского. А этот дуром по тайге пехтярит. Что ни попадет ему, все переломает да перекорежит. Медведь, он и есть медведь".

И, не выдерживая напора мыслей, начинал вслух распекать медвежонка:

- Ну, что ты за котенком носишься, дурачок? Ты сам попробуй поймать стружку-то. Ведь на этом баловстве и ловкость развивается: ноне стружку поймал, а завтра, глядишь, и мышку сцапал. Не то еще какую живность добудешь. А ты только и знаешь, как другим мешать. Вот уж воистину медведь.

Из дома вышла приглядно одетая женщина лет тридцати, в хромовых сапожках, в коричневой кожаной курточке, в цветастом с черными кистями платке. Старик немедленно перекинулся на нее:

- Что, Дарьюшка, томится душа-то?

Она поглядела на широкий, пропадающий в синем предгорье речной плес и сказала:

- Нет, не видать оказии.

- У нас оказия как безобразия... От нашего хотения не зависит. На все воля божья, - ответил старик.

- Ты отдал мою записку геологам?

- И записку, и все, что наказано, передал. Пришлите, говорю, доктора какого ни на есть. Человек, говорю, пострадал за общественное дело. На ответственном посту, можно сказать.

- А они что?

- Да я ж тебе передавал! В точности исполним, говорят. И доктора, и следователя пришлем.

- А ты сказал, что сюда надо, на зимовье?

- Ну.

- Второй день - ни души. Эдак и сдохнуть можно, - тоскливо сказала Дарья, присаживаясь на чурбак.

- Я ж вам говорил - поезжайте все в моей лодке.

- Чтоб они его до смерти убили?

- Что они, звери, что ли?

- Хуже. Бандиты!

- Столько вместе отработали. И на тебе - бандиты.

- Работал он, а они дурака валяли.

- Стало быть, руководящая линия его ослабла. Вот они и дали сбой. Старик потесал, подумал и добавил: - Указание в каждом деле создает настрой. Какое указание, такой и настрой.

Вдруг с реки послышался неясный стрекот. Дарья и Голованов поднялись на бугор и стали всматриваться в даль.

Глиссер показался на пустынной излучине реки, как летящий над водой черноголовый рыбничек; он быстро шел по реке с нарастающим гулом и грохотом.

Напротив зимовья глиссер сделал большую дугу, носом выпер со скрежетом на берег и, утробно побулькав, затих. Тотчас откинулась наверх боковая дверца, и, пригибаясь, стали выходить на берег пассажиры.

Их было трое: впереди шел капитан Коньков, за ним с медицинской сумкой пожилой врач и сзади - водитель глиссера, малый лет двадцати пяти, в кожимитовой куртке и в черной фуражке с крабом.

- Где пострадавший? - спросил врач, подходя к леснику.

Но ему никто не ответил. Женщина протянула руку Конькову и сказала:

- Здравствуйте, Леонид Семенович!

- Здравствуйте, Дарья! - удивился Коньков, узнавая в этой женщине финансиста чуть ли не с соседней улицы.

- А это лесник Голованов, - представила она старика. - Хозяин зимовья.

- Следователь уйгунской милиции, - козырнул Коньков. - А где бригадир?

- В избе, - ответила Дарья.

- Проводите! - сказал Коньков и сделал рукой жест в сторону зимовья.

И все двинулись за Головановым.

Бригадир Чубатов лежал на железной койке, застланной медвежьими шкурами. Это был светлобородый детина неопределенного возраста; русые волосы, обычно кудрявые, теперь сбились и темными потными прядями липли ко лбу. Серые глаза его воспаленно и сухо блестели. Запрокинутая голова напрягала мощную шею, посреди которой ходил кадык величиной с кулак. Лицо и шея у него были в кровоподтеках и ссадинах. Он безумно глядел на окруживших койку и хриплым голосом бессвязно бормотал:

- Ну что, заткнули глотку Чубатову? Я вам еще покажу... Я вас, захребетники! Шатуны! Силы не хватит - зубом возьму. Дар-рмоеды!

Медик с дряблым озабоченным лицом, не обращая внимания на эту ругань, ощупывал плечи его, руки и ноги. Потом распахнул рубаху на груди, прослушал стетоскопом. Наконец сказал капитану:

- Ран нету, кости целы. Обыкновенный бред. Температура высокая. Острая простуда.

- Они его в воде бросили, мерзавцы, - сказала Дарья.

- Кто-либо из его бригады есть на зимовье? - спросил Коньков.

- Те разбежались. А последние, двое, уехали на моей лодке за продуктами, - ответил Голованов.

- Накройте его, - сказал капитан, кивнув на бригадира, - и отнесите в глиссер. А вы останьтесь в избе со мной, - обернулся он к Даше.

Голованов и моторист взяли Чубатова под мышки и за ноги, врач помогал им, поддерживая больного за руку, - и все вышли, тесня и мешая друг другу на высоком пороге.

Коньков притворил за ними дверь, указал Даше на скамью возле стола.

- Присаживайтесь!

Сам сел на табуретку к столу, вынул из планшетки тетрадь.

- Я вынужден задать вам несколько вопросов. Что вы здесь делаете? Уж не поварихой ли работали в бригаде?

Даша чуть повела плечиком, капризно вздернула подбородок.

- Я работаю финансовым инспектором Уйгунского райфо.

- Это я слыхал. А что вы здесь делаете?

- В бригаде Чубатова находилась в командировке и помогала им в качестве экспедитора.

- Что значит - в качестве экспедитора? Какие обязанности?

- Ну, обязанности разные... Дело в том, что бригада состоит на полном хозрасчете. Ей отпускаются средства для заготовки леса и на прочие расходы, связанные с производством: покупка продуктов, тягла, оборудования всякого.

- И вы занимались этими покупками?

- Не совсем так. Я помогала оформлять трудовые сделки. Как бы контролировала их законность. И некоторое оборудование приходилось завозить мне.

- И сколько же вы находились в бригаде?

- Всего месяц.

- Значит, при вас случилась драка? Или нападение на бригадира?

- К сожалению, нет. Я в ту ночь была в Кашихине, закупала продукты в сельпо для бригады.

- И вы не знаете, из-за чего ссора произошла?

- Вам лучше бы поехать на Красный перекат. Там удэгейцы вам все расскажут.

- Куда мне ехать и кого спрашивать - я сам знаю. А вас прошу отвечать на вопросы.

- Вы со мной так разговариваете, будто бы я подследственная, улыбнулась Даша.

- Избили человека... Еще неизвестно, какие осложнения это вызовет. Вы знаете обстоятельства или причины драки и не хотите говорить. Как прикажете понимать это?

- Дело в том, что драка произошла из-за меня.

- Но вас же не было в ту ночь в бригаде?

- Окажись я в бригаде, может, и драки не произошло бы.

- Значит, причина в обыкновенном соперничестве?

- Вроде этого.

- И кто же оказался соперником бригадира?

Она опять кокетливо повела плечом.

- Вы меня, право, ставите в неловкое положение, - усмехнулась. - Уж так и быть, скажу. Только вам, как представителю закона, по секрету...

- Ну, скажите по секрету.

- Заведующий лесным складом Боборыкин не ладил с бригадиром.

- Какого лесного склада?

- От Краснохолмской запани.

- А при чем тут бригада лесорубов? Они же дрались?

- Лесорубы имели с Боборыкиным общие интересы. Он оказывал влияние на бригаду. И очень не любил Чубатова из-за меня.

- Значит, он подговорил лесорубов? Как бы натравил их?

- Вроде того.

- Что ж они, дети, что ли, неразумные? Избивать человека по наущению?

- У них в бригаде были, конечно, и свои трения. Производство - дело сложное.

- Трения из-за леса?

- Не знаю... Я была у них всего месяц.

- А где заготовленный лес?

- Плоты сели выше Красного переката.

- Как сели? Все?!

- Все. Две тысячи кубометров.

- Целы хоть они?

- Не знаю. Люди разбежались, бригадир избит. Спрашивать не с кого.

- Как же ухитрились плоты посадить?

- Вода малая, река обмелела. Из-за этого и сыр-бор вышел. Не пригонят плоты в Уйгун до морозов - и останутся наши лесорубы без денег. Вот они и дуются на бригадира. А он что - бог? Не может он послать проливные дожди. Осень на дворе.

- О чем же он раньше думал?

- Хотел побольше взять древесины. Да бригада у него собралась нерасторопная. Лодыри.

- Лодыри? Две тысячи кубиков добыли на дюжину человек. Это не хухры-мухры.

- А-а! Чего это стоило бригадиру?

- Бригадир, между прочим, обязан был заблаговременно спустить лес.

- Кабы не саботаж, плоты давно бы в Уйгуне были.

- Кто же саботировал?

- Все те же - Вилков да Семынин, дружки Боборыкина. Вот с них и спрашивайте.

Вошел лесник Голованов.

- Больного уложили. Моторист спрашивает: заводить ай нет?

- Как заводить? А я? - всполошилась Даша, вставая со скамьи. - Я в тайге не останусь.

- Не беспокойтесь - я вас больше не задерживаю, - сказал капитан.

- Дан мы же вместе поедем. В дороге, пожалуйста, - все расскажу, что вас интересует.

- И куда лес делся, расскажете? - усмехнулся Коньков.

- Про лес я больше ничего не знаю.

- Поезжайте! Но мы еще встретимся.

- Я всегда пожалуйста. - Даша без лишних слов вышла и посеменила под откос, придерживая руками раздувавшуюся на ветру юбку.

За ней вышли на берег Коньков и Голованов.

- Вы можете меня подкинуть до Красного переката? - спросил Коньков.

- Можно. Мотор мой к вечеру придет, - ответил Голованов.

- А где он?

- Лесорубы за продуктами угнали.

- Что ж у них, своего мотора нет?

- Они все хозяйство продали. Работу кончили, погрузились на плоты. И сели где-то за перекатом.

- Товарищ капитан, едем, что ли? - крикнул с глиссера моторист, подсадив на палубу Дашу.

- Поезжайте! - ответил Коньков и махнул рукой.

Глиссер взревел, попятился задом, потом развернулся и пошел по реке, набирая скорость, задирая все выше нос и оставляя за собой тянущиеся к берегам волны, словно длинные усы.

3

Моторная лодка к вечеру, как обещал лесник, не пришла, Голованов с Коньковым сидели на бревнах возле деревянного заплота и томительно ждали ее возвращения.

Предзакатное, нежаркое солнце плавало над синей кромкой дальних сопок; река затихла и блестела у того берега желто-красным отсветом начинающейся вечерней зари; в успокоенном воздухе тонко и беспрерывно зудели комары.

Коньков хлопал себя по шее, обмахивался фуражкой и ругался. Он досадовал на себя за то, что доверился леснику и отпустил глиссер. Мог бы сгонять на глиссере к перекату; часа полтора потеряли бы доктор с больным, не более. Чай, за это время ничего бы с ним не случилось, качка не бог весть какая, потерпел бы бригадир. А теперь сиди вот и жди у моря погоды.

Капитан смутно догадывался, что драка случилась неспроста, тут не одно соперничество да оплошность с плотами. Загвоздка в чем-то другом. Да и лес цел ли? Не растащили ли плоты-то?

Несколько раз заводил он разговор с лесником, но тот ничего определенного не знал или просто отговаривался.

- Из-за чего ж они все-таки подрались? - допытывался капитан.

- Я не видел, - отвечал лесник. - Дрались они где-то на перекате.

- А как же у тебя очутились?

- Бригадира с Дарьей удэгейцы привезли. Говорят: половина лесорубов на запань ушла, а двое сюда приехали, на катере.

- Ну что-то они говорили? Слыхал, поди?

- Вроде бы бригадир с Боборыкиным не поладили.

- Да что ему этот Боборыкин? Он же заведующий лесным складом! Какие могут быть у них трения?

- Тот лесом заведует, а этот лес заготовлял. Вот и столкнулись.

- На чем? На каких шишах?

- Обыкновенных. Боборыкин, к примеру, продал лес, а Чубатов купил.

- Как это продал? У него не частная лавочка, а государственный склад. Запань! Лес на учете.

- Кто его там учтет? Вон сколько тонет леса при сплаве. Тысячи кубов! Речное дно стало деревянным. Рыбе негде нереститься. А ты - учет.

- Ну, то потери при сплаве. Они списываются по закону.

- А кто проверит - сколь списывают на топляк, а сколь идет на сторону в загашник?

- Дак есть же инспектора, ревизоры.

- А ревизоры тожеть люди живые. Вот, к примеру, наша река - нерестовая. По ней нельзя сплавлять лес молем. Но его сплавляют. Все ревизоры видят такое дело. Ну и что?

- Погоди! Значит, вы говорите, что на лесном складе у Боборыкина есть неоприходованные излишки?

- Я ничего такого не говорил, - ответил Голованов, глядя прищуркой на Конькова.

- Но ты же сказал, что Боборыкин мог продать неоприходованный лес, а Чубатов купить.

- Мало ли кто что мог сделать. Могли вон ухлопать Чубатова, а он живой.

- Кто ж его пощадил?

- Бог.

- А вы шутник! - Капитан во все глаза глядел на прищуренного лесника и даже головой покачал.

- Шутник медведь - всю зиму не умывается, да его люди боятся. - Лесник был невозмутим.

Коньков положил ему руку на колено и сказал, вроде бы извиняясь:

- Я ж вас не пытаю как следователь. У меня другая задача: помочь уладить это дело миром. А главное - лес разыскать да двинуть его куда надо. Я не могу понять, как ухитрились плоты посадить? Вроде бы Чубатов человек опытный?

- Одно дело опыт, а другое азарт, зарасть. Погнался за кубиками и перегрузился. Да ведь и то сказать - для вашего Уйгуна каждая щепка золото. На голом месте живете.

- Как думаете, не подымется вода в реке?

- Нет, - уверенно ответил лесник. - По моим приметам, осень будет сухая.

- Что за приметы?

- Ондатра гнездо делает у самого приплеска. Значит, вода зимой будет низкая.

- А у нас, в Уйгуне, дожди льют.

- У вас низменность. А мы на высоте живем - притяжения нет. Вот и гонит к вам тучи.

Далеко за синим перевалом поднялся в небо высокий столб дыма. Капитан присвистнул.

- Что бы это могло значить? Уж не тайга ли загорелась?

- Все может быть, - спокойно отозвался Голованов. - Дым светлый, значит, дерево горит. Не солярка.

- Ехать надо, тушить! - забеспокоился Коньков.

- А на чем? На собаках?! - усмехнулся лесник.

- Ну, есть же у тебя лодки?

- Лодки есть, мотора нет. А на шестах туда и до утра не доберешься. Это ж где-то у Красного переката горит. Верст за сорок. Река обмелела, быстрая. Напор такой, что с ног валит.

- Лесник называется! Тайга горит, а он сидит и рассуждает.

- Говорят тебе - мотор у меня угнали.

- Зачем отдал?

- Не умирать же людям с голоду!

- А если лодка не придет? Что ж, мы так и будем тут сидеть?

- Приде-от. Куда она денется?

Однако моторная лодка появилась совсем не с той стороны, откуда ее ждали, - она шла сверху, оттуда, где в полнеба растекалось огромное облако дыма. В длинной долбленой лодке с поперечными распорками, называемой по-удэгейски батом, сидели два паренька удэгейца - один на корме, возле мотора, правил, другой, поднявшись в рост, махал кепкой.

Голованов и Коньков в сопровождении двух пестрых собак сбежали по берегу к самому приплеску.

- Что там стряслось?! - кричал Голованов.

- Дядь Фома, лесной склад горит! - ответил из лодки стоявший паренек.

- Чей склад? Боборыкина? - спросил Коньков.

- Его, - ответил сидевший за рулем.

- На тайгу огонь не перекинулся? - спросил Голованов.

- Немножко прихватило, - кричали из лодки. - С метеостанции дали сигнал. Может, самолеты прилетят.

- Ну да, прилетят самолеты - завтра об эту пору, - ворчал Голованов, ловя за нос подходившую лодку. - Не глуши мотор! - и первым прыгнул в лодку.

- Надо бы лопаты прихватить да топоры! - сказал Коньков.

- Давай, прыгай! - гаркнул Голованов. - Найдется там это добро.

Собаки, обгоняя капитана, попрыгали с разбегу в бат, потом, придерживаясь за борт, влез в лодку и Коньков.

- Оттолкните шестом бат! - крикнул Голованов, берясь за руль. - Та-ак. А теперь - сидеть по местам!

Взревел мотор, запенилась, закипела бурунами вода за кормой, и длинная, как торпеда, черная посудина пошла на разворот к речной стремнине.

4

Тревожный запах гари летел над рекой, загодя опережая дым; еще отдаленно полыхало, растекаясь по небу лиловыми языками, зарево пожара, окаймленное бушующими сизыми клубами дыма, еще темен и чист был речной фарватер от огненных бликов и дымной завесы, а встречный ветерок с верховья уже горчил на языке и пощипывал в носу.

"Крепко горит", - подумал Коньков. Ему не терпелось поскорее прибыть на пожарище, поглядеть на этого Боборыкина - как он мечется теперь по складу? "Что это за разгильдяйство? Среди бела дня склад загорелся! За чем же он смотрит, сукин сын? Ну, я ему сказану..." - горячил себя Коньков.

Лодка хоть и летела, словно ласточка, над волнами, высоко задрав нос, но река то и дело петляла между сопок, и каждый кривун, оставляя за собой очередные отроги сопок, выводил все на новые заслоны, и казалось, нет им числа.

Дым над рекой появился неожиданно; как только лодка свернула за гранитный выступ высокой отвесной сопки, над острыми гольцами закурчавился дымный гриб, спадая жидкими клочьями на темную воду, кипящую на перекате мелкими рваными волнами. Далее по речному плесу все заволакивало до самых берегов белесой дымовой завесой. И там, где-то неподалеку, за очередным кривуном, угадывался пожар, - оттуда несло, высоко вздымая в небо, как черные перья, истлевающие на лету, щепки, листья и секретки сосновой коры.

Лодка вдруг развернулась и пошла по неширокой, заросшей водяным лютиком и тростником, речной протоке.

- Куда ты? - крикнул Коньков. - По реке давай! На лесной склад!

- Лесному складу мы теперь не поможем, - спокойно сказал Голованов. Чем ты его, штанами потушишь?

- Мне Боборыкин нужен!

- А мне тайгу надо спасать! - повысил голос Голованов. - Боборыкин никуда не денется. А тайгу можем отстоять, пока не поздно.

- Что ж мы, вдвоем тайгу потушим? - спросил Коньков.

- Люди уже на месте, - заверил Голованов.

И в самом деле - в горящей тайге было множество народу, все нанайцы да удэгейцы из таежного поселка Арму. Они были с лопатами, топорами и даже с пилами.

Длинный и неширокий ров извилистой змейкой опоясывал горящий участок леса от остальной тайги; здесь, словно на переднем крае обороны, вдоль этого рва бегали и суетились люди, - глядели за тем, чтобы перелетевшие через ров искры не заронили огонь в новом месте.

Лесной пожар еще только начинался: кое-где факелом истаивали вершинки неокрепших сосенок, свечками оплывали в несильном жаре сухостойны, да трещал, как лучины, корежился и разваливался в угли валежник. Жидкие космы дыма повсюду просачивались откуда-то из-под земли, и лишь местами из сухих корневищ вырывались косые и неверные язычки пламени. Но ясень, ильмы, маньчжурский орех, бархат и темная кипень подлеска держались стойко.

Фома Голованов, крича и размахивая топором, увлекая за собой удэгейцев, бросился рубить охваченные огнем деревья. От каждого удара горящее дерево, вздрагивая, осыпало лесорубов летучим роем искр и, заваливаясь с треском и гулом, обдавало всех жаром и головешками.

- Штаны затяни потуже! - кричал Голованов. - Не то вернешься домой с головешкой вместо этого самого. Баба прогонит.

Ему отвечали нанайцы:

- У тебе, наверно, все усохло. Бояться не надо.

- Га-га! Вот это по-нашему, - довольный собой, гоготал Голованов и снова покрикивал: - Лопатами шуруйте, ребятки! Главное, корневища подрубайте, где горит! Чтоб огонь низом не пошел.

Коньков, казалось, позабыл и о лесном складе Боборыкина, и о самом бригадире Чубатове, и о плотах - обо всем том, зачем приехал в эту таежную глухомань; он преданно повсюду поспевал за Головановым и по первому слову его кидался с топором или с лопатой на огонь.

- Так его, капитан! Глуши, бей по горячему месту, - покрикивал Голованов. - Вот это по-нашему. Молодец!

Старик был неутомим; то с шуткой, то с матерком подваливал он одним ударом топора высокие сосенки да елочки, а Коньков, ухватившись обеими руками за комель, оттаскивал срубленные деревья подальше от пожара.

Удэгейцы так же азартно и ловко подрубали корни, сносили валежины, бегали с ведрами и засыпали песком горящие лежбища палого листа и всякой прели.

Меж тем незаметно опустились сумерки; очистились вершины деревьев от дымной завесы, и в просветах от поваленных сосен да елочек заблестели на небе звезды; все стихло - ни возбужденных криков людей, ни огненных вспышек, ни треска горящих сучьев, - только редкие головешки, присыпанные песком, все еще чадили жиденькими струйками, но дым пластался понизу возле корневищ, перемешивался с вечерним туманом.

- Баста! - сказал Голованов. - Шабаш, мужики! Хорошо поработали. А теперь вниз, к реке. Мойтесь! Не то впотьмах за чертей сойдете.

- Вместе пойдем! - сказал ему Коньков.

- Ступайте, ступайте! Я еще пошастаю тут. Кабы где не отрыгнул огонек-то. А вы там удэгейцев попытайте.

Люди спускались по крутым откосам к реке, цепляясь за мягкие ветви жимолости и черемухи, у воды шумно плескались и возбужденно переговаривались.

- Кто же тайгу поджег? - спрашивал Коньков.

- Никто не поджигал, сама загорелась.

- Как сама?

- От склада огонь перелетал. Ты что, не соображаешь?

- А склад отчего загорелся?

- Сторож знает, такое дело, - ответил старик удэгеец.

- А где он?

- Я не знай.

- А кто знает?

- Никто не знай, такое дело, - ответил другой старик.

- Куда же он делся? - удивился Коньков.

- Его пропадай...

- Что он, сгорел, что ли?

- Не знай.

Вдруг Коньков увидел идущего навстречу по речному берегу старого знакомого Созу Кялундзигу.

- Соза Семенович! - кинулся к нему Коньков. - Ты что здесь делаешь?

- Председателем артели работаю, - отвечал тот с улыбкой, радушно здороваясь с капитаном.

- Ты ж на Бурлите работал? - удивился Коньков.

- И ты там работал, - невозмутимо отвечал Соза.

- Твоя правда. Скажи на милость - вот так встреча! - Коньков все улыбался и, словно спохватившись, спросил озабоченно: - Вы что, в самом деле не нашли сторожа?

- В самом деле пропал сторож. Куда девался - никто не знает. Утром на складе был, а когда пожар случился - пропал.

- А Боборыкин где?

- Тот ездил на запань. Когда возвратился - склад догорал.

- Ничего себе пироги, - сказал Коньков и после паузы добавил: - Ладно, разберемся.

5

Ночевать пригласил его Кялундзига. Попутно зашли на лесной склад: ни Боборыкина, ни сторожа - тишина и пустынность. Один штабель бревен сгорел начисто, и на свежем пепелище дотлевали мелкие колбешки. Но они уж никого не тревожили - тайга была далеко от них, а уцелевшие штабеля бревен еще дальше. Коньков носком сапога поворошил кучки пепла - ни искорки, ни тлеющего уголька. Все мертво.

- А отчего колбешки дымят? - спросил он Кялундзигу.

- Это они остывают, дым изнутри отдают. Огня уже нет, - ответил тот спокойно.

- Ты все знаешь, Соза, - усмехнулся Коньков.

- Конечно, - согласился Кялундзига.

Эта невозмутимость Созы, его спокойная умиротворенность и уверенность, что все идет по определенному закону, который знают старые люди, всегда умиляла Конькова. "Ну, а если явное безобразие? А то еще преступление, тогда как?" - спрашивал его, бывало, Коньков. И тот невозмутимо отвечал: "Спроси стариков - все узнаешь".

- Надо бы Боборыкина допросить, - сказал Коньков.

- Ночью спать надо. Утром чего делать будешь? - возразил Соза.

- И то правда, - согласился Коньков. - Не убежит он за ночь. Не скроется.

- В тайге нельзя скрыться. Это тебе не город, понимаешь.

- Ну, ты мудер, Соза! - засмеялся Коньков.

- Есть немножко.

Дома их встретила приветливо Адига, жена Созы. Она уже знала, что Коньков здесь, что тушил пожар и что ночевать придет, конечно же, к ним. Поэтому на столе стояла свежая красная икра из хариуса, шумел самовар и рядом с чашками и блюдцами поблескивали хрустальные стопки. Она службу знает, отметил про себя Коньков, увидев стопки для вина. Адига поклонилась ему и протянула руку.

- Вот уж встреча так встреча! - с радостью пожал ей руку капитан. - Лет десять не виделись, а вы ничуть не стареете.

- Некогда стареть - работы много. - Адига кинулась к буфету, достала бутылку водки, поставила рядом с самоваром.

Она и в самом деле выглядела молодо, несмотря на свои пятьдесят лет, лицо округлое, гладкое, как ядреный желудь, сама легкая, подвижная, в черном шелковом халате-тегу с красным и зеленым шитьем по широкому вороту и подолу, в меховых тапочках, опушенных беличьим мехом.

- Умываться будете? - спросила она.

- В реке плескались, - ответил Соза, снимая пиджак.

- Тогда проходите к столу. - Сама нырнула в кухню за цветастую, в ярких полосах, занавеску и в момент обернулась, неся шипящую сковородку жареного мяса.

Да и Соза выглядел молодцом - волосы черные как смоль, без единой сединки, усики аккуратно подстриженные, сухой и жилистый, как матерый спортсмен. Он налил водки себе и Конькову.

- Какие новости на Бурлите?

- Все как было.

- По-старому живут?

- Конечно. За встречу!

Выпили. Адига из кухни принесла еще тарелку каких-то квашеных круглых стебельков, похожих на спаржу.

- Кушайте!

- А что это за штуки? - спросил Коньков.

- Папоротник, - ответил Соза. - Японцам заготовляем. Ешь!

- Папоротник, японцам? - удивился капитан. - Ну и ну... - Попробовал. Вкусно! Лучше всякой капусты.

- Большие деньги платят.

- Да не в деньгах дело! Это ж и нам к столу не лишней была бы закуска.

- Наши не берут. Не заказывают, такое дело.

- А грибы, ягоду, кедровые орехи? - спросил Коньков.

- Тоже не заказывают.

- Мать честная! - сказал Коньков. - Сколько раньше вы с Бурлита посылали одних орехов?

- По сорок тонн!

- А теперь?

- Теперь весь кедр вырубили... Ты кем работаешь? - спросил Соза.

- Следователем уйгунской милиции.

- Зачем приехал сюда?

- Расследовать, куда лес дели уйгунские лесорубы.

- Это мелочь, понимаешь. Вот какое дело надо расследовать: по Шуге и по всем ее верхним притокам - по Татибе, по Мотаю, по Кутону, лес сплавляют. А ведь это нерестовые реки. Нельзя по ним сплавлять. По закону! Почему закон нарушают? Кто виноват? Расследуй такое дело.

- Не могу. Это не в нашей сфере. Здесь другой район.

- А что, для другого района закон другой писан, да?

- Да не могу я, чудак-человек! Полномочий у меня нет на это.

- Какие полномочия? У тебя фуражка милиционера, погоны капитана. Чего еще надо?

Коньков только посмеивался.

- Не смешно, понимаешь. На той неделе знаешь что делали? Реки бомбили! И Татибе и Кутон. Там заломы - лесу много, воды мало. Они бомбы кидали, чтоб заломы разбросать. Речное дно, берега искалечили. Рыбы не будет. Худо совсем! Я знаю, кто бомбил, кто приказ давал. Посадить за такое дело надо. Ты следователь - вот и пиши на них протокол.

- Да не могу я. Они подчиняются краевым организациям. Там и рыбнадзор, и лесная охрана. Туда и сообщай.

- А-а, - Соза поморщился. - Телеграммы давал, звонил. Никто не слушает.

Он налил водки. Выпили.

- Тайга чужой стала, - отозвалась с дивана Адига. - Я говорю ученикам: земля наша и тайга наша. Они смеются: если наша, зачем ее уродуют? - В отличие от Созы, она тщательно подбирала слова, и речь ее была удивительно правильной.

- Заломали тайгу-то? - участливо спросил Коньков.

- Есть такое дело, - ответил Соза.

- Все воюешь с лесорубами?

- С кем воевать? Лесорубы тоже план выполняют. Кедр возьмут, остальное заломают и все бросят. И никто не виноват. Вот какое дело...

- А почему уехал с Бурлита?

- Делать нечего, закрыли артель. Тайгу вырубили, ореха нет, рыбы нет, зверя нет. Одну бригаду оставили - пчеловоды, да немножко клепку заготовляют.

- А говоришь: все по-старому.

- Конечно.

- Отец-то хоть жив?

- Ты что, не знаешь. - Кялундзига посмотрел на Конькова как на ребенка.

- Помер, что ли? - опешил тот.

- Заболел. Опухоль в горле. Врачи сказали - рак. А он говорит - врут. Это не рак, а Окзо [злой дух тайги] гнездо свил. И выстрелил прямо в опухоль.

- Это что ж у вас, поверье такое? - спросил Коньков.

- Пережиток капитализма, понимаешь.

- Да-а! - Коньков покачал головой. - Жаль Сини. Лучший охотник за женьшенем был. А ты говоришь - все как было.

- Конечно.

- А село-то, Банга, стоит на старом месте? - спросил с усмешкой Коньков.

- Ты чего, не знаешь, что ли? - удивился Соза. - Село переехало на другой берег. Там затопляло в половодье. Теперь село на Новом перевале. Живут вместе с лесорубами.

- А так - все по-старому? - Коньков откинулся к стенке и захохотал.

Его любезно поддержали хозяин с хозяйкой, но смеялись они скорее над ним: ну, чему он в самом деле удивляется? Ведь столько лет прошло!

- Ты бригадира лесорубов Чубатова не знаешь? - спросил Коньков хозяина.

- Как не знаю! Работал он тут, километров двадцать выше по реке. Наши люди помогали ему. Лошадей давал для вывозки леса.

- Что он за человек?

- Человек как человек. Я с ним не работал.

- За что хоть его избили лесорубы?

- Не знаю.

- А почему они враждовали с Боборыкиным?

- Бывшая жена Боборыкина работала экспедитором у бригадира. Понимаешь?

- Дарья?

- Да.

- Вот оно что! - Коньков вынул тетрадь из планшетки и записал: "Дарья + Боборыкин". - Интересно! Завтра попытаемся кое-что уточнить, - сказал более для себя.

- Конечно! - ответил Кялундзига. - Завтра все узнаем. - И налил еще по стопке.

6

Утром, чуть свет, Коньков первым делом сбегал на дом к продавцу и узнал - брал ли накануне днем водку Боборыкин или сторож с его склада; потом проверил все удэгейские баты и оморочки, стоявшие на реке, в том числе и моторку Боборыкина, накрытую брезентом. И уж потом пришел завтракать.

Хозяева ждали его: шумел самовар посреди стола и курилась парком остывающая на жаровне картошка.

- Соза, после завтрака сразу пошли на розыски сторожа.

- Я вчера говорил. Наверно, уже пошли старики.

Ели торопливо, перекидываясь фразами.

- День хороший будет - туман над рекой потянулся кверху еще до восхода солнца, - сказал Коньков.

- Гээнта спит где-нибудь на косе, - сказал свое Кялундзига.

- Какой Гээнта? - не понял Коньков.

- Сторож со склада. Боится теперь возвращаться.

- Наверно, виноват, - сказала Адига. - Или что-то знает нехорошее.

- Его надо обязательно найти, - сказал Коньков.

- Найдем. Никуда не денется.

Наскоро проглотив по стакану чая, Коньков с Кялундзигой пошли к складу. Возле реки их уже ждали Боборыкин с Головановым. Боборыкин был в хромовых сапогах, в защитном френче и в кепочке, из-под которой выбивалась копна черных вьющихся волос. Он был щеголеват и недурен собой, но лицо его портили шишковатые надбровья - они резко скашивали лоб и придавали ему выражение угрюмое и раздражительное.

- Прежде всего давайте установим - откуда пошел огонь, - сказал Коньков.

- Я на запани был, - ответил Боборыкин. - Не знаю.

- Старики говорят - огонь пошел с того бугорка. - Кялундзига прошел к возвышению на краю пепелища и остановился. - Отсюда пошел огонь. Здесь юрта Гээнты стояла.

Подошел Коньков к этому месту, расшвырял сапогом пепел; что-то вроде задымленной палки отлетело в сторону. Капитан поднял ее; это оказался забитый пеплом обрезок от алюминиевого весла. Огонь в костре оправляют такой штуковиной, подумал Коньков, вместо кочережки. Покопался в пепле этой палкой; вдруг какой-то странный неистлевший сучок привлек его внимание. Он нагнулся и поднял закопченную бронзовую трубочку с длинным мундштуком.

- Чья это трубка? - спросил Коньков.

- А ну-ка, - Кялундзига взял ее в руку. - Это Гээнты трубка. У него мундштук костяной, сам прожигал, такое дело... Его трубка.

Коньков внимательно оглядел трубку, вынул складной нож и лезвием достал содержимое трубки - бурую смесь чего-то вязкого с золой. Коньков потрогал ее, понюхал и сказал уверенно:

- Странный запах. Что-то подмешено в табак.

- А ну-ка?

Кялундзига взял трубку, понюхал и сказал уверенно:

- Сок бархата подмешен. От семян.

- Для чего? - спросил Коньков.

- Крепость большую дает. И голова крутится.

- Это что ж, Гээнта такой табак курил?

- Нет, Гээнта - слабый человек. Такой табак сам не делал.

Коньков посмотрел на Боборыкина, тот не уклонился, встретил его спокойным взглядом округлых, как у ястреба, желтоватых глаз.

- Где стояла лодка Гээнты? - спросил Коньков.

- Оморочка его стояла вон там, - указал Боборыкин на общую стоянку лодок.

- Он знал, что вы уезжаете на запань? - спросил Коньков.

- Знал. Я мотор заводил, а он с острогой стоял в оморочке во-он у того омутка, - указал на противоположный обрывистый берег. - Ленка еще добыл. Говорит - талы захотелось. - Боборыкин отвечал спокойно и держался солидно.

- Вы с ним выпивали с утра? Или он с кем-то другим выпил? - спросил Коньков. - Не знаете?

- Откуда вы взяли, что он выпивал?

- Продавец сказал, что утром он брал водку.

- Я не видел.

- И сами не пили?

- Нет, не пил. - Боборыкин усмехнулся: - Странные вопросы вы задаете.

- Странные! Как же у вас в лодке оказалась пустая бутылка?

Боборыкин замялся.

- У меня нет никакой бутылки. С чего это вы взяли?

- Пойдемте к вашей лодке!

- Пойдем.

Они вдвоем двинулись к берегу. Здесь стояла крашенная в голубой цвет, принакрытая брезентом моторная лодка. Коньков сдернул брезент; на дне, в кормовом отсеке, валялись какие-то мешки. Коньков поворошил мешки и достал пустую поллитру с водочной этикеткой.

- Чья это бутылка? - спросил Коньков.

Боборыкин стал покрываться до самых ушей малиновым отливом.

- Я думаю - не станем наводить экспертизу. Отпечатки пальцев здесь сохранились довольно четко. Как вы думаете? И Гээнта уж наверно не откажется, что вчера пил с вами водку?

- Моя поллитра, - сказал Боборыкин. - Ну, и что здесь такого?

- Это другой разговор. - Коньков положил бутылку в сумку. - Значит, вы посылали сторожа за водкой?

- Я, - согласился Боборыкин.

- И выпили с ним вместе перед отъездом на запань?

- Да, - только головой мотнул он.

- А талой из того ленка закусывали?

- Все в точности!

- Спасибо за откровение. Что ж вы ему сказали на прощание?

- А что я мог сказать? Просил глядеть в оба. Говорю, как бы чего не случилось. Приеду, мол, только вечером.

- Вы полагали, что может произойти нечто неприятное?

- Нет. Я просто так, без задней мысли.

- И никаких подозрений у вас? Ни о чем не подумали?

- О чем же я мог подумать?

- Ну, например, склад могут поджечь.

- Кто?

- А вы не знали, где находятся лесорубы из бригады Чубатова?

- Они мне не докладывали... Слыхал, будто вниз ушли. А иные на запани.

- И не встречались с ними на запани?

- Нет, не встречался.

- Куда сторож пошел после выпивки?

- Полез к себе в юрту. А я подался на запань.

Коньков накинул брезент на лодку и пошел по песчаной отмели навстречу Голованову и Кялундзиге. Боборыкин, потерявший в минуту и важную осанку, и независимый вид, слегка наклонив голову, увязался было за Коньковым.

- Я вас больше не держу, - обернулся к нему Коньков.

- То есть как? Ничего не спросите?

- Ничего... Пока. - Затем махнул рукой Голованову и Кялундзиге, приглашая их слюда, к реке. Те подошли.

- Фома Савельевич, у тебя мотор заправлен? - спросил он Голованова.

- Хватит горючки.

- Тогда заводи! - И, обернувшись к Кялундзиге, сказал: - Как только найдете сторожа, сообщите мне. Я буду на Красном перекате. Там, где плоты сели.

- Сделаем, такое дело, - сказал Кялундзига.

Голованов с Коньковым сели в удэгейский бат, завели мотор и понеслись вверх по реке.

7

Красный перекат начинался возле обрывистых рыжевато-бурых скал; река здесь делала крутой разворот и, перепадая с грохотом и шумом по каменистым порогам, уходила вниз, растекаясь на десятки пенистых рукавов.

Река была настолько мелкой, что лодка Голованова с трудом прошла по главному, самому широкому фарватеру.

Выше скал, преградивших путь реке, течение становилось спокойнее, вода темнее и русло значительно шире. А там, за плавным кривуном, огибавшим такую же отвесную скалу, начинался новый кипучий перекат, казавшийся еще более шумным и грозным. Он так и назывался Шумным. В самом начале этого переката, на речной излуке, они и нашли брошенные плоты.

Целая дюжина огромных секций плотов, вязанных в два, в три бревна, была прижата к залому и к берегу мощным течением и завалена всяким речным хламом.

Коньков и Голованов перебрались на ближнюю к берегу секцию плота, потоптались, попрыгали на ней, пошвыряли шестом в воду. Дно реки было рядом. Плоты сидели крепко на каменистом ложе.

- Никакой силой не оторвешь. Вот это посадка, - сказал Коньков.

- Вода посадила, вода и сымет, - заметил Голованов. Они обошли все секции плотов, так же прыгали на них, щупали речное дно, замеряли везде глубину. Картина все та же - дно мелкое, все секции сидели мертво.

- Сколько здесь кубов? - спросил Коньков. - Примерно.

- А сколько они заготовили? - спросил в свою очередь Голованов.

- Говорят - две тысячи.

- Две тысячи кубов будет. Это верное дело.

- Значит, можно считать лес целым. Но как его доставить отсюда?

Голованов только усмехнулся.

- Молите бога, чтоб дождей послал...

- Послушай, а чего это они плоты вязали в два, а то и в три бревна? спросил Коньков. - Ведь знали ж, что вода малая. Плоты в одно бревно провести легче.

- А ты погляди - нижние бревна светлее верхних, - заметил Голованов.

- И в самом деле... - согласился Коньков. - С чего бы это?

- По-моему, в верхний слой пошел топляк, - ответил Голованов. - Его в один слой и сплавлять нельзя. Потонет.

- Откуда они взяли топляк?

- С речного дна.

- А где работала бригада Чубатова? Где они лес рубили?

- Километрах в двадцати отсюда, вверх по реке. Там есть протока Долгая. Вот на ее берегах и рубили.

- Вы не знаете, в той протоке есть топляк?

- Вряд ли. Там лес почти не тронут. Топляку и в реке полно.

- Да... Но из реки надо уметь взять его.

- На все есть своя оснастка, - ответил Голованов, ухмыляясь. - Сказано, без снасти и вошь не убьешь.

- Откуда в бригаде возьмется такая оснастка?

- Да что ж, на бригаде мир клином сошелся?

- Значит, им кто-то помогал?

- Не знаю.

- Поехали к протоке Долгой! - сказал Коньков. - Поглядим, откуда они лес брали.

Выше переката Шумного река вольно разливалась в спокойном и мерном течении, но берега ее на извивах были сплошь завалены то корягами, то валежником, а то и разделанным кругляком, торчавшим из завалов.

Над рекой же, по обоим берегам, тянулась заломанная и выщербленная тайга: раскоряченные, со сшибленными макушками мощные ильмы, оголенные орешины да ясени и с пятнами белых обломов на темной коре бархатное дерево.

- Ничего себе картинка, - указал на заломанную тайгу Коньков.

- Так брали только кедры, да ель, да пихту... все, что можно сплавлять! Остальное тонет. Дороги нет. Вот и бросили в таком срамном виде.

- Знакомое дело, - сказал со вздохом Коньков. - Сколько помню, а я уже двадцать лет по тайгам мотаюсь, все такая же история: дорог нет и не строят. Берут только хвойные породы, что само плывет. Остальное заламывают и бросают.

- А раньше такого безобразия не было, - сказал Голованов. - Раньше подчистую деляны вырабатывали и новый лес растили. Тяжелые породы вывозили по зимнику, не то плоты вязали, вперемежку с легкими, и по большой воде уводили. А молем сплавлять запрещали. Ни-ни! Штрафовали под дых. Не то еще и в тюрьму за это сажали.

- За такую привычку штаны снимать да сечь надо по мягкому месту.

- Так за чем дело стало? Вам же право дадено.

- Ни хрена нам не дадено! - Коньков выругался и сплюнул в воду.

Вдруг из-за кривуна навстречу им вынырнула удэгейская долбленка с мотором; в корме за рулем сидел Кялундзига. Он снял кепку и замахал ею, разворачиваясь и делая знаки, приглашая встречную лодку причалить к берегу.

Обе лодки пришвартовались в затишке.

- Что случилось? - крикнул Коньков.

- Гээнту нашли! - ответил Кялундзига.

- Где?

- На косе, напротив сопки Банга. Лежит мертвый на песке. И оморочка рядом.

- Убит?

- Не знаю.

- Как не знаешь? Рана есть?

- Нет, понимаешь, такое дело. Как все равно уснул.

- Доктора вызвали?

- Привезли нашего фельдшера.

- Поехали! - скомандовал Коньков, и лодки двинулись по реке.

За первым же кривуном открылась длинная речная коса, примыкавшая к пологому песчаному берегу. В небольшой ложбинке, под самыми тальниковыми зарослями, стояло трое: два пожилых удэгейца и женщина с медицинской сумкой в руке.

Перед ними лежал на песке человек, лежал бочком, поджав ноги, будто спал. Возле него валялась на песке легонькая оморочка, вытянутая и оттащенная совсем недалеко от воды.

Коньков внимательно осмотрел оморочку и потом уж подошел к лежащему Гээнте. Голованов и Кялундзига держались за ним поодаль и сбоку, как ординарцы за полковым командиром.

Гээнта был древний старичок, весь какой-то скрюченный, тонконогий, в длинном белесом халате, прогоревшем в нескольких местах и похожем на женскую исподнюю рубаху. Желтолицый, без усов и бороды, он сильно смахивал на старуху. Выражение лица его было спокойным и даже счастливым, будто он и в самом деле уснул после тяжелой работы.

- Мертвый? - спросил Коньков женщину с медицинской сумкой.

- Да, - ответила она. - По всей вероятности, смерть наступила естественным образом.

- Почему?

- Не обнаружено никаких побоев, даже видимых ушибов нет.

- Следов возле него не было? - спросил Коньков Кялундзигу.

- Нет, понимаешь. Такое дело, сам Гээнта оставил. Его следы. Больше следов не было, - ответил Кялундзига.

- Зато вы натоптали здесь будь здоров.

- Не страшно, понимаешь. Все следы ваших людей можно определить. Ее следы тоже отличить можно, - кивнул Кялундзига на фельдшерицу.

- Ладно. Ну-ка, отойдите к берегу, я посмотрю, - сказал Коньков.

Все удэгейцы были обуты в олочи - мягкую обувь из рыбьей кожи с загнутыми носами. На фельдшерице были резиновые сапожки.

Коньков осмотрел сперва обувь удэгейцев, потом следы возле Гээнты.

Следы самого Гээнты, оставленные маленькими, словно детскими, олочами, шли от оморочки никем не затоптанные. Не обнаружив ничего подозрительного, сфотографировав и следы, и оморочку, и самого сторожа, Коньков спросил фельдшерицу:

- Как полагаете, отчего смерть наступила?

- Думаю, от разрыва сердца, - ответила та.

- Какой разрыв сердца? - проворчал старик удэгеец с жиденькой бороденкой. - Сердце - веревка, что ли?

- А вы как думаете, отчего он помер? - спросил его Коньков.

- Его смерть приходил, - твердо ответил старик.

- Пра-авильно, - усмехнулся Коньков. - Как вас звать?

- Арсе, - ответил за старика Кялундзига. - Он у нас самый старший охотник.

- Все еще охотитесь? - удивился Коньков.

- А почему нет? - спросил Арсе.

- Сколько же вам лет?

- Не знай. Если человек здоровый, зачем года считай?

- Пра-авильно, - подтвердил опять Коньков, улыбаясь. - Значит, смерть пришла, он и помер. А зачем же он сюда приехал помирать, на эту косу. А?!

- Тебе не знай, что ли? - удивился Арсе.

- Нет, не знаю.

- Здесь сопка Банга стоит. - Арсе указал на прибрежную высокую сопку с голой вершиной. - На вершине его живет дух охотника Банга. Его знает дорогу туда, - указал он рукой на небо.

- Куда это туда? - спросил Коньков.

- К предкам, понимаешь, - ответил Арсе. - Банга отводит туда душу охотника, который помирать сюда приходил.

- А как же тело? - спросил Коньков, еле сдерживая улыбку.

- Тебе не знай, что ли? - переспросил Арсе.

- Нет, не знаю.

- Тело охотника отвожу я.

- И ты знаешь туда дорогу?

- Конечно, знай, - ответил Арсе без тени колебания.

- И повезешь туда Гээнта?

- Завтра повезу, такое дело.

- И можно посмотреть?

- А почему нет?

- Н-да... приду посмотрю. - Коньков обернулся к фельдшерице: - Вы смогли бы свезти его на вскрытие?

- Сейчас повезем, - ответила та.

- Надо обернуться до вечера, - сказал Коньков. - Мне нужен акт смерти, причины.

- К вечеру привезем! - ответила фельдшерица.

- Как мотор, надежный? - спросил Коньков Голованова. - Успеют обернуться?

- Сотня километров туда, сотня обратно, - ответил за него Кялундзига. Успеем, такое дело.

- Ты мне нужен здесь, - сказал Коньков Созе. - А с фельдшером поедет Голованов. Стариков завезти в поселок.

- Есть, такое дело! - ответил Кялундзига.

- Ну, действуйте!

Старики бережно подняли Гээнту и понесли его, как младенца, в лодку. Между тем Голованов втащил в воду его оморочку и причалил ее к большой лодке. Все они уселись и поехали.

На косе остались Коньков и Кялундзига.

- Соза, мне надо поговорить с вашим человеком, который хорошо знал бригадира лесорубов Чубатова. Есть у вас такой?

- А почему нет? Здесь, возле сопки, живет пасечник Сусан. У него часто бывал Чубатов.

- А далеко ли заготовлял Чубатов лес?

- Километра три отсюда. Все здесь. Вон лодка. Пожалуйста, в момент объедем, такое дело. - Кялундзига даже улыбался от услужливости.

- А Сусан видел лесорубов? Знал, как они лес заготовляли?

- Сусан все знает.

Это воодушевление передалось и Конькову, он тоже улыбнулся:

- Тогда вези меня к Сусану.

8

Они переехали на другой берег и причалили в укромной бухточке. Поднялись по тропинке на пустынный откос: перед ними лежал брошенный поселок лесорубов - забурьяневшие улицы, дома с выбитыми окнами, с раскрытыми дверьми, с покосившимися крыльцами, сквозь выщербленный настил которых прорастали буйные побеги маньчжурского ореха да аралии с длинными перистыми листьями.

- Ничего себе картина! - Коньков присвистнул и выругался. - Прямо как Мамай прошел. А где же люди - жители поселка? Ведь не передушили их! Ведь не вымерли от чумы?

- Лесорубы переехали в новый поселок, - ответил Кялундзига. - Далеко отсюда. Километров пятьдесят будет. А этот бросили.

- Почему? Дома крепкие, тайги вокруг много. Зачем же такое добро бросать? Смотри, какие дебри вокруг. Ноги не протащишь!

- Эту тайгу нельзя брать.

- Да почему? - повысил голос Коньков.

- А все потому... Я ж тебе говорил: кедры порубили, ель да пихту взяли. Остались ильмы, да ясень, да орех. Они тяжелые, их сплавлять нельзя тонут. А дороги нет. Такой порядок завели.

- Ничего себе порядок! Заломали, захламили тайгу, бросили хороший поселок и поперли на новые места. Рупь кладем в карман - червонец в землю втаптываем. Порядок!

- Ты что, первый раз видишь такое дело? - с усмешкой спросил Кялундзига. - Разве там, на Бурлите, не такое ж дело?

- Я там уже пять лет не был...

- Какая разница?

- Так в том-то и беда, что годы идут, а безобразия эти повторяются. Как увидишь - душу переворачивает.

- Такое дело запрещено законом. Точно говорю! Это выборочной рубкой называется. Ты кто? Ты есть человек закона. Правильно говорю?

- Ну? - согласился Коньков.

- Вот и запрети такое дело.

Коньков только рукой махнул с досады.

- Эх, Соза! Наивный ты человек... Как ребенок.

- Я ребенок? А ты большой? Тогда поясни, почему такое дело видишь, ругаешься, плюешься, а наказать за такое безобразие не хочешь?

- Ну кого я накажу? Да разве мне этот леспромхоз подчиняется? Я только за жуликами гоняюсь да за хулиганами.

- А разве такое дело не хулиганство, понимаешь?

Так они, переругиваясь, шли по улице заброшенного поселка, по ветхому дощатому тротуару, сквозь щели которого прорывался наружу кустарник; а вокруг ни живой души, ни дымка из трубы, ни собачьего лая, ни петушиного крика.

И вдруг навстречу им вышел невысокий широкоплечий мужичок с ружьем за спиной, словно из-под земли вырос, как дух лесной.

- Откуда он взялся? - удивился Коньков.

- А это пасечник наш, Пантелей Иванович, - сказал Кялундзига.

- Ты же говорил, что пасечник - удэгеец!

- Это старший над ними.

Они поравнялись с пасечником, поздоровались.

- Мы к вам по делу, - сказал Коньков. - Здесь, неподалеку от вас, заготавливал лес Чубатов. Вы, наверное, встречались с ним, видели его работу?

- Я сижу на дальней пасеке, километров за десять отсюда. А здесь - мой подручный Сусан. Он хорошо знал Чубатова. Пойдемте!

И опять еле заметная тропинка на месте прогнившего тротуара, заросшего бурьяном да кустарником, и пустынная мертвая улица.

- Пантелей Иванович, как вы тут живете? - спросил Коньков. - Страшно, поди?

- Привыкли. А чего бояться?

- Зверье кругом, медведи и тигры, поди, есть?

- Есть и медведи, и тигры. Самка с двумя тигрятами прижилась тут. Холостячка. Лет четырех-пяти. Эта не балует. Но зимой пришел самец. Здоровенный! След - фуражкой не накроешь. Этот хулиган. Двух собак на пасеке стащил. Сусан боится его. Вот я и пришел попугать этого хулигана. Надо отогнать его.

- И вы видели тигров? - спросил Коньков.

- Частенько. Иной раз идешь - и чуешь спиной: он сидит в зарослях и за тобой наблюдает.

- Так ведь бросится со спины-то?

- Э, нет. У меня и на спине есть глаза. Я его встречу будь здоров. Он это чует.

- Ну, брат, вы с ними, с тиграми-то, как с соседями живете, - сказал Коньков, усмехаясь.

- Да вроде того, - охотно согласился тот. - Почти каждую неделю общаемся. Одни мы тут. То он у меня кабана убитого украдет. А то, случается, и я у него беру. Намедни он двух кабанов задавил, одного сожрал, а другого на ужин оставил. А я говорю - это непорядок, обжираться-то. Взял у него того кабана и на пасеку уволок. Так что взаймы берем друг у друга, - идет, рассказывает да посмеивается.

Таежная пасека на обширной лесной поляне появилась перед ними внезапно; выйдя из густых зарослей жимолости и кипрея, они очутились перед длинным приземистым омшаником, за которым в стройном порядке раскинулись, словно четырехгранные кубики, желтые и синие ульи. Тут же, под навесом, стоял верстак, на нем лежали чисто оструганные дощечки, под ним - куча свежих стружек. А над верстаком, на бревенчатой стене, висели распертые белыми палочками две тушки кеты, уже чуть привяленные на солнце, с красновато-желтым отливом на нутряной полости проступившего жира.

Пожилой удэгеец с седеющей, коротко стриженной головой и ершистыми усиками, склонившись над выносным столиком, черпал деревянной ложкой из тузлука красную икру и бросал ее в обливную чашку.

- А вот вам и Сусан, - сказал Пантелей Иванович, приподняв кепочку, и подался восвояси, исчезнув в таежных зарослях так же внезапно, как и появился.

Сусан подошел, чинно поздоровался с Кялундзигой и Коньковым. Из раскрытых дверей омшаника выглянула старуха в черном халате и с медной трубочкой в зубах и снова скрылась.

- Рыбачил? - спросил Кялундзига, кивнув на икру.

- Худо совсем, - ответил Сусан. - Утром ходил - всего две кеты взял. Нет рыбы! Юколы не будет, что зимой есть будем? Чем собачек кормить?

- Да у тебя и собачек-то нет, - сказал Коньков. - Тигр утащил, говорят?

- Ай, беда! - покачал головой Сусан. - Куты-Мафа вчера приходил. Его одинаково как вор. Ночью приходил. Два улья повалил. Собачки побежали, гав, гав! Я думал - медведь. Ружье взял. Выбегаю - нет никого. Что такое? Побежал туда, дальний конец пасека. Смотрю - след у ручья. Большой! Куты-Мафа оставил. И собачек нет. Ой, беда! Плохой тигр. Так нельзя делать. Мы соседи с ним одинаково. Зачем собачек таскать? Пантелей его накажет за такое дело.

Он водил их в дальний конец пасеки, показывал огромный, как сковорода, отпечаток тигриного следа на сырой и черной земле. Все головой качал. И вдруг зычно и гортанно крикнул через всю пасеку:

- Алимдя! Кушать давай! Га!

Из дальнего омшаника опять выглянула старуха и, вынув изо рта трубочку, спросила его что-то по-удэгейски.

- Все давай! Все! На стол неси. Га! - покрикивал Сусан.

Старуха полыхала дымком из трубки и скрылась в темном дверном проеме.

Пока они ходили по пасеке, осматривали ульи и слушали, как Сусан ругал за нахальство Куты-Мафу, Алимдя накрыла на стол и пригласила их обедать.

- А у вас служба поставлена, - сказал Коньков, глядя на дымящуюся полную сковороду с темным жареным мясом, на миску с икрой, на тарелку с темно-зеленой обмытой черемшой. И глиняная поставка с медовухой стояла посреди стола.

- Женщина свое дело знает, - заметил Кялундзига. - Наши люди так говорят: если женщина плохо делает, виноват хозяин.

- Почему?

- Учил ее плохо. Вот и виноват, - посмеивался Кялундзига.

- Что за мясо? - спросил Коньков, присаживаясь и поддевая вилкой прожаренный до темноты кусок.

- Кабан, - ответил Сусан.

- Тот самый, что приволок Пантелей Иванович?

- Ага! - радостно закивал Сусан.

- Значит, Пантелей Иванович у тигра взял кабана без спросу, а тигр взял у вас собак не спросясь. Вроде бы у вас продуктообмен получился, - сказал Коньков и засмеялся.

- Сондо! Нельзя, - строго сказал Сусан.

- Сондо, сондо! - подхватила и старуха, присевшая на чурбак, поставленный на попа.

- Что это значит? - спросил Коньков.

- Нельзя про тигра говорить, да еще смеяться, - пряча улыбку, сказал Кялундзига.

- Нельзя, нельзя, - всерьез подтвердил Сусан. - Куты-Мафа ходи здесь там и слушай, - указал он на лесные заросли. - Нехорошо! Его обижайся. Ночью опять придет. Охотиться мешать будет, - с озабоченностью на лице говорил Сусан, разливая по берестяным чумашкам медовуху.

- Разве он по-русски понимает? - пытался отшутиться Коньков.

- Куты-Мафа все понимает. - Сусан поднял чумашку, похожую на ковшик, и выпил медовуху.

- А ты знаешь: здесь, на реке, Гээнта умер? - сказал вдруг Коньков, пытаясь вызвать удивление Сусана.

- Конечно, знай, - невозмутимо ответил тот.

- Ты видел, как Гээнта проходил на оморочке? - с надеждой спросил Коньков.

- Когда человек пошел умирать, нельзя глядеть. Нехорошо, - ответил Сусан и добавил: - Сондо!

- Почему? - с досадой спросил Коньков.

- Зачем мешать, такое дело? - сказал Сусан.

- А кто виноват в его смерти?

- Никто.

Разговор зашел в тупик. Конькову помог Кялундзига:

- Сусан, - сказал он, - когда ты встретил Гээнту, ты ведь еще не знал, что он идет умирать?

- Не знал, такое дело, - согласился Сусан.

- Значит, ты можешь рассказать капитану, о чем вы говорили.

- Такое дело, могу рассказать.

- Пра-авильно, Сусан! Мне и не надо знать, что он умирать шел, обрадовался Коньков. - Ты расскажи, что он тебе насчет лесного склада говорил?

- Говорил - беда! Склад загорайся...

- А что он про своего начальника говорил? Про Боборыкина? Не ругал его?

- Зачем ругай? Хороший, говорил, начальника, водка давал. Сам уходил на запань, Гээнта лег юрта покурить, засыпал немножко.

- Погоди! - остановил его Коньков. - Скажи мне, Гээнта наркотик курил?

- Курил, такое дело, если кто-нибудь давал.

- У него свой мак есть? Огород в тайге есть у него?

- У Гээнта нет огород.

- Понятно... Ну, так что дальше? Уснул он в юрте...

- Уснул немножко. Трубочка его падай изо рта - пожар делай. Проснулся Гээнта - юрта гори, склад гори... Ах, беда! Его ходил оморочка, брал шест и толкай, толкай до сопка Банга. Помирать надо. Тут, говорит, все болит. Шибко болит! - Сусан прижал ладонь к груди. - Плохо делал. Надо Банга просить, чтобы не наказывал его.

- А это что за Банга? - спросил Коньков Кялундзигу.

- Есть такое удэгейское поверие или сказка, - ответил тот. - На вершине той самой сопки, Сангия-Мама, наш главный бог вырыл чашу и наполнил ее водой. Озеро там, понимаешь. И будто в том озере, на дне, есть небесные ракушки - кяхту. Кто эти ракушки достанет, тот будет самый богатый и сильный, как Сангия-Мама. И вот смелый охотник Банга решил достать кяхту для своей невесты Адзиги. Он нарезал ремни из камуса, сплел лестницу и влез по скале на ту сопку. Озеро там глубокое, и вода будто ядовитая. Мне геологи говорили. И вот Банга нырнул на дно за кяхту и не вынырнул. Старики так говорят - Сангия-Мама взял Банга к себе, потому что он был храбрый и честный. И с той поры Банга живет на Большом перевале в самых лучших лесах и отводит туда души умерших охотников. Вот почему старики, когда подходит смерть, идут к сопке Банга.

- А что же невеста его? - спросил Коньков.

- Адзига? Она, понимаешь, пришла к сопке и стала стучать в нее кулаками. Кричала, плакала, просила Сангию-Мама отпустить Банга. Много плакала, в реку превратилась и все еще и теперь стучится в сопку, шумит.

- Н-да... - Коньков только головой покачал. - Сусан, а бригадира Чубатова ты знаешь?

- Конечно! Хороший человек. Бывал у меня. Гость богатый...

- А ты видел, как он плоты вязал?

- Видел, такое дело.

- Откуда он брал топляк? Как из воды он лес доставал?

- Кран приходил. Люди были. Наши охотники. Тоже помогай, такое дело. Чубатов всем деньги давал. Хорошо платил! Пиво привозил! Целая бочка! Хорошо. Все пили! Его наши люди называют Лесной Король.

- Вы ему выделяли людей? - спросил Коньков Кялундзигу.

- Специально нет. Я слыхал, что он топляк подымал. Ну, кто из охотников был свободен, помогал. Зимой лошадей давал, бревна вывозить на санях.

- А Боборыкин не давал ему леса со склада?

- Я не знай, - ответил Сусан.

- Ну что ж, спасибо и на этом, - сказал Коньков, и, вставая, хозяйке: Спасибо за угощение! Все было вкусно.

Та согласно кивнула головой и выпустила целый клуб дыма изо рта.

- Куда теперь поедем? - спросил Кялундзига.

- Заедем на место заготовки... На притоку Долгую. А потом к Боборыкину, на склад.

9

На лесной склад приехали уже в сумерках. Их поджидал Голованов; он сидел на берегу возле удэгейского бата, на котором отвезли Гээнту, курил.

- Успели застать врачей? - спросил его Коньков.

- Застали.

- Что ж врачи сказали?

- Говорят - разрыв сердца. Перетрудился. Оно конечно... На шесте вверх по реке дойти туда не шутка. К тому ж он был выпимши. Вот оно и не выдержало, сердце-то.

- Вот что, мужики, - сказал Коньков, беря под руки Голованова и Кялундзигу. - Положа руку на сердце, скажите мне откровенно: сколько надо заплатить, чтобы снять плоты, то есть разобрать их и перегнать через перекаты?

- Осыпь ты всех золотом - и то не успеют перетащить до морозов, ответил Голованов.

- А ты что скажешь, Соза Семенович? Ведь району позарез нужен этот лес. В степи живут люди. Вы понимаете?

- А почему нет? Конечное дело... Но помочь может только Сангия-Мама, усмехнулся, - если пошлет много хороших дождей. Но я, понимаешь, не Сангия-Мама. Помочь не могу.

- Жаль, очень жаль, - сказал Коньков.

Из уцелевшей дощатой конторки вышел к ним Боборыкин. Он опять держался с достоинством, - в тех же хромовых сапожках, при галстуке, и щеки сияют, будто луком натерты.

- Слыхали, капитан? Умер Гээнта, своей смертью умер. - Боборыкин, шумно вздыхая, с сожалением качал головой. - Жаль старика! Такой был добрый, безропотный человек.

- Ага, пожалел волк кобылу, - ответил Коньков.

- Я вас не понимаю. - Брови Боборыкина поползли на шишковатый лоб.

- Пойдемте в контору, я вам растолкую. - И, обернувшись к Кялундзиге, сказал: - А вы ступайте домой. Не ждите меня.

- Ночевать приходи! - сказал Кялундзига.

- Приду, обязательно. - И опять Боборыкину, повелительно указывая на конторку: - Прошу!

В дощатой конторке, похожей на ящик, поставленный на торец, был маленький столик, железный сейф с документами и две табуретки. Они сели за столик на табуретки, нос к носу.

- Ну, так в чем же вы меня обвиняете, капитан? - спросил Боборыкин с терпеливой готовностью выслушать все что угодно.

- Вы были пособником смерти человека.

- Какого человека? Того самого? - кивнул он в сторону реки.

- Да. Вашего сторожа.

- Но вам же сказал Голованов: Гээнта умер естественной смертью. Так решили доктора. Экспертиза! - с горьким укором растолковывал Боборыкин.

- Вы с ним пили?

- Выпивал. Ну так что? Водка же не яд.

- А кто ему давал эту смесь? Вы? - Коньков вынул трубочку Гээнты. - Это что?

- И что? На той хреновине тоже остались отпечатки моих пальцев? горько усмехнулся Боборыкин.

- Мы докажем это иным путем. Это ваш наркотик.

- Нет, не мой. И ничего вы не докажете: Гээнта мертв.

- Ну, это мы еще посмотрим!

- А чего смотреть? Дело кончено.

- Скажите какой проворный! Думаете, все концы упрятали в воду?

- Не надо сердиться, капитан. Мне прятать нечего. Я весь тут. Что вас интересует? Все выложу начистоту.

- Какой вы старательный и чистосердечный, - криво усмехнулся Коньков.

- Опять сердитесь. Значит, вы не правы, капитан. А я вот спокоен, значит, прав. Ну что вам дался этот Гээнта? Умер старик, смерть подошла, вот и умер. И не надо клепать мне дело. Ведь не за этим вы сюда приехали.

- И вы знаете, зачем я приехал?

- Знаю или догадываюсь... Не все ли равно. А приехали вы затем, чтобы найти виноватого - кто посадил плоты и оставил без леса целый район.

- Кто же?

- Известно. Иван Чубатов, наш лесной король.

- И за что избили его, тоже вам известно? И кто?

- Конечно. Избили его рабочие. За то, что он их оставил фактически без зарплаты.

- И сколько вы продали ему леса и по какой цене? Это вы тоже скажете?

Боборыкин огорчительно развел руками.

- Этого я вам не скажу, капитан.

- Ну что ж, другие скажут.

- Капитан, вы же опытный человек. Неужели я похож на мелкого жулика, который днем со своего лесного склада будет отпускать лес налево?

- Мудер, мудер. Но смотрите не перемудрите.

- Капитан, я простой советский труженик. Единственно, что мог бы я недоглядеть - это либо излишки на складе, либо недостачу. Такое бывает. Но склад сгорел. Теперь все, что есть в бумагах, - он прихлопнул лежавшую на столе папку ладонью, - то и было на самом деле. Но я человек откровенный все, что вас интересует, - расскажу.

- Почему Чубатов запоздал со сплавом?

- По причине собственной алчности. В июле еще держалась в реке хорошая вода. Лес был у них заготовлен, тысячу с небольшим кубов. Ребята торопили его со сплавом. Но на него жадность напала. Мало тысячи - две пригоним!

- С чего бы это охватила его такая азартность?

- А-а? Видите ли, капитан, была при нем одна особа, которую он грозился озолотить.

- Дарья? Ваша бывшая жена?

- И это вы знаете. - Утвердительным наклоном головы он как бы упреждал очередные вопросы на эту тему. - Хорошо с вами беседовать, капитан. Не надо отвлекаться на пустяки. Итак, о деле. К примеру - пригони бригада тысячу двести кубов лесу - каждый получает тысячи по две рублей на руки. А если две тысячи кубов? То оборот другой, особенно для бригадира: во-первых, двадцать пять процентов премиальных, да столько же за бригадирство, да плюс к тому сплав, себестоимость... Ну, Чубатов рассчитывал заработать тысячи четыре чистыми. Вот он и договорился с работниками запани: пригнали они кран и пошли ворочать - почти месяц таскали топляк. Плоты связали тяжелые, а тут еще вода спала. Они и остались на мели.

- А вы в этой ловле не участвовали?

- Мне-то она зачем? Я не охотник до больших денег. А деньги он кидал большие. Платил всем направо и налево, угощал, поил... Широкая натура! Все, мол, время спишет. Победителей не судят. Вот что он теперь скажет? Каким голосом теперь он запоет? Кто ему спишет такие деньги на топляк? А там еще тросы, канаты, сбруя, лошади! Он одних саней да подсанок у Голованова взял, поди, на полтыщи рублей. И все - под голую расписку. Кому нужны теперь эти расписки? Подай накладные. А где их взять? Ох, не завидую я Ивану Чубатову. Не завидую...

10

Чубатов выписался из больницы на третий день здоровым и веселым, как сам про себя любил говорить. Кровоподтеки на скулах и щеках теперь сходили за бурые пятна неровного загара; волосы вились и путались на ветру, кожаная курточка туго обтягивала плечи, ноги сами бегут. Держи, а то расшибуся!

В таком-то бесшабашном состоянии духа мигом просквозил он вечереющими улицами пыльного Уйгуна, вышел на луговой откос, где на берегу небольшого озера стояли новые двухэтажные дома, постучался в торцовый подъезд, где жила Даша. Сверху в окно выглянула старуха, сказала весело:

- Эй ты, король червей! Эдак ты своим чугунным кулачищем и дверь в щепки разнесешь.

- А где Дарья?

- Ды где? Чай, на работе. Отчет гонит. У них же конец месяца.

- Фу-ты ну-ты, лапти гнуты... - Чубатов спрыгнул с крыльца и помотал к центру города.

Дашу застал он в райфо за конторским столом. Она как-то торопливо, словно чего-то испугавшись, спрятала свои бумаги в стол и, не целуясь, не обнимаясь, хотя в кабинете за другими столами никого уже не было, повела его за руку, как маленького, на выход.

- Ты чего, иль не рада мне, изумруд мой яхонтовый? - опешил Чубатов.

- Пойдем! Начальник еще здесь. Может выйти в любую минуту.

Они вышли на безлюдную улицу. Кое-где в окнах уже вспыхнули огни. Тишина и пустынность. Даша, взяв его под руку, все так же торопливо уводила подальше от своей конторы.

- Ты говорила с начальником райфо? - спросил Чубатов, догадываясь о какой-то неприятности.

- Говорила. Его как будто подменили. Или кто настроил, не знаю...

- А что такое?

- Показала ему твои расходные списки, он и не смотрит. Это, говорит, не документы.

- Что он, с луны свалился? - гаркнул Чубатов, останавливаясь. - Я ж по ним пять лет отчитывался!

- Пойдем, пойдем же! - тянула она его за руку. - Еще не хватало, чтобы к нам зеваки стали подходить.

- Да чего ты боишься?

- Я ничего не боюсь. Пошли! - увлекала она его за собой. - По дороге и поговорим.

- Что с ним? Какая муха его укусила?

- Не знаю. Какой-то он дерганый. Кричит! Что вы мне подсовываете? Это на твои расписки. Четырнадцать тысяч рублей по филькиной грамоте я не спишу!

- Я же меньше десяти тысяч ни разу не расходовал. Ни разу! - повысил голос Чубатов.

- Да не ори ты, господи! - Даша оглянулась - нет ли кого.

- А пригонял я по тысяче двести, по полторы тысячи кубов, - грохотал Чубатов, не обращая внимания на ее одергивания. - А теперь я заготовил две тысячи. Разница!

- И я ему это же говорю. А он мне - вот когда пригоните их в Уйгун, тогда и расходы спишем.

- Я ему что, Сангия-Мама? Удэгейский бог? Дождем я не повелеваю и рекой тоже.

Они приостановились возле освещенного ресторанчика, откуда доносилась приглушенная музыка.

- Зайдем, Дашок! В этой больнице кормили меня кашей-размазней и пустой похлебкой. В брюхе урчит, как на речном перекате.

- Я тоже проголодалась, - согласилась она. - Сегодня толком и пообедать не пришлось. Торопит начальник с месячным отчетом.

В ресторане публика еще только набиралась, но оркестр уже сидел на своем возвышении справа от входа. Увидев Чубатова, оркестранты заулыбались и оборвали какой-то ритмический шлягер. Черноголовый худой ударник с вислым носом привстал над барабаном, грохнул в тарелки и крикнул:

- Да здравствует лесной король!

И оркестр с ходу, по давнему уговору, рванул "Бродягу". Это был входной музыкальный пароль Чубатова, который он всегда щедро оплачивал.

- Спасибо, ребята! - трогательно улыбнулся Чубатов и протянул им пятерку: вынул ее из заднего кармана, не глядя, как визитную карточку.

Присаживаясь за столик, Даша сказала ему:

- Ты шикуешь, как будто уже премию получил.

- А-а, помирать, так с музыкой, - скривился Чубатов и жестом позвал официантку.

Та поспела одним духом.

- Значит, фирменное блюдо - изюбрятину на углях, ну и зелени всякой, сыру... Ты что будешь? - перегнулся к Даше.

- Как всегда, - ответила та.

- Тогда все в двойном размере. Бутылочку армянского и две бутылки "Ласточки".

Официантка, стуча каблучками, удалилась.

Даша опять озабоченно свела брови и подалась к Чубатову:

- Я говорю ему - лес заготовлен, в плоты связан. Никуда не денется. И кто его там возьмет? Кому он нужен? Медведям на берлоги?

- А он что?

- И слышать не хочет. Меня, мол, этот лес не интересует, поскольку я финансист и слежу за соблюдением закона.

- Что ж такого сделал я противозаконного? - вспыхнул Чубатов.

- И я ему - то же. Расходы, говорю, не превышают нормативный коэффициент. А он мне одно твердит - подайте накладные. Где наряды? Где оформленные заказы? Ну, ведь не скажешь ему, что на бросовый топляк наряды водяной не выпишет. И накладные не подпишет. Лучше об этом топляке и не говорить.

- Почему не говорить?

- Потому что он может подумать бог знает о чем. Скажет: чем вы там вообще занимались?

- Да пожалуйста, пусть расследует. Мне скрывать нечего. Но что-то он утвердил? Какие расходы считает он оформленными?

- Только те закупки, что вела я. Всего на две тысячи двести рублей.

- Да что он, спятил? Ты говорила ему о райисполкоме? Намекала, что с председателем это было согласовано? Да не первый же год, черт возьми!

- Говорила, говорила... Не действует. Боюсь, что они уже виделись с председателем... и договорились.

- Не может быть! - воскликнул Чубатов.

- А-а! - Она только рукой махнула.

Подошла официантка, поставила на столик бутылку коньяка и две бутылки приморской минеральной воды "Ласточка", поставила тарелки с огурцами и красными помидорами, сыром, спросила:

- Еще ничего не надо на закуску?

- Потом, потом, - сделал ей знак Чубатов, не глядя.

Та отошла, а он подался грудью на стол, к Даше.

- А ты не преувеличиваешь? Не паникуешь?

- Нет, Ваня... Он даже грозился по твоему адресу. Уголовное дело, говорит, впору заводить.

- Ну, уж это - отойди прочь! Он еще мелко плавал!

Чубатов налил коньяку в рюмки.

- Ладно, хватит о делах... Давай выпьем! - поднял рюмку. - Все-таки мы с тобой почти неделю не виделись. За встречу, дорогая моя касаточка! За тебя.

Выпили...

Закурил, говорил, бодрясь:

- Эх, изумруд мой яхонтовый! Мы еще с тобой разгуляемся. Мы еще на солнце позагораем. В Крым съездим, а то на Кавказ. Там сейчас бархатный сезон, осень золотая, море синее...

- На какие шиши съездим?

- Достану я денег. Экая невидаль - деньги. Суета и прах - вот что такое деньги.

- Где ж ты их возьмешь?

- Где возьму? Ты знаешь, сколько я леса поставил одному Завьялову? А?! Два скотных двора срубил он из моего леса, десять домов, магазин... Что ж ты думаешь, Завьялов не даст мне взаймы какую-то тысячу рублей? Да он две даст, если попрошу.

Даша молчала, кротко глядя перед собой.

- Ну, выпьем за море! - чуть подтолкнул он ее в плечо. - За синее, за Черное! Будет у нас еще праздник, будет!

Он налил еще по рюмке, выпили.

- Давай потанцуем!

Только он встал, подал Даше руку, не успели от стола отойти, как оркестр опять грянул "Бродягу". И оркестранты, и посетители обернулись к Ивану Чубатову и стали просить его:

- Иван, спой!

- Ваня, песню!

- Оторви и брось!

- Гитару ему, гитару!

Из оркестра подали Чубатову гитару, и все смолкли. Он как-то изменился в лице, побледнел весь, поднялся на оркестровый просцениум, ударил по струнам и запел:

О Сангия-Мама! Сангия-Мама,

Я поднялся к тебе на Большой перевал...

Я все ноги разбил, я все путы порвал.

Я ушел от людей, я им вечно чужой

С независимым сердцем и вольной душой.

О Сангия-Мама! Сангия-Мама!

У тебя на вершинах кочуют орлы

И снега не затоптаны - вечно белы.

У тебя без прописки живи - не тужи,

И не надо в награду ни лести, ни лжи...

Даша слушала, повернувшись от столика, глядела на Чубатова широко раскрытыми, блестевшими от возбуждения глазами и не замечала, как навертывались слезы и катились по щекам ее.

11

Иван Чубатов считал себя временным жителем Уйгуна. Он жил здесь месяца два, от силы три, остальное время в тайге, да еще в Приморске. Такая сезонная маета ему, кочевому человеку, была по душе. В Приморске он снимал комнату на Пекинской улице, в бывшем китайском квартале, где, по рассказам, когда-то темные замкнутые дворики оглашались пьяными криками и визгливой китайской музыкой из ночных притонов.

Его воображение рисовало потешные картины шумного портового города той стародавней поры: веселые ватаги заморских матросов в окантованных бескозырках с бантиками на боку, в черных блестящих смокингах морских капитанов с шикарными красавицами в злаченых ложах двухъярусного ресторана "Золотой рог", а в ночных шалманах китайского квартала на низеньких сценах, освещенных разноцветными фонариками, китайских да японских танцовщиц в красных кимоно, с роскошными опахалами-веерами из черных страусовых перьев - точь-в-точь какие висели у него, прикнопленные на стенах, выдранные из старых японских журналов, - всю ночь напролет танцевавших свои загадочные и влекущие танцы.

"Над городом ветра и снега прибой, и всходят над городом рыжие луны... А ты мне приснилась желанной такой, как в белом наряде голландская шхуна", - любил он декламировать где-то прочтенное и переиначенное им четверостишие. Он был поэтом и посему часто жил в иллюзорном мире.

Эта привычка к сочинительству и беззаботной жизни появилась у него на флоте. Тамбовский парень, окончивший строительный техникум, попал на Тихий океан в начале шестидесятых годов, когда стихия сочинительства от расхожих анекдотов до забористых частушек и дерзких песенок под нехитрое бренчание гитары захватила и старого, и малого. Столичные менестрели и барды, как полые воды, как зараза, проникали без всякого на то дозволения в самые отдаленные и глухие места провинции, вызывая к дерзкому сочинительству бесчисленных поклонников и подражателей. Ражий и музыкально одаренный парень Иван Чубатов, поклонник Джека Лондона и Булата Окуджавы, быстро научился перекладывать на музыкальный речитатив под гитарный аккомпанемент забавные матросские пародии на классиков: "Дела давно минувших дней, как в довоенной обстановке. Владимир с ротою своей однажды завтракал в столовке". А потом стал сочинять сам.

С той поры и повело его на "уклонение от службы", как сам он говаривал. Мичманская карьера сверхсрочника закрылась перед ним из-за "потери авторитета в результате безответственных выступлений на неорганизованных вечерах". Демобилизовался в звании старшины первой статьи.

Поступил в пединститут и два года усердно посещал лекции и литературные кружки при всех газетах и даже при Союзе писателей. Стихи его называли традиционными, слишком простыми, говорили, что теперь так не пишут, что поэт эпохи НТР должен видеть мир иррациональным, сдвинутым с места и даже перевернутым вверх дном. Везде одни пятна да углы. Даже груша имеет три угла. А у вас, мол, гейши да голландские шхуны. Старо.

Не выдержал Иван литературной бурсы, перешел на заочное отделение и подался на краболов. Сезон целый прожил в этом плавучем гареме, как зовут краболовное судно моряки. Триста пятьдесят красавиц и дурнушек, собранных со всех концов света, приехали сюда не столько ради накопления денег в долгом рейсе, сколько при тайном намерении найти счастье хоть в море и кончить мыкать свое одиночество. Бедные доверчивые души! Разве знали они, что на краболове их собираются многие сотни на двадцать мальчиков команды, среди которых большая часть отпетых мерзавцев "по части клубнички", как говаривали в старину. Нагляделся там Иван на потешные развлечения, наслушался проклятий и рыданий.

В тайгу потянуло, где вековая тишина... Увы, и там ее не нашел. Сперва подрядился строить поселок лесорубов в должности мастера. Вспомнил свою первую профессию. Рабочие подобрались - ух! Едят за двух, за день отсыпаются, а ночью слоняются. То теса нет, то кирпича нет, то извести, то цемента. Не работа, а сплошные побирушки да выколачивание строительных материалов и поиски рабочих. Не успеешь нанять его, глядь - он уже рассчитывается. Вот здесь, в тайге, Чубатов и присмотрелся к редким старателям вольных лесозаготовок. А через год и сам стал брать подряды от Уйгунского района.

Эта работенка пришлась ему по душе. Здесь все зависит от самого себя, от собственной расторопности и смекалки. И потом, великое дело - воля. Отработал в тайге семь-восемь месяцев, и свободен как птица. Достаток позволял и в Приморске жить, и на Кавказ слетать, а то и в Крым. Да куда хочешь! Ему пути не заказаны. Душа веселья просит - веселись. Учиться хочешь уму-разуму? Учись. Правда, с этим делом он не больно продвинулся за пять лет заочного студенчества успел подняться до четвертого курса. А куда с этим делом торопиться? В педагоги Иван не рвался. Хотя Даша не раз и намекала ему: пора, мол, костям на место.

К Дарье привязался как-то нечаянно. В прошлом году пришел отчитываться в райфо и в коридоре встретился с ней: на плечах ее зеленый, в красных бутонах японский платок, по нему целый водопад распущенных черных волос аж до пояса, и с лица хоть картину рисуй - эдакая волоокая душечка, улыбка во весь рот, и зубы ровные, как кукурузный початок. С ходу предложил ей полет на Кавказ с остановкой в лучших отелях Черноморского побережья. Она только рассмеялась и, как-то внезапно изменившись, хмуро посмотрела на него и пошла к себе в кабинет. На пороге он догнал ее: "Послушайте, я вовсе не шучу. Вы мне очень нравитесь". - "Оставьте меня с вашими глупостями! Покоритель сердец..." - и сердито захлопнула дверь перед его носом.

Чубатов узнал потом, что у нее не ладилось с мужем и она хлопотала о разводе.

Теперь Даша не на шутку была расстроена внезапными угрозами начфина и чуяла, что здесь кто-то умышленно заваривает кашу. Уж не бывший ли муженек ее старается? У него в районе осталось много влиятельных дружков, и он человек мстительный.

Чубатов успокаивал ее, обещал сходить с самого утра к председателю райисполкома и все уладить. Они же почти друзья. Сколько раз выручал их Чубатов с лесом? Неужели они оставят его в беде? Да быть того не может!

Успокаивал ее, а у самого кошки на душе скреблись. Он даже созвонился с Лелечкой, с секретаршей, просил устроить так, чтобы никого с утра у председателя не было:

- Вообрази на минуту, что к тебе придет сам Бельмондо!

- Все будет как по заказу! - ответила та.

И слово сдержала. Она встретила его на пороге приемной - светленькие завитушки, белая кофточка, подпоясанная узким черным ремешком, и коричневые брючки.

- Все как по заказу! - повторила она ту же самую фразу, протягивая ручку. - Хозяин на месте.

- Один?

- А как же! К нему сунулся было председатель райпотребсоюза, а я ему номер занят. Ха-ха-ха! Он говорит: я подожду. А я ему: ждите, с минуты на минуту "сам" придет. На секретаря намекнула. Приятной компании, говорю, втроем. Он сразу на попятную. Извести, говорит, когда горизонт прояснится. Ха-ха-ха!

- Молодец, Лелечка! Я тебе привезу из Крыма коралловые бусы.

- За эти бусы мне Дашка глаза выцарапает.

- Хорошо. Прихвачу еще защитные очки.

- По мне, так лучше песню. Говорят, вчера ты здорово пел.

- Ну что ж, песню так песню. Я в долгу не останусь.

Он потрепал ее королевским жестом по волосам, по щечке и прошел к председателю в кабинет.

Тот встретил его как брата - руки вразлет, словно обниматься шел:

- Иван Гаврилович! Рад видеть, рад. Проходи к столу, дорогой. Председатель исполкома, еще относительно молодой, но грузный человек с двумя подбородками, одетый в светлый костюм цвета какао с молоком, предупредительно поздоровавшись, усаживал гостя: - Вот сюда, в кресло. Давненько не виделись, давненько, - говорил и все улыбался, садясь на свое председательское место.

- Обыкновенное дело, Никита Александрович. Наши рейсы дальние, отвечал и Чубатов, так же вовсю улыбаясь. - Мы, как моряки, в большом каботаже.

Каждый из них под этой улыбкой прятал тревогу, поэтому глаза их смотрели пытливо и настороженно: чем ты меня огорошишь?

- В этом году вы что-то припозднились, Иван Гаврилович.

- Зато взяли две тысячи кубов, Никита Александрович.

- Это хорошо... А где же плоты?

- К сожалению, все еще там... На месте.

- Жаль, жаль...

Улыбки кончились, лица потухли. Председатель взял сигарету, протянул пачку Чубатову, закурили...

- Мы просто задыхаемся без твоего леса. Завьялов каждую неделю звонит у него к зиме новый коровник строится. Столбы, перекладины - весь каркас поставили из железобетона, а стены бревенчатые, по типу шандоров. Ну и сам понимаешь... Стала стройка.

- Я для него четыреста кубометров заготовил.

- Он тебе в ножки поклонится. - Никита Александрович в упор и строго посмотрел на Чубатова. - Но как доставить эти кубометры? Ты можешь что-то предпринять? Ну хоть посоветуй!

Чубатов, потупясь, тяжело выдавил:

- Боюсь, что до весны лес не притянем. Дорог нет. Осталось только одно - ждать большой воды.

- То-то и оно... - Никита Александрович побарабанил пальцами о стол, отрешенно глядя в окно. - Вот так номер! И как ты ухитрился обсушить плоты?

- Кто знал, что в августе будет засуха? А весь июнь-июль вода держалась высокой. По нашей-то нужде не хотелось налегке возвращаться.

- Так-то оно так. Да вот видишь, что получилось. Где твои люди-то? Вербованные?

- Четверо на запани осталось, шесть человек подались в леспромхоз. А двое где-то здесь болтаются. Для связи - на случай, если деньги дадите.

- Окончательный расчет, что ли? Откуда взять деньги-то? Мы же не можем твой лес на баланс поставить? Он пока ничей... Обесценен. Вот когда пригоните его, тогда будет и окончательный расчет, и премиальные, и все такое прочее.

Чубатов, слушая эти слова, все ниже опускал кудлатую голову. Потом сказал с глухой обидой:

- Вот не ожидал, Никита Александрович. Но хоть расходы списать по заготовке леса сможете? - Он достал из кармана толстый бумажник, раскрыл его, положил на стол.

Здесь было множество мятых бесформенных расписок, сделанных на тетрадных листках, на блокнотных листочках и просто на клочках бумаги.

- Сколько у вас расходов-то?

- Шестнадцать тысяч с небольшим. Две с половиной тысячи в райфо списали. Осталось четырнадцать!

- Подходящая сумма...

- Так ведь две тысячи кубов заготовлено! - с горечью и силой сказал Чубатов. - Я же не вру.

- Понятно, понятно! - Никита Александрович озабоченно опустил на грудь голову, выдавливая еще и третий подбородок. - Только на чей счет мы теперь запишем эти четырнадцать тысяч?

- Половину спишет райфо на зарплату лесорубам. А семь тысяч погасит Завьялов, как обычно, на такелаж спишет. Я ж ему четыреста кубов заготовил!

- Но пока лесу у него нет.

- Так будет! Куда он денется? Подтвердите, что лес заготовлен. Если хотите, пошлите туда комиссию, обмерят плоты, обсчитают.

- Комиссию послать - дело нехитрое. Но финансами своими распоряжается сам Завьялов, а не я. Понимаешь?

- Понимаю, как же! Не первый год так делаем. Вы ему визируете, чтобы оплатил такелаж. Он оплатит, то есть принимает расходы. Лес-то ему идет. И другим занаряжаете таким же образом.

- Тебе придется самому съездить к нему и договориться, - карие глаза Никиты Александровича смотрели теперь грустно на Чубатова.

- Но, Никита Александрович, не может же Завьялов принять эти расходы без вашего разрешения, - Чубатов еле удержался на подвернувшемся упреке: "Не дурачьте же меня!"

- Хорошо. Я ему позвоню. Поезжай!

12

Василий Иванович Завьялов слыл в округе человеком широкой натуры и крепким хозяином. Он сам приехал за Чубатовым. С утра пораньше! Дарье поставил корзину красных помидоров величиной с детскую голову каждый, да трехлитровую банку ароматного меду, чистого, темного, словно янтарь, да копченой свинины. Хоть и пожилой, но еще крепкий - не ладонь, а каменная десница. Лицо обветренное, загоревшее до черноты, с глубокими извилистыми морщинами, как из мореного дуба вырезано. Но сам такой обходительный, деликатный. Присел на краешек стула, будто боялся обломить его. Разговор вел легкий, утешительный:

- Это хорошо, что вы надумали съездить в отпуск куда подальше. Погодка теперь хоть на Тихом океане, хоть на Черном море благоприятствует...

Чубатов, звоня ему, заикнулся насчет денег: одолжите, мол, на отпуск. "Это мы всегда пожалуйста!" - был немедленный ответ.

И Дарья, провожая Чубатова в гости к Завьялову, впервые за эти дни воспрянула духом: а что? Если сам Завьялов благоволит к Ивану, то, может, все и утрясется. У Завьялова авторитет. Он и самого начфина убедить сможет.

Но в "газике" Завьялов как-то погас, тяжело навалившись на баранку, насупленно молчал всю дорогу, пока выбирались из города.

Заговорил, когда вырвались на простор, в поле, сказал, не глядя на Чубатова, не скрывая горечи:

- Крепко ты нас подвел, Ваня. Мы на тебя надеялись как на бога.

- На бога, говоришь? - вспыхнул Чубатов. - А кто засуху в августе послал? Я, что ли?!

- Мог бы и поторопиться, в июле пригнать плоты.

- А кто меня упрашивал? Заготовь сотни четыре кубов! До зимы ждать буду. Не ты ли, друг ситный?

- Я, Ваня, я. По нашей нужде не только попросишь - на колени встанешь, молиться будешь: пошли, господи, леса, кирпича и цемента!

- Ты просил, я заготовил. Как уговаривались - четыре сотни кубов только для тебя! В чем же моя вина?

- Да разве я тебя виню? Я плачу. Мне коровник до зимы построить надо. Коровник на четыреста голов! Понял?

- Я ж тебе не начальник строительного треста.

- В том-то и беда, что нет у нас начальника и треста нет. Для нас, для колхозов, строить некому. И деньги есть у нас. Много денег, Ваня. У меня полтора миллиона чистых денег в банке. Хоть сейчас пускай в оборот. Полтора миллиона! Да я бы на них не то что коровник - коттеджи всем построил бы. Но стройматериалы купить негде, нанять строить некого.

- У вас же есть областной Межколхозстрой?

- А-а! - только покривился. - Это - худая контора. Она может строить только дворы дорогие, сплошь из железобетона. Одно коровье место обходится в две с лишним тысячи рублей. Представляешь? Да и то на пять лет вперед ей все уже заказано и расписано. Мы стараемся строить и подешевле, и побыстрее. Упросил я ПМК-90, что геологов обстраивает: поставьте мне, говорю, только каркас для коровника. А стены я сам заполню. Построили они каркас, а стены твои в тайге, в заломе остались.

- Ты говоришь так, будто я во всем виноват.

- Да не в том дело. Извини, брат. Это я от безысходности, от тоски то есть.

Они свернули в распадок по грунтовой дороге и остановились возле недостроенного коровника. По внушительному периметру на бетонированной площадке стояли железобетонные столбы, связанные поверху единой балкой. Тут же, рядом со столбами, были сложены в четырех штабелях стальные легкие фермы для крыши. На площадке неприбрано и безлюдно, как бывает на заброшенных стройках.

Завьялов и Чубатов вылезли из машины, подошли к железобетонному остову.

- Видишь, - указывал на пазы в столбах Завьялов. - Эти пазы оставлены для бревен. Затесывай с торцов бревна, закладывай в пазы шандором - и стены готовы. И дешево и сердито. Сами придумали. А крыша вот она лежит, указал он на фермы.

- Что и говорить, досадно! - сказал Чубатов. - А может, кирпичом заполнить проемы-то?

- Какой кирпич? Где он? На печки, на плиты кухонные и то не могу допроситься.

- Да, жаль, конечно. Ну, ничего... Долго ждал - подожди еще немного. Пригоним плоты. Лес тебе заготовлен, занаряжен... Так что никуда он не денется.

- Но куда я коров на зиму загонять буду?

- Ты ж только недавно построил себе коровник!

- Я его под молодняк отвел. Растем, Ваня, растем. Ты знаешь, какие у нас теперь планы на молоко и мясо? Ого-го! Дают под самый дых, только поспевай поворачиваться.

- Молоко... мясо... Все это хорошо, - начал терять терпение Чубатов. Но давай о деле поговорим. Я ж к тебе сам знаешь зачем приехал. Спишем семь тысяч моих такелажных расходов?

- Дак я их на что спишу? Кабы лес был - проще пареной репы. А теперь по какому каналу их пустить?

- Привет! То ты не знаешь. По тому же самому - за приобретение леса. Четыреста кубов по тридцать рублей за кубометр - и то двенадцать тысяч стоит. А если по сорок рублей? Ну, что для тебя семь тысяч?

- А где он, лес-то? В тайге, у черта на куличках?

- Дак он же заготовлен! Документ у меня есть. Прими себе на баланс. С райисполкомом согласовано.

- Милый Ваня, близится завершение года. А там - отчет! Придет ревкомиссия и спросит: а ну-ка, Василий Иванович, покажи, где твой лес хранится? А я им что? Он у Деда Мороза, в тайге на перекате?

- Погоди! Тебе звонил председатель райисполкома?

- Звонил. Говорит, Чубатов приедет к тебе, не обижай. Прими, как дорогого гостя...

- А насчет семи тысяч ничего не говорил? - спросил Чубатов, меняясь в лице.

- Ни-че-го. Намекнул на такелажные расходы. Гляди, говорит, сам. Отчитаться сумеешь - действуй. А как я отчитаюсь?

Чубатов только головой покачал.

- Значит, покрывать расходы за лес отказываешься?

- Пока не могу. Не сердись, Ваня. Не могу без приказа свыше. А тысячи рублей взаймы тебе - это пожалуйста. Бери хоть на год, хоть на два. Поехали ко мне, пообедаем, и деньги получишь.

- Спасибо на добром слове. Отвези-ка меня на автобусную остановку. Не хочется мне обедать у тебя. Аппетит я потерял, - сказал Чубатов и вяло поплелся к "газику".

- Ну, как знаешь...

Всю обратную дорогу до автобусной остановки ехали молча. Так и расстались - ни прощай, ни до свидания.

13

Капитан Коньков на другой день после посещения пасеки успел побывать и в леспромхозе, и на запани, - никаких особых претензий к бригадиру Чубатову со стороны этих контор не было. Да, знают, что работал он на протоке Долгой, что плоты его сели - тоже знают. "А что он топляк подымал, знаете?" - спрашивал Коньков. Возможно, подымал. Это никого не удивляло. Топляку много. "За кем-то числится этот топляк?" - пытался выяснить Коньков. Нет, не числится. Ни у сплавщиков, ни у лесорубов потерь в этом сезоне нет. Баланс - вот он, в порядке. Можно не сомневаться.

"А кто кран ему выделял?" - допытывался Коньков. А никто не выделял. Работал у них кран в верховьях реки. Может быть, в сверхурочные часы или в выходные и помогали Чубатову крановщики. Тайга большая - за всем не уследишь. Да и греха особого в том нет. Не для себя же заготовлял лес Чубатов!

О пожаре на лесном складе конторщики знали и говорили без особого удивления. Такое бывает. Огонь теперь не редкость, в лесу - засуха. Словом, ничего интересного, за что бы можно зацепиться, Коньков не нашел ни в леспромхозе, ни на запани.

Возил его Голованов на удэгейском бате. Вернулись обратно к вечеру. Хотел было Коньков проверить приходные журналы лесного склада, но Боборыкина и след простыл. Удэгейцы сказали, что уехал еще с утра в город. А председатель Гээнту хоронит.

Кялундзигу нашел он возле крайнего домика, заросшего бузиной и жимолостью. Тот стоял в окружении зевак и что-то шумно доказывал маленькой старушке в цветном расшитом халате и в олочах.

Заметив Конькова, Кялундзига заговорил с ним, ища поддержки:

- Опять, понимаешь, пережитки капитализма. Сколько воспитываем - ничего не помогает. Вот какое дело, понимаешь! - У него от недоумения поползли кверху черные редкие брови, морщиня лоб.

- А в чем дело? - спросил Коньков.

- Пора хоронить - вечер подходит. А старики все в избе сидят. Покойника провожают.

- А, это интересно! Давай поглядим.

Коньков с председателем вошли в избу. Посреди избы на табуретках лежала широкая доска, а на ней стоял гроб, накрытый черным сатином. Несколько стариков сидели на скамье у стены и внимательно слушали, как Арсе, простирая руки над гробом, закрыв глаза, торжественно и тихо произносил нараспев что-то давно затверженное, как стихи читал.

- О чем говорит Арсе? - спросил на ухо Коньков Кялундзигу.

- В загробный мир отвозит Гээнту, про дорогу говорит, все приметы называет, а старики слушают - правильно везет или нет, - отвечал тот тихо.

- А ну-ка, ну-ка! Переведи мне что-нибудь.

Кялундзига, поглядывая на Арсе, стал потихоньку говорить на ухо Конькову:

- Давай, собачки, вези скорее! Га, га! Снег перестал, солнце светит, теперь все видно. Вон перевал храброго Нядыги. Здравствуй, Нядыга! Помогай немножко нарты толкать. Далеко едем, Гээнту везем. Хороший охотник Гээнта! Никого не боялся, как храбрый Нядыга. Га, га! Вот и Заячья протока. Кто ехать мешает? Зайцы! Прочь, тукса туксани! [удэгейское ругательство (заяц тебя выплюнул)] Га, га! Вон перевал Соломога. Юрта его стоит на самом небе. Ой, беда! Увидит нас Соломога - съест, как он съел медведя Одо. Может, Нядыга поможет? Эй, Нядыга! Помоги проехать! Мы тебе богдо [меховая шапочка с кисточкой (удэг.)] дадим...

Выходя на улицу, Коньков спросил:

- А почему он про снег говорит? Лето же.

- Для покойника все равно, что лето, что зима, - ответил Кялундзига. В нартах летом нельзя ехать. Отвозят туда только в нартах.

- Да, брат... У вас все продумано, - невесело сказал Коньков. - А у меня - в голубом тумане. Однако ехать надо.

- Куда поедешь на ночь? Оставайся ночевать.

- Нет, заночую у Голованова. Там заберет меня почтовый глиссер. В леспромхозе договорились.

В Уйгун Коньков добрался только на исходе следующего дня и наутро явился в прокуратуру. Савельев ждал его.

- А, капитан! Легок на помине, - приветствовал прокурор Конькова. - А мы только о тебе говорили. Председатель райисполкома интересовался. Куда пропал наш следователь? А я ему - тайгу тушит. Героический порыв охватил его, говорю...

- Я гляжу, у вас информация налажена.

- Чистая самодеятельность, капитан. Как у нас официально пишут патриотическая помощь населения.

- Ну, ну. Выкладывай мне свою информацию, а я тебе скажу, какой патриот сочинил ее, - усмехнулся Коньков присаживаясь.

- Не увлекайся Шерлок Холмсом, Леонид Семенович! Это называется индивидуализмом в сыске. А сила наших действий в общественной поддержке.

- И что ж тебе сообщила общественность?

- Сперва доложи, где лес? И можно ли пригнать плоты?

- Лес заготовлен хороший, плоты связаны надежно и сидят прочно на Шумном перекате. Обсушены будь здоров! Никакой силой не сорвешь и не протолкнешь. Придется ждать весеннего паводка.

- Невесело, что и говорить. Н-да. А что с дракой - серьезное избиение?

- Не думаю... Правда, я не уточнял. Мне кажется, не столько драка виновата, сколько болезнь. Простуда, должно быть.

- А что за пожар случился?

- Лесной склад сгорел. И тайгу малость прихватило. Полагаю, что не случайно.

- И я думаю - за всем этим кроется преступление.

- Но улик нет. Сторож умер, заведующий складом был на запани.

- Значит, пожар не по нашей епархии, коль нет улик? - усмехнулся Савельев. - Ищи улики, ищи! Зато мне поступили некоторые бумаги, они касаются нас с тобой. Хлопаем ушами, братец мой.

- В чем же мы провинились?

- Плохой надзор у нас. Вот в чем наша вина.

- Плохой надзор? - удивился Коньков. - Не понимаю. И где же?

- Все там же. При заготовке леса, в бригаде лесорубов.

- Вот те на! Не ты ли мне тут толковал о золотой прибыли от наших лесорубов - и вдруг? Что же изменилось?

- Просто кое-что прояснилось, Семеныч.

- Например?

- Бригадир Чубатов под видом заготовки леса поднимал топляк. Это во-первых...

- Я в этом не вижу криминала, - перебил его Коньков.

- Как не видишь? Ему никто не давал разнарядки на топляк.

- Кто же даст на топляк разнарядку, если он топляк? То есть ничейный, бросовый лес. Он валяется под водой и портит реку.

- У нас ничейного леса нет, все принадлежит государству. - Савельев строго посмотрел на Конькова, и краска возбуждения пятнами проступила на его щеках. - Топляк валяется? Мало ли что! Там есть запань, лесопункт. У них должны быть сведения на топляк. Вот и оформляй, бери разнарядку.

- Нет у них сведений на топляк. Я проверял. Он давно уж списан.

- Кем?

- Дядей Ваней! Мало там начальников сменилось за последние двадцать пять лет? Каждый год топили этот лес и каждый год отчитывались, накалялся и Коньков. - Небось концы прятать в воду у нас умеют. Нет его на балансе, понял? Да кто теперь поставит на баланс этот топляк? Кому такое взбредет в голову?

- Зато каждому может взбрести в голову прихватить так называемый даровой лес и наживаться за этот счет.

- Каким образом?

- Тем самым, каким действовал Чубатов. Во-первых, он ни у кого не спросил позволения насчет заготовок топляка; во-вторых, "слева" нанимал подъемный кран, рабочих, плавсредства.

- Они работали в сверхурочное время, по субботам, по выходным...

- Во-во! Еще и по ночам.

- Так без ущерба для основного производства, чего ж тут плохого?

- А еще расплачивался наличными, деньги шли из рук в руки... Смену отработал - получай десятку и не чешись! Сколько за кран платил, никому не известно. А сколько пива выпито, водки? Ты знаешь, сколько тысяч потратил он на топляк?

- Сколько?

- Четыре тысячи рублей.

- Но заготовлено более пятисот кубометров топляка. Это же лес! И всего по семь рублей за кубометр. Даровой лес!

- Откуда ты знаешь, что он потратил четыре тысячи рублей? А может быть, он истратил всего половину, а две тысячи прикарманил? - Савельев даже радостно преобразился от того, как просто посадил в калошу своего оппонента.

- Но это ж надо доказать! - удивленно развел руками Коньков.

- Нет! - Савельев погрозил кому-то пальцем. - Это уж пусть он теперь докажет, куда потратил деньги. Ты знаешь, у него нет ни нарядов, на накладных - одни расписки.

- Я понял, кто тебе дал информацию. - Коньков понимающе покачал головой. - Заведующий лесным складом Боборыкин.

- Допустим, - сухо согласился Савельев. - Но к делу это не имеет прямого отношения. - Он раскрыл папку, лежавшую на столе, и подвинул ее к Конькову: - Вот, ознакомься... Выводы начальника райфо на так называемые документации Чубатова. Четырнадцать тысяч рублей списанию не подлежат. Понял? Надо, брат, открывать уголовное дело. Так вот.

14

Иван Чубатов относился к тем прямым и деятельным натурам, которые держатся крепко на ногах до тех пор, пока верят, что они нужны в деле и что ими дорожат. Как только им дают понять, что они заблуждаются относительно собственной необходимости или, еще хуже - непогрешимости, они тотчас теряют голову: либо рвут горло и лезут в драку, либо стыдливо впадают в глубокую апатию; и в том, и в другом случае меньше всего думают о доказательстве собственной невиновности.

Даша сразу поняла, что Ивану самому не выкрутиться из этих финансовых пут, не вылезти из трясины, которая внезапно оказалась под его ногами. Как только приехал он от Завьялова, завалился на диван и часами столбом глядел в потолок, словно белены наелся. И на работу уходит она - лежит, и с работы придет - лежит, не то еще на гитаре наигрывает. Два дня терпела, старалась не бередить его душу разговорами об этом отчете. Авось все утрясется. Ведь лес-то заготовлен, думала она. Разберутся там как следует. Ведь не чужие же начальники. Все вроде бы знакомые, свои люди.

Но, узнав о том, что завели уголовное дело на него, расплакалась и ушла с работы раньше времени. "Надо что-то делать, - твердила она по дороге. Нельзя же так. Под лежачий камень вода не течет".

Когда вошла, еще в прихожей вытерла слезы, шаркала туфлями, чтоб не слыхал всхлипывания. Но он и в самом деле будто не слышал ее, сидел на диване, тихонько перебирал гитарные струны.

- Ну, чего замешкалась? - крикнул из комнаты. - Я мотивчик новый нащупал... Вроде бы ничего. Иди сюда!

Она вошла; раздвинув портьеру и увидев его, снова всхлипнула, прикрывая лицо углом головного платка, красным пожаром полыхавшим на ее плечах.

- Кто тебя обидел? - лениво, как спросонья, спросил Чубатов, все еще перебирая пальцами струны: - Сангия-Мама не дает тебе небесного жемчуга?

- Эх ты, Сангия-Мама! Все играешь... - Она поворошила его волосы, прижалась щекой к груди и опять всхлипнула.

- Да что с тобой, Дашок? Или обидел кто? - Чубатов отложил гитару и стал гладить ее по голове, как маленькую. - А ты скажи, назови - кто обидел? Я ему сделаю ата-та.

Она еще сильнее заплакала, затрясла головой, вдавливаясь лицом ему в грудь.

Он поцеловал ее в волосы и сказал виновато:

- Устала ты, душа моя. И во всем-то я виноват.

- Не в том дело. Ох, Иван, Иван!..

- Понимаю, понимаю... Замоталась. Загоняли тебя, как лошадь на приколе. А прикол - это я со своим дурацким делом. Знаешь что? Давай к чертовой матери перерубим веревку - и в степь как ветер улетим, как сказал поэт.

- В какую степь? О чем ты? - Даша вытерла слезы, вздохнула глубоко и уставилась ему в лицо.

- Это образ, понимаешь? Поэтическое воображение. А проще сказать поедем к нашему милому, теплому синему морю. На Кавказ! Поедем, а? Теперь дикарей там немного. Осень. Можно снять комнатенку с оконцем на море, с балконом... Я тебе серенаду спою. А? Залезу на крышу старой сакли и спою. Поедем?

Она опять всхлипнула.

- Начальник сказал, что на тебя уголовное дело завели.

- Какой начальник?

- Финансовый... Мой начальник.

- А-а, уйгунский казначей, - усмехнулся Чубатов. - Это не он виноват. Это Сангия-Мама душу мою затребовал за то, что я хотел достать для тебя небесный жемчуг-кяхту.

- Ты бы, вместо того чтобы играть да шуточки шутить, сходил бы еще раз к председателю райисполкома. Попросил его. Небось его-то послушают, прикроют это дело.

- Эх, Дашок! Председатель - мужик, конечно, хороший. Да он сам боится.

- Чего он боится?

- Бумаги боится. Отчета, который дебет и скребет. Вот он, наш Сангия-Мама. Его все боятся. А я не боюсь. Я у него хотел вытянуть счастливую карту. Сыграть с ним хотел ва-банк.

- Доигрался... Эх, Иван, Иван! Сколько раз я тебе говорила: с финансами не шутят. Каждую копейку занеси в счет, каждый болтик зафиксируй, проведи в дело и пришей. А у тебя что? Сотня туда, две сюда.

- Платил только за дело. Расписки имеются.

- Кому они теперь нужны, эти расписки? Мой начальник говорит - пусть он их на стенку наклеит.

- Сукин сын он, твой начальник. А я ему верил.

- Что я тебе говорила? Никому не верь. В случае беды все отвернутся. Соблюдай правила.

- А что бы я заготовил по вашим правилам? Чурку да палку? Надо что-нибудь одно делать - или лес заготовлять, или ваши бумаги по всем правилам отчетности вести.

- Но ведь финансовая дисциплина - это тебе не фунт изюма!

- А две тысячи кубов леса - это что, фунт изюма? Я на себя потратил эти финансы? Да я же заготовил самый дешевый лес!

- Где он, твой лес-то?

- Что, и тут я виноват?

- А кто же? Как тебя просили... и лесорубы, и я: "Иван, хватит! Поплыли до дому. Почти полторы тыщи кубов!" Нет, я две пригоню... Четыре тысячи премии отхвачу. Небесную ракушку достану... Достал... булыжник со дна.

- Все было бы в ажуре. Это Боборыкин меня подвел. Вот жила.

- Говорят, он здесь болтается. По начальству шляется. Чует мое сердце что-то недоброе.

- Хотел бы я встретить его вечерком в укромном местечке.

- Еще чего не хватает! - испуганно сказала она. - Здесь и лесорубы. Смотри, не подерись еще. Я умоляю тебя - без нужды не выходи из дому. А я сейчас схожу к Ленке Коньковой.

- Какой Ленке?

- Ну, господи! К жене следователя по твоему делу. Узнаю у нее - что хоть тебе надобно предпринять. А если удастся - и с ним поговорю.

- Не унижай ты себя этими просьбами.

- Какое унижение! Мы с ней знакомые. Свои же люди. Надо посоветоваться... Ленка - человек душевный. Она подскажет что-нибудь.

И, бодрясь от этой пришедшей мысли, она встала, оправила прическу, подпудрила нос, подкрасила губы и побежала к Коньковым.

Они жили недалеко от того же озера в деревянном двухквартирном доме, занимая наглухо отгороженную половину. Жена Конькова во дворе развешивала белье на веревках и, увидев подходившую к калитке Дашу, заторопилась к ней навстречу.

- Проходи, проходи! - открывала перед ней калитку. - На тебе лица нет. Разве можно так переживать?

Дарья поняла, что Лена уже знала о следствии, да и немудрено - скрыть такое дело в маленьком городке невозможно. К тому же Даше было известно, что Коньковы живут дружно, и уж наверно муж и жена во всех делах добрые советчики.

- Хозяин дома? - спросила она, проходя к крыльцу.

- Дома. Ты к нему?

- Я сперва посоветоваться с тобой.

- Тогда пошли!

Елена, маленькая, крепенькая, как барашек, вся в черных кудряшках, гулко протопала башмаками по коридору и провела ее в торцовую пристройку кухню, отгороженную от остального дома капитальной стеной.

- Садись. Здесь нас никто не услышит! - усадила на маленький, обтянутый черной клеенкой диванчик. Сама села напротив у кухонного стола.

- Не везет мне, Лена, ой не везет. - Даша прикрыла лицо руками и потупилась, сдерживая рыдания.

- А вы покайтесь, легче будет. И они учтут, - Лена не сказала - кто они. Даша и так ее поняла.

- Да в чем каяться? Кабы преступление какое? А то ведь стыдно признаться - безалаберность, одна безалаберность. Из-за нее все летит в пропасть. Слыхала, поди, мой-то с лесом влип в историю?

- Слыхала...

- А мы было решили пожениться, в свадебное путешествие съездить. Вот и приехали к разбитому корыту.

- А он что же сидит? Надо ж действовать, оправдываться.

- А-а! - Дарья махнула рукой. - Валяется целыми днями на диване. Все равно, говорит, мне тюрьма. Вот сама хочу поговорить с твоим хозяином.

- И правильно надумала! Все ему выкладывай без утайки. Он поймет. А потом я еще попрошу его проявить внимание. Пошли! Сейчас я ему скажу, чтоб принял тебя.

И тихонько, подталкивая в спину, Елена ввела Дарью в прихожую, потом, обойдя ее, нырнула за портьеру и сказала:

- Лень, к тебе гости!

Коньков сидел за столом, читал газету.

- Что за гости?

- Дарья, по делу. По тому самому. Насчет леса.

- Ага! - Коньков встал, снял китель со спинки стула, стал одеваться. Зови ее!

Дарья вошла как милостыню просить, остановилась у самых дверей.

- Здравствуйте! Я к вам решила обратиться... - она запнулась, - за помощью то есть, - и всхлипнула.

- Проходите, садитесь, - Коньков усадил ее на широкую тахту, сам сел напротив на стуле. - Слушаю вас.

- Я его самого посылала... Сходи, поговори с капитаном. Он человек душевный, говорю, он поймет, - лепетала она тихим голосом. - Про вас то есть. А он загордился. Все равно, говорит, мне тюрьма. Успею еще наговориться. - Она, мучительно сводя брови, поглядела на Конькова и спросила: - Что теперь ему будет?

- Ведь я не прокурор и не судья. Я веду только предварительное расследование. Посмотрим, как дело сложится. Вы мне вот что скажите: где он покупал такелаж? То есть тросы, чекера, блоки... По его документам определить невозможно.

- Кроме него самого, сказать это в точности никто не сможет. И он не скажет.

- Почему?

- Потому что загордился. У него понятие - товарищей не подводить.

- Но как же я смогу установить - сколько на такелаж он потратил? Три тысячи рублей, или две, или не две?

- Так ведь не первый же год он заготовляет лес, и каждый год тратит на такелаж и подвозку леса примерно те же две или три тысячи рублей. Лишнего он не переплатит. Цены знает.

- Да, но где доказательства? Где накладные?

- Кто же вам продаст бухту троса по накладной? Это ж неофициальная продажа, но для дела необходимая.

- Вы странно рассуждаете. Что ж он, по-вашему, не виноват?

- Почему ж не виноват? Если б не виноват, я бы и просить не приходила. Виноват. Я и сама говорю: повинись. А он загордился. Деньги, говорю, счет любят. А он одним сплавщикам платил по десятке за вечер на подъеме топляка.

- А почему?

- А потому, говорит, что они неурочные, сверх нормы, говорит, ворочают. Оно и то сказать - за пятерку никто бы не пришел топляк поднимать. Работа каторжная.

- Как же оправдать документально эту десятку на нос?

- Никак. Вот за это его и наказывайте. За превышение выплаты то есть. Не себе в карман клал, а рабочим, чтоб работали лучше.

- Иными словами - за растрату?

- Растрата растрате рознь. Иной растратчик как сыр в масле катается, на себя все тратит, а этот растратчик штанов лишних не имеет. Его же и били за эту растрату.

- Вы же говорили, что из-за вас драка произошла?

- Из-за меня только Боборыкин подзуживал лесорубов. Но причина в деньгах. Ваши, мол, денежки бригадир сплавщикам подарил. А плоты, мол, на мель посадил в погоне за собственной премией. И оставил вас с пустым карманом. Они и разбушевались. А теперь одумались - и самим стыдно... Я вас очень прошу: сходите к ним. В нашей гостинице Вилков и Семынин остановились, лесорубы. Спросите их. Они плохого ничего не скажут. Я уверена. Сходите! Сами они не придут к вам.

- Хорошо, схожу, - сказал Коньков. - Учту вашу просьбу.

Дарья встала и заторопилась на выход, кланяясь и лепеча слова благодарности.

Не успела за ней толком закрыться дверь, как вошла Елена, стала оправлять скатерть на столе и, поймав косой взгляд мужа, решительно произнесла:

- Лень, помочь надо. Люди они честные.

- А ты откуда знаешь? - насмешливо спросил Коньков.

- Вот тебе раз! Почти на одной улице живем - и откуда знаешь!

- Чубатов вроде бы тут не жил, - все еще насмешливо возражал Коньков.

- Ну и что? Дарья проходимца не выберет, не такой она человек. Говорят, что она из-за этого и с Боборыкиным расплевалась.

- Ты вот что, на основании того, о чем говорят на улице, в мои дела не вмешивайся. Понятно?

- Скажи какой гордый! Значит, тебе наплевать, что народ думает?

- Я не верблюд, плеваться не привык. И погонять меня нечего, - Коньков вышел, сердито хлопнув дверью.

15

Но в гостиницу он сходил в тот же вечер. За столиком дежурного администратора он застал сельского библиотекаря Пантелея Титыча Загвоздина. Это был сухонький старичок, одетый в серенький простиранный костюмчик, в расшитой по вороту полотняной рубашке, в очках с тонкой металлической оправой. Перед ним во весь стол развернутая газета.

- Здорово, книгочей! - приветствовал его Коньков, как старого знакомого.

- Леониду Семеновичу мое почтение, - подал руку старичок, важно приподнявшись.

- А где Ефросинья Евсеевна?

- Фроська? А корову доит, - отвечал Загвоздин.

- Весело живете! Значит, дежурный администратор корову доит, а библиотекарь сидит в гостинице, дежурит.

- Дак ведь у нас все по-семейному налажено. Или как в орудийном расчете - взаимозаменяемость боевых номеров.

- И кто же у вас числится заряжающим, а кто наводчиком? - усмехнулся Коньков.

- Это смотря по обстановке, - ответил Загвоздин. - На улице, при людях, командую я. А вот в избе она верх берет - и наводит, и заряжает будь здоров.

Коньков поглядел на часы.

- Между прочим, еще восемь часов вечера. И вроде бы вам положено сидеть в библиотеке. Она же до девяти открыта!

- А там у меня внучек сидит, Колька... Оборот налажен, будь спокоен.

Коньков только головой покачал.

- Тут у вас поселились лесорубы с Красного переката. Не знаешь, в каком номере?

- Как не знать! Хорошие ребята, артельные.

- Откуда вы их знаете?

- Познакомились. Вчерась угощал их огурцами солеными, ветчиной...

- А они вас водочкой? Так?!

- В точности, Леонид Семенович. В корень зришь.

- Давно они здесь живут?

- Кажись, дней пять. Завтра собираются отчаливать.

- Зачем они приехали?

- Говорят, деньги хотели получить. Да вроде бы плакали их денежки.

- Почему?

- Начальник у них больно прыткий был. Позарился на дармовой лес, перегрузил плоты, они и сели на перекате. Говорят, до весны не сымешь. В райисполкоме им так и сказали: вот когда весной пригоните плоты, тогда и окончательный расчет будет. А я им говорю: не горюй, ребята, деньги целей будут.

- А где сейчас эти лесорубы?

- В коридоре, "козла" забивают.

- Пригласи их сюда!

- В один момент! - Загвоздин высунулся в дверное окошко, как скворец из скворечни, в коридор и крикнул:

- Сеня, Федор! Зайдите на минутку.

Они вошли вразвалочку, оба в кожимитовых, блестящих курточках, руки в карманы; один могучего сложения, медлительный, второй потощее, чернявый, с бойкими карими глазами.

- В чем дело? - спросил тот, что был покрупнее, лобастый, с залысинами, белобрысый малый, смотревший с вызовом на Конькова.

- Вилков и Семынин, если не ошибаюсь? - спросил Коньков.

- Допустим, - ответил лобастый. Это был Вилков.

- Будем знакомы. - Коньков подал руку. - Я следователь районной милиции.

Вилков и Семынин с явной неохотой протянули руки. Выражение лица у Вилкова было такое, что, того и гляди, зарычит или заматерится.

Загвоздин в момент оценил обстановку и, глянув на свои большие круглые часы, сделал удивленное лицо и сказал:

- Дан, Леонид Семеныч, мне ведь в библиотеку пора. Я Фросе передам, она придет. А пока уж вы подежурьте здесь, - и, деликатно рассмеявшись, ушел.

- Садитесь! - пригласил Коньков лесорубов на диван, сам сел за стол. Что, ребята? Не дают вам окончательного расчета?

- Говорят, ждите, - ответил Семынин, этот был вроде поприветливей.

- Чего ждать? - спросил Коньков, стараясь завязать непринужденный разговор.

- Весенней погоды, - нелюбезно ответил Вилков.

- Во-он что! - протянул Коньков. - И куда же вы теперь?

- Все туда же, - ответил Вилков, - в леспромхоз.

"Не много же вытянешь из тебя, - подумал Коньков с досадой, - эка набычился! Того и гляди, забодает". И перешел на деловой тон:

- Как же вы ухитрились плоты обсушить?

Лесорубы переглянулись, и Вилков, помедлив, произнес:

- Погода подвела.

- А говорят, бригадир виноват?

- Он что, Илья Пророк? Дождями распоряжается? - насмешливо спросил Семынин.

Вилков промолчал.

"Ага, это уже кое о чем говорит, - отметил про себя Коньков. - Значит, топить бригадира не собираетесь". И, делая округлый жест руками, когда желают выразить свое недоумение, Коньков сказал:

- Будто бы он плоты перегрузил... Сроки спуска оттягивал?

- Мы все вместе грузили, - как бы делая снисхождение, процедил Вилков.

- Топляк подымали! - подсказал Коньков.

- Подымали, - согласился Вилков.

- А кран нанимали на стороне?

- Интересно, где ж еще можно взять его, кран-то? - переспросил с усмешкой Семынин.

- Вас посылали не топляк подымать, а лес рубить, - с упреком сказал Коньков.

- Вот мы и рубили, - промычал Вилков.

- На дне речном, - усмехнулся Коньков.

- Если вы везете, к примеру, машину дров и на обочине увидели бросовые дрова, так неужели не остановитесь и не подберете? - спросил, горячась, Семынин.

- Мне, например, другое известно: когда бригадир остановился, чтобы подобрать этот лес, топляк то есть, то не кто иной, а вы сами избили его. Мол, не жадничай.

- Кто это вам сказал? Бригадир? - поспешно спросил Семынин.

- Нет, - помедлив, ответил Коньков.

- Ну, дак спросите самого бригадира. Он знает, кто его бил.

- А вы не знаете?

- Нет. Мы не видели, - твердо ответил Вилков.

- Чудеса в решете! - усмехнулся Коньков. - Может быть, не видели и то, как топляк заготовляли? Откуда кран пригоняли?

- Кран из Америки, - ответил серьезно Вилков.

- А если кроме шуток?

- Дак ведь кран-то один на всю запань, - сказал Семынин. - А работал он у нас в свободные часы. Какие тут секреты?

- Кран работал, а вы дурака валяли. Бригадир нанимал сплавщиков со стороны. Сроки горели... и в конце концов плоты остались на мели. Вот и секрет!

- Это он вам говорил? - спросил Вилков, с прищуркой глядя на Конькова.

- Давайте так договоримся: спрашиваю я, а вы отвечаете.

- А мы не подследственные! - отчеканил Семынин.

- Зато ваш бригадир подследственный. И, может быть, вам не все равно будет он осужден или оправдан.

Вилков впервые взглянул открыто и спросил без обычной своей враждебности:

- Чего же вы хотите от нас?

- Хочу ясности. Значит, так. Сплавщики со стороны работали, а вы гуляли?

Вилков опять насупился.

- Такая уж судьба наша, капитан, - усмехнулся Семынин. - Когда мы работаем, они гуляют. А мы гуляем - сплавщики работают. Взаимовыручка.

- Ага! Довыручались до того, что без гроша в кармане остались. Коньков, упорно глядя на Вилкова, ждал от него ответа.

И Вилков ответил:

- Капитан, если вы ждете, что мы начнем клепать друг на друга, так напрасны ваши ожидания. Этого не будет. Мы все вместе работали, вместе и отвечать будем.

- А за что отвечать? - воспрянул протестующе Семынин. - За то, что позарились на дармовой лес и с погодой просчитались? Так мы уж наказаны за это - до весны без расчета остались.

- Значит, виноватых нет?

- Вам виднее. А мы все сказали. - Вилков встал и направился к выходу.

За ним двинулся и Семынин.

- Это не разговор, - сказал им вслед Коньков.

- Разговор на эту тему исчерпан, - прогудел в дверях Вилков.

Однако разговаривать им пришлось в тот же вечер и на ту же тему, только не с капитаном, а с Боборыкиным.

В гостинице он появился сразу после Конькова.

Поселился Боборыкин на окраине города у старого приятеля - продавца сельпо, но с гостиницы глаз не спускал. Как только узнал, что капитан беседовал с лесорубами, так и заявился с черным пузатым портфелем в руке.

- Ребятки, у меня дело к вам, - зашел прямо в номер. - А сперва причастимся по махонькой и закусим чем бог послал.

Открыл портфель, вынул две бутылки водки, кусок копченой свинины и две банки иваси. Одну бутылку разлил сразу всю по стаканам, сала нарезал.

- Я был в прокуратуре... И в райисполком заходил. Связи кой-какие остались, - подмигнул Вилкову. - Все ж таки я здесь не последним человеком служил. У меня дела по запани. Попутно поинтересовался вашими делами. Кажется, вам что-то светит. Давайте за удачу, одним дыхом! А потом все вам выложу.

Сам выпил целый стакан и, заметив, что Вилков половину не допил, удивился:

- Это нехорошо! Это ты не водку, а зло оставил. Допей, допей!

- Ладно тебе каныжить, - покривился Вилков и взялся за сало.

- А ты не обижайся. Я такой человек - у меня все начистоту. Для начала скажу: вашего орла взяли под следствие...

- Знаем, - перебил его Семынин. - Капитан приходил к нам.

- И что же он предлагал вам?

- Ничего. Так, познакомились, - сказал Вилков.

- И вы не рассказали капитану, что за фрукт ваш бригадир? - удивился Боборыкин.

- А с какой стати? - спросил Вилков.

- Ни хрена себе! Ведь деньги-то он истратил не просто ничейные, а ваши кровные денежки.

- Наши деньги на перекате сели, - сказал Вилков.

- Но, чудак-человек, сплавщикам кидал он по десятке на рыло из вашего фонда!

- И правильно делал. Мы ж не работали.

- Правильно?! По десятке в день!

- А ты попробуй отработай свои восемь часов, а потом еще вкалывай с пяти вечера и за полночь. Поворочай-ка бревна шестнадцать часов в сутки! Вот тогда и поглядим - сколько ты запросишь.

- Им же еще запань платила!

- А ты хочешь, чтобы они даром вкалывали?

- Вот вы и вкалывали даром. Я тебе, дураку, пытаюсь втолковать это, а от тебя отскакивают слова, как горох от стенки.

- Ты подбирай выражения, не то можешь язык прикусить.

Во время этой неожиданной перепалки Семынин молчал, с опаской поглядывал на распалявшегося Вилкова.

- Ну, ладно, ладно! - стал утихомиривать его Боборыкин. - Я ж к вам с добрым советом. Начальство намекнуло, что делать надо. По знакомству, понял? А сделать надо вот что: напишите заявление в прокуратуру: так, мол, и так - наш бригадир или прораб он? Как вы его называете? Не считался с коллективом, заставлял работать в сверхурочные часы и даже по выходным дням. А за то, что мы не соглашались, подменял нас незаконным наемом со стороны, переплачивал случайным рабочим, доводя тем самым нас до отчаянного положения. Ну и все в таком роде. Напишите и завтра же подайте заявление. Вам все выплатят, все до копейки. Точно говорю. Суд прикажет!

- Одного я не могу понять - с чего это ты нас так полюбил? - с усмешкой спросил Вилков.

- Да вы же дети неразумные! - Боборыкин, все более возбуждаясь выпитой водкой, размахивал руками и с жаром говорил: - Мне жаль вас. Все ж таки я работник запани, в управлении состою. А он и вас обидел, и наших сплавщиков разлагал. Такие люди, как Чубатов, хуже заразы. Это ж они воду мутят. И сами жить не умеют, и другим не дают. Он же психопат... Ненормальный! Таких надо либо в тюрьму сажать, либо в сумасшедший дом! Боборыкин пристукнул кулаком по столу.

- Ну, ты и фрукт! - сказал Вилков в изумлении. - А я думал, что ты ненавидишь его из-за Дашки. И еще помогал тебе... По пьянке...

- Очнись! При чем тут Дашка? Он же преступник, растратчик! Его надо на чистую воду выводить. Это долг каждого честного человека...

- Ну, хватит! - гаркнул Вилков, вставая.

В одну руку он взял бутылку водки, второй схватил за ворот Боборыкина и потащил его к двери.

- Да пусти ты, обормот! - Боборыкин вырвался из цепкой лапы Вилкова и вернулся к столу за портфелем. - У меня здесь документы, понял? А вам привет с кисточкой! - В дверях приставил большой палец к уху и помахал растопыренной ладонью.

- Ничего себе компот заварился, - сказал Семынин после ухода Боборыкина. - Что делать будем?

- Придется идти к капитану. Иначе Ивану тюрьма.

- Эх ты, Федя, съел медведя!.. Неужто от твоего похода что-либо изменится?

- Не знаю, - ответил тот и зло выбросил в форточку стакан с недопитой водкой.

16

На следующее утро Вилков с Чубатовым встретились неожиданно возле милиции; Вилков выходил от следователя, а Чубатов шел по вызову на допрос. Они не виделись с той самой драки на таежном речном берегу...

Тогда они только что сняли свои пожитки с плотов и сносили их в лодки, нанятые в удэгейском селе. Лодки пригнал Чубатов и застал своих лесорубов на берегу пьяными. Возле них крутился Боборыкин, тоже пьяный, с возбужденным красным лицом. Чубатов сообразил, что, пока он пригонял лодки, этот тип даром время не терял, и грубо обругал его: "Ты, мать-перемать, долго будешь путаться в ногах! Кто тебя звал сюда с водкой?" - "По закону полагается выпить отходную, - ответил тот насмешливо. - Рабочие не виноваты, что хозяин у них обанкротился". - "Чего ты на человека набросился? - загудели лесорубы. - Он же ото всей души. Ничего не жалеет. Компанейский человек". - "Поменьше компании надо было водить, а побольше работать. Вот и не сидели бы здесь на перекате!" - "Это мы, значит, не работали? А ты, значит, работал? Так выходит?!" - "За вашу работу не на лодках везти вас, а пешком по тайге прогнать... Да в шею!" "Нас в шею? Ах ты мотаня! Живодер!" - "Лодыри! Захребетники!" Ну и пошла щеповня.

Первым бросился на него Вилков. Прицелился издали, летел неотвратимо и топал, как сохатый, хотел с разбегу сшибить его всей массой своей увесистой туши. Чубатов, увернувшись от удара, принял его на левое бедро и по инерции легко перекинул через себя в воду. Вторым бежал Семынин, и этого сшиб Чубатов кулаком в челюсть. Потом кто-то треснул его по затылку палкой; в глазах ослепительно вспыхнули разноцветные круги, и он упал, теряя сознание. Когда били его лежачего, он уже не чуял.

И вот теперь они встретились нос к носу. От неожиданности растерянно остановились; Вилков настороженно и выжидательно поглядывал на Чубатова. Тот первым пошел к нему и протянул руку с едва заметной виноватой улыбкой:

- Здорово, Федор! К сожалению, ничем порадовать не могу. Деньги не дают, говорят - ждите весны.

- Слыхали, - ответил Вилков и, чуть помедлив: - А как у тебя?

- Хреново... Наверно, посадят. Отчет не утверждают.

- Я это... к следователю ходил. Сказал ему: ежели для суда нужно, то мы напишем заявление, что наем сплавщиков был вынужденным, из-за нас то есть. Мы и виноваты. И на суд придем.

- Ну, спасибо!

- Ты извини, что так вышло между нами. Погорячились. - Вилков только руками развел.

- Ладно... Я сам виноват, - сказал Чубатов и пошел прочь.

В кабинете у Конькова посреди стола лежала серая папка с крупной белой наклейкой, и - черная надпись: "Дело N_76". Увидев эту папку, Чубатов почуял холодок на спине, и сердце заныло и затюкало... Но виду не подал и говорил, бодрясь:

- Здорово, капитан! Давно не виделись.

Коньков поздоровался за руку, указал на стул, сам сел напротив, все приглядывался к Чубатову.

- Вроде бы никаких следов. У лесника Голованова вы по-другому выглядели.

- На нашем брате как на собаке зарастает, - усмехнулся Чубатов. - Жаль, что мы встречаемся, капитан, вроде по необходимости.

- Такая служба у нас, Чубатов. Свидания наши случаются не по взаимной симпатии.

- Я надеюсь, что они происходят по недоразумению.

- Дай-то бог, как говаривал мой папаша. Вроде бы вас били? - спросил Коньков деловым тоном.

- Пустяки! - покривился Чубатов. - И здесь чистое недоразумение. Ребята не виноваты. Выпимши были.

- А кто же виноват?

- Очевидно, я, если плоты в тайге остались. Сели прочно...

- Где бы они ни завязли, а рукам волю тоже давать нечего. Я не понимаю, к чему вы покрываете лесорубов?

- Все это мелочи. Погорячились ребята. Их тоже понять можно. Они с одним авансом остались.

- Сколько потратили на аванс?

- Восемь тысяч рублей. Остальные восемь тысяч рублей потрачены на продукты, такелаж, топляк... Там все записано, - Чубатов кивнул на папку.

- Видел я твои записки, - проворчал Коньков, открывая папку. - С ними только по нужде ходить, и то не очень они пригодны - невелики.

- Других не имеется. Впрочем, раньше и такие хороши были.

- То-то и оно, что раньше. Раньше вы лес сюда пригоняли, а теперь где он?

- Да что он, сгниет, что ли, до весны?! - взорвался Чубатов. - Здесь же будет.

- До весны тоже надо дожить.

- Кто собрался помирать, тому и лес мой не поможет.

- Лес нужен в хозяйствах, а хозяйство вести - не штанами трясти. Вон, нахозяйничал! - указал Коньков на бумаги в папке. Взял одну расписку. Ну, что это такое? Полюбуйся на документ! - Прочел: - "Мною, бригадиром Чубатовым, куплены за наличный расчет в магазине Потапьевского сельпо тросу оцинкованного 100 метров за 250 р., бухта каната просмоленного - за 100 р., проволоки сталистой за 50 р. В чем и расписываюсь - И.Чубатов. Товар продал Г.Пупкин..." Что это за Пупкин?

- Пупков, - ответил Чубатов, - продавец Потапьевского сельпо.

- И ты хочешь всерьез доказать, что цинковый трос и проволоку, да еще канат купил в сельпо? Смешно! Это одно и то же, что купить слона в посудной лавке. У кого купил канат и трос, ну?

- Вы лучше спросите, что бы я мог делать без того каната, без троса, без проволоки в лесу? Как лес трелевать? Чем? Мне ведь этого добра никто в районе не дал. Да и где они его возьмут?

- Между прочим, резонно. - Коньков помолчал. - Но, когда вас отправляли в тайгу, ведь знали же наши заказчики, что без такелажа вам не обойтись?

- Конечно! Что они, дети, что ли?

- Как же выходили из положения?

- Бумагу сочинили, - ответил Чубатов. - А что они еще могут придумать? - Он достал из бокового кармана бумажник, извлек оттуда сложенную вчетверо бумагу, развернул ее и подал Конькову. - Вот она. Это справка, то есть вроде оговорки, которая прикладывается к деньгам и выдается мне на руки. На под отчет! И наставление, и оправдание денежных затрат.

Коньков взял эту справку-памятку и прочел вслух:

- "В случае необеспеченности такелажем бригадир сам приобретает его за счет ремстройгруппы, но не выше установленных норм и существующих цен".

- Н-да, - Коньков повертел в руках эту диковинную бумажку, осмотрел, словно музейный экспонат, положил в папку. - Сколько положено было истратить вам на такелаж по нормативам?

- Дак нет никаких нормативов! На практике за прошлые годы установлено было, что на заготовку полутора тысяч кубов тратили на такелаж тысячи две рублей. Ну, примерно столько же и теперь затратили, а заготовили на полтыщи кубов больше.

- И вам их не списывают?

- Нет. И плюс к тому - четыре тысячи за подъем топляка. И даже те деньги, что на аванс израсходовал, тоже не списывают.

- Так, так! - Коньков взял из папки еще одну расписку. - А это что за такелаж купили вы у лесника Голованова?

- Это я сани купил у него и подсанки.

- Сани за четыреста рублей?

- А что ж вы хотите? Шесть саней да шесть подсанков. Сани по сорок рублей, подсанки по тридцать. Итого - четыреста двадцать.

- А какая им государственная цена?

- Не знаю. Их делал Голованов, он и цену установил.

- А лошадей где брали?

- В удэгейской артели у Кялундзиги.

- А где документы?

- Сгорели, и дыму не было! Какие документы, капитан? Охотники приезжали на зимовье, привозили продукты, пушнину отвозили, а лошадей давали нам в работу. И сами помогали. Мы им платили. У меня там записано. Они подтвердят. Не даром же работали! Но попробуй взять расписку с удэгейца! Он тут же сбежит.

- Все это очень мило. Но как вы докажете, что деньги эти, - Коньков ткнул в бумаги, - пошли на заготовку леса, а не куда-то еще?

- Дак лес-то заготовлен! Чего же мне доказывать?

- Вы как дите неразумное... - с досадой сказал Коньков. - Да за один этот трос, приобретенный на стороне!.. Ведь кто-то положил эти деньги в карман не по закону.

- Значит, если бы я пригнал лес, то все было бы по закону. А поскольку плоты сели, то и такелаж я не имел право покупать, и заготовлять лес. Плоты эти теперь, значит, незаконные?

- На все есть свои правила, - уклончиво ответил Коньков.

- Ну, тогда возьмите шестнадцать тысяч рублей, поезжайте в тайгу и заготовьте две тысячи кубометров по правилам. Поезжайте! Деляну отмерят. Все остальное добывайте где хотите... Ну?!

- Я заготовкой леса не занимаюсь.

- А мне зачем она? Мне нужен этот лес? Да в гробу я видел его, в белых тапочках! Но меня же просили. Христом-богом умоляли. Достань леса, привези! Задыхаемся! Для кого же я старался? Для себя, что ли?

- Но ведь не даром же.

- А вы еще хотели, чтоб я даром старался? Шкуру на скулах обмораживал, руки в кровь сбивал, изворачивался, голодал... И все даром?

- А что у вас с Боборыкиным? - стараясь остудить не в меру распалявшегося Чубатова, спросил Коньков. - Почему он так зол на вас?

- Живодер он и сука! - зло сказал Чубатов. - Хотел продать мне свои излишки. А я ему дулю показал. Поднял у него под носом шестьсот кубов топляку. И по дешевке. Вот он и взбесился...

- Веселый вы человек, Иван Чубатов.

- На настроение не жалуюсь, капитан. Надеюсь, вы мне его не испортите?

- Не знаю... По крайней мере, не уверен. Одно могу сказать: мне не до смеху.

- Да вам по службе не положено. Ваша форма требует от вас строгости поведения. Это мы понимаем.

- А где хранятся лесные излишки у Боборыкина?

- Сгорели. А может быть, и сам поджег. Он - патентованный жулик.

- Вы можете это доказать?

- Нет. Этого никто не докажет.

- Н-да. Ну, ладно. Подпишитесь под протоколом и из района не выезжайте. Идет следствие.

- Всегда пожалуйста. До новых встреч!

Чубатов расписался и бодрой походкой вышел. Коньков проводил его до наружных дверей. Возвращаясь, он столкнулся в коридоре с прокурором. Тот коротко заметил:

- А я к тебе. - И, кивнув на дверь в кабинет Конькова, предложил: Зайдем на минутку! Поговорить надо! Взял Чубатова под стражу? - спросил прокурор в кабинете.

- Нет. Отпустил под расписку.

- Почему?

- Потому что не считаю его опасным преступником.

- Сгорел склад... Возможно, куплен краденый лес. Потрачено более десяти тысяч рублей.

- Краденый лес Чубатов не покупал. Это я установил точно.

- Но расходы не подтверждены. Верить Чубатову нельзя. Он может помешать следствию. По закону его надо изолировать.

- Он не растратчик.

- Ты изучал его бумаги?

- Изучал.

- Можно установить документально, сколько и куда он потратил?

- Он сам охотно признается.

- Слово к делу не подошьешь, Леонид Семенович.

- У нас нет оснований не верить ему.

- Ты считаешь подобную трату государственных денег вполне законной?

- Нет, не считаю.

- Так виноват он или нет?

Коньков подумал и сказал:

- Выходит, так: не останься он за топляком, не задержись на месяц плоты были бы доставлены по назначению. Такелажные расходы Чубатова и все прочие были бы списаны, то есть вошли бы в себестоимость леса. И все было бы в порядке. Все остались бы при своих интересах, и никто бы не предъявил Чубатову никаких обвинений. Значит, вина его в том, что он поднял бросовый лес и решил пустить его в дело? То есть наказывать его будем за инициативу. Вот и рассуди - по совести мы поступаем или нет?

- Не туда свернул, Леонид Семенович. Спору нет, порядок лесозаготовок в нашем районе скверный. Да его вовсе нет. Никаких плановых заготовок мы не имеем. Отсюда каждый мудрит да исхитряется как может. Но из этого не следует, что мы должны смотреть на подобные операции сквозь пальцы.

- А чего ж смотрели до сих пор?

Вопрос Конькова ничуть не поколебал убеждения Савельева:

- Люди, подобные Чубатову, пользуясь трудным положением, как новоявленные купчики, кидают на ветер государственные деньги. Есть определенный закон финансовой отчетности. Вот и потрудитесь соблюдать его, ежели взяли на себя ответственность распоряжаться финансами.

- Логика железная, что и говорить, - невесело усмехнулся Коньков. - Но не отобьем ли мы желание у людей смелых, предприимчивых рисковать для пользы общей, когда дело принимает непредвиденный оборот? Ведь легче уйти от решения, постоять в стороне, подождать. Авось кто-нибудь смелый вынырнет, подставит загорбок. Пусть себе тянет, а мы поглядим - не споткнется ли? А уж ежели споткнется, тогда мы ему покажем кузькину мать! Не ты ли мне говорил, что не было у нас леса в районе до Чубатова? И не будет, если мы его засудим.

- Философия, Леонид Семенович. Какая-то помесь делового меркантилизма с либеральной снисходительностью. Лесные вопросы меня сейчас не интересуют. Мы не снабженцы, а работники юстиции. Налицо есть серьезное нарушение закона.

- Есть буква закона, но есть еще и дух закона, - сказал, горячась, Коньков.

- Нет, капитан! И буква, и дух закона - все едино. Нельзя одно отрывать от другого. Закон не плащ с капюшоном - хочу капюшон накину, хочу голову непокрытой оставлю. Закон не должен зависеть ни от состояния погоды, ни от нашего благорасположения, ни от чего другого. Закон есть закон. И если закон нарушен, то нарушитель должен предстать перед судом, кто бы он ни был, хоть мой папа или ваша мама.

- Но бесспорных нарушений не бывает, кроме исключений. Это хоть ты не станешь отрицать?

- И не подумаю отрицать. На то у нас и суд имеется, чтобы решать споры. Пусть суд рассудит, какие сроки ему дать - условные или безусловные. Я не судья, я прокурор. Мой долг - стоять на страже закона. В данном случае финансовая дисциплина нарушена? Параграф закона нарушен? Ну, так вот: предлагаю вам задержать Чубатова. Если будете либеральничать, если не задержите растратчика, то дело будет у вас изъято.

- А я с вами не согласен.

- Как не согласен? - опешил прокурор.

- Вот так... Не согласен. Вина Чубатова относительная. Главные виновники - начфин, председатель райисполкома и все те, которые развели эту липовую отчетность с лесом. А еще мы с вами виноваты, потому что глядели на это дело сквозь пальцы.

- Разговоры на эту тему считаю исчерпанными. Возьмите под арест подследственного. А предварительное расследование сдайте нам.

- Я возьму его под стражу, но расследование буду продолжать.

- Вы будете наказаны.

- Поглядим.

17

Сразу же после ухода прокурора Коньков позвонил председателю райисполкома и сказал:

- Никита Александрович, мне необходимо поговорить с тобой насчет лесных дел. Когда? Да хоть сейчас же. А лучше давай после обеда и пригласи к себе Завьялова. Обязательно!

Коньков чуял, что прокурор был раздражен неспроста; он и сам оказался в нелепой ситуации: уж кто-кто, а он, Савельев, был главным застрельщиком лесных заготовок после того, как вся его прокуратура и снаружи, и изнутри была обшита тесом. И вдруг - на тебе! Тес добывался по неписаным правилам. Прокурор хлопал ушами, а председатель исполкома знал, да помалкивал. Уж теперь-то между ними определенно черная кошка пробежала. Нельзя ли как-то раскачать председателя райисполкома, чтобы вопрос о нарушениях финансовой отчетности по лесозаготовкам решить как-то по совести, а не валить все на "стрелочника" Чубатова. Этот самый менестрель, как иронично обзывал его за глаза Коньков, понравился ему своей прямотой, вспыльчивостью и каким-то детским простодушием. Да и то немаловажный факт: и лесорубы, и сплавщики, и удэгейцы - все берут его под защиту. За проходимца не станут ратовать мужики, которые сами без денег остались. Так думал Коньков, идя к председателю райисполкома Стародубову.

Тот его встретил шумной речью - пиджак распахнут, лицо красное, ходит по кабинету и ораторствует. Завьялов сидел на диване и смотрел себе под ноги.

- Вот так, Леонид Семенович! Слыхал новость? - ринулся Стародубов к Конькову. - И я виноват, и Завьялов виноват, и Чубатов виноват... Только один Савельев у нас невинный. Он, видите ли, прокурор, он один радеет за соблюдение закона, а мы все сообща только и делаем, что нарушаем закон. Он взял под руку Конькова и подвел к дивану. - А ты садись, садись!

Сам опять гоголем прошелся по кабинету - и полы вразлет.

- Вы знаете, что он мне вчера наговорил? - спросил, останавливаясь перед ними, изображая на лице ужас и протест. - Мол, при нашем прямом попустительстве... Это надо понимать - при моем попустительстве! - ткнул себя пальцем в грудь Стародубов. - Из хозяйственных заготовок леса образовалась кормушка для коммивояжеров и проходимцев. Я ему - сперва еще надо доказать, что он коммивояжер и проходимец. А он кричит: весь город об этом знает, как он пятерки в ресторане разбрасывает направо и налево. Откуда-то они берутся? Понимаете, разбрасывает деньги Чубатов, а кричит на меня. Вы можете себе это представить? - Его сочные пухлые губы обиженно дергались.

Коньков усмехнулся.

- Еще неделю назад он из кожи лез, доказывая мне, что Чубатов золотой работник, что до него весь район щепки завалящей не видел.

- Во, во! - радостно подхватил Никита Александрович. - Я ему так и сказал: ты же сам упрашивал меня подкинуть премию Чубатову, когда твою прокуратуру тесом обшили! А он мне - не путай, говорит, эмоции с финансовой отчетностью. Ты, говорит, на эту отчетность сквозь пальцы смотрел. Все на такелаж списывал. Но, во-первых, не я списывал, а председатели колхозов. - Стародубов указал грозно, как Вий, толстым пальцем на понуро сидевшего Завьялова, потом этим пальцем ткнул себя в грудь. - Если ж я и рекомендовал, то лишь потому, в первую голову, что лес обходился дешево. Понимаете?

- Никита Александрович, а тебе лично известен был этот заведенный порядок отчетности? - спросил в свою очередь Коньков.

- Что? - Стародубов с удивлением глянул на Конькова, словно спросонья, крякнул и пошел к себе за стол, сел в кресло.

Раскрыл какую-то папку, бумагами пошуршал, потом ответил нехотя:

- Известен. - И проворчал: - А кому он не известен?

- Значит, и начфин знал об этом заведенном порядке?

- Да, конечно, знал!

- Отчего же раньше не протестовал наш начфин? Да и ты тоже?

- Лично я считаю Чубатова честным человеком. Потому и не протестовал.

- Так виноват Чубатов или не виноват?

- Леонид Семенович, ты не упрощай! Что значит - виноват или нет? С точки зрения начфина, конечно, виноват - отчетность у него хромает. Но лес-то заготовлен. И лес хороший. В это я верю. И в личную честность бригадира тоже верю.

- Ну, тогда спишите его расходы на заготовленный лес, и дело с концом.

- Да как же списать? Кто же спишет? Я ведь не могу приказать председателю колхоза, вон тому же Завьялову, повесить до весны семь тысяч рублей себе на баланс. Нет у меня таких прав. Не могу! А он принять их по своей воле тоже не может. Был бы лес - тогда другой разговор. А лес-то, вон он где. На Красном перекате.

- Лес-то на перекате, да человек тут. Что с ним делать, вот вопрос!

- Вопрос, как говорится, в вашей компетенции. Тут, знаете, ваше дело...

- Не только мое, но и ваше. И вы должны все взвесить и учесть. Он для вас не посторонний...

- Конечно, все надо учитывать, - поднял голову Завьялов. - Мужик он деловой, но и беспечный. В каждом деле, кроме выгоды, есть необходимая мера допуска, что ли, или дозволенного. Ты за выгодой гонись, но не забывайся. В этом смысле он виноват. Но...

- Да в чем его вина, конкретно? - спросил Коньков.

- Говорят, подымал топляк без наряда.

- А кто должен давать наряды на топляк, водяной, что ли?

Завьялов смущенно умолк.

- Топляк-то ничей, списанный, - говорил Коньков, накаляясь. - Другое дело - кто его утопил? Кто списал такой хороший лес? Вот бы чем заняться надо!

- Ну, я там не был и лесным делом не занимаюсь, - сказал Завьялов.

- Не был, не видал, а обвиняешь... Говоришь - виноватый Чубатов.

- Я знаю, что у него грешки по части такелажа. Трос покупал на стороне и прочее...

- Видел я твой ток, механизированный. Хороший ток! - стал неожиданно восторгаться Коньков. - А какой навес над ним! Правильно! Крыша битумом залита, подъездные пути - гудроном. Ни пылинки, ни капельки влаги... А где же ты достал битум и гудрон? На нашей базе их нет.

- Леонид Семенович! Какое это имеет отношение к лесу? - Завьялов зарделся до ушей.

- Никакого. Просто интересуюсь, где ты купил битум? Может, Никита Александрович скажет?

- Я думаю, он сам вспомнит, - отозвался тот хмуро.

- Ездил в соседнюю область... на завод, - выдавил Завьялов.

- По наряду?

- Нет, - Завьялов тоже нахмурился, глядя в пол.

- Ну, чего ты устраиваешь представление? - сердито сказал Стародубов. Что он тебе, подследственный? Не забывайся, понимаешь.

- Не нравится?

- Да, не нравится. Отчетность председателя колхоза не в твоей компетенции.

- Не надо сердиться, Никита Александрович. Я и не думаю ревизовать Завьялова, да и вас тоже. Вы правы - это дело не в моей компетенции. Хотя на каждый роток не накинешь платок. Это ведь не секрет, что порядки со снабжением в нашем районе лыковые: пока сухо - держится, где чуть подмочило - рвется. Достаем, где можем и как можем. А отчетность пришей-пристебни. Концы с концами сошлись - все покрывается. Прореха появилась - стрелочник виноват. Вот и валим теперь на Чубатова.

- Что правда, то правда, - сказал Завьялов, закуривая. - И отчетность, и снабжение - все поставлено на русский авось.

- Так вы же сами хозяева! Вы и отчитывайтесь как следует! - вспылил Стародубов.

- Да я это не про нас, а вообще насчет снабжения. И не дай бог попасть впросак.

- Именно! - подхватил Коньков. - Вот и попал Чубатов впросак. Но лес-то заготовлен. Я видел своими глазами. Хороший лес.

- Не сомневаюсь, - согласился Завьялов. - Чубатов плохой лес не пригонит.

- А если не сомневаетесь... Почему бы вам вместе со Стародубовым не снарядить комиссию? Съездили бы, посмотрели, акт составили - что за лес? Сколько его? Да и положили бы к нам в дело. Авось поможет взвесить истину.

- Это дело реальное, - отозвался Стародубов. - Я свяжусь и с другими заказчиками. Думаю, они поддержат нас. Сообразим комиссию.

Завьялов оживился, положил руку на колено Конькову и тоном заговорщика спросил:

- Слушай, капитан, а ты, случаем, не перепутал свои обязанности?

- Какие обязанности?

- Те самые, следователя. Вроде бы ваше дело вину установить. А остальное - пусть адвокат собирает, - озорно допытывался Завьялов. - Не то ведь хлеб у людей отбираешь.

Коньков хмыкнул.

- Это я слыхал. Анекдот ходил в начале шестидесятых годов. Помнишь, когда все обязанности делили? Пришла бабка в исполком и жалуется: родимые, говорит, приструните моего старика, он молотком дерется. А ей отвечают: ты, бабка, не туда жалуешься. Мы - сельский исполком. Вот если бы он серпом тебя, тогда к нам. А на тех, которые молотком дерутся, жалуйтесь вон туда, через дорогу. Там промышленный исполком.

Никита Александрович трубно захохотал, Завьялов криво усмехнулся.

- Ну и угостил ты меня, Леонид Семеныч, угостил.

- Кушайте на здоровье!

18

Дарья пришла в этот день пораньше с работы. Ее гнало нетерпение узнать - что было там, на допросе? Какие обвинения предъявили Ивану? Что грозит ему?

Но дома его не было, на столе лежала записка: "Ушел по вызову в райисполком".

"Ну, слава богу! - подумала она. - Если вызвали в райисполком, значит, не сажают". И на душе у нее отлегло.

Переодевшись в шелковый цветастый халат, она прошла на кухню и принялась чистить картошку. Иван придет голодный, да и сама проголодалась, или от волнения есть хочется. Замечала она за собой странную привычку как начнет волноваться, так ест, что под руку попадет.

В холодильнике лежала добрая половина свиного окорока, закопченного в бане, по-домашнему, - еще до ссоры с Иваном Завьялов привез, вместе с помидорами. Иван любил свиное сало с картошкой, прожаренной до красноты мелко нарезанными ломтиками, вроде лапши. Чтобы с хрустом!

Ах, как ей хотелось продлить это тревожное житие с ним, с блаженством и страхом пополам! Каждое утро, уходя на работу, она с тайным ужасом спрашивала себя мысленно: "А вдруг это была последняя ночка? Вечером вернусь - а его нет и не будет..."

В дверь кто-то постучал. Дарья вздрогнула: кого это нелегкая несет? Иван ушел с ключом.

- Кто там? - спросила она с порога кухни.

- Даш, это я... Павел. Открой!

Она открыла дверь и спросила сердито:

- Ты зачем приехал?

- Пусти меня! Поговорить надо. Дело есть. Тебя касается и его...

Она вздрогнула, помедлила и уступила.

- Ладно, проходи.

В прихожей указала Боборыкину на вешалку.

- Раздевайся, раз вошел. Только имей в виду: лясы точить я с тобой не собираюсь. Выкладывай свое дело и сматывайся.

Боборыкин вошел в комнату, озираясь по сторонам - нет ли кого? Присел на диван, начал вкрадчиво:

- Даша, я прошу - выслушай спокойно и подумай.

- О чем ты?

- Я слышал, ты замуж выходишь... Хочешь расписаться...

- А тебе-то что?

- Я, кажется, мужем тебе доводился, - хмыкнул Боборыкин.

- Вот именно: доводился. И меня чуть не довел до точки.

- Вон как ты мое добро вспоминаешь. Другая спасибо сказала бы.

- За что?

- Хотя бы за квартиру, которую я тебе оставил. - Он обвел руками вокруг себя. - Неплохая квартирка.

Квартира и в самом деле была неплохой - двухкомнатная, в кирпичном доме, с широкими окнами, с коврами на стенах, с большим зеркальным сервантом.

- Квартира государственная. Мы ее вместе получали.

Боборыкин усмехнулся.

- Извините, счетоводам таких квартир не дают. Она была закреплена за предом райпотребсоюза. А председателем был вроде бы я.

- Какое это имеет значение теперь?

- А такое, что я добра тебе желаю и сделал много добра. Вот хоть эту квартиру переписал на тебя. А когда у нас жизнь не сложилась, уехал добровольно.

- Ты уехал добровольно? Не ври! Ты следы заметал. Разоблачений боялся, после того как тебя сняли.

- Каких разоблачений?

- Таких. Сколько вы через сельповские магазины неоприходованного меху распродали?

- Чего ты мелешь? Откуда ты это взяла?

- Оттуда. Серафим, наш фининспектор, рассказывал про эти махинации. Да я и сама кое-что теперь понимаю. Это я раньше была глупой, по молодости. А такие шашни, которые вел ты, не каждый поймет и раскусит.

- Это никем не доказано.

- Может, еще докажут. То-то вы и смотались вовремя. А мне сразу заливал, что едешь в тайгу на заработки, мол, приелись друг другу. Давай врозь поживем на отдалении. Авось соскучимся и все наладится. А сам прихватил с собой Маньку Лисицу из Синюхинского сельпо. И полгода с ней жил как с законной женой. И ее бросил. Думаешь, я про это не знаю? Подлец ты, Пашка, подлец!

- Насчет Маньки - это все наговоры. Пусть сперва докажут.

- Кому надо доказывать? Мне, что ли?

- Хотя бы. А может, зазря меня обвиняешь?

- Да господи! Живи, как хочешь. Не обвиняю я тебя. Да и что нас связывает? Семеро детей по лавкам? И документы наши чистые. И слава богу, что я с тобой развелась. И тогда обманывал меня - все тянул... И слава богу!

- Развелась... И вот тебе мой совет: не расписывайся с Чубатовым.

- Какое тебе дело? Все мстишь ему, что лес у тебя не купил?

- Его гитара? - указал на висевшую на стене гитару, усмехнулся. Доигрался. Его посадят, если уже не посадили.

- Врешь!

- Точно тебе говорю. В городе слыхал, от верного человека. Хочу помочь тебе, открыть глаза. Смотри не распишись с подсудным человеком.

- Негодяй! Мучитель!

- Глупая ты, Дашка. Я надеюсь, ты еще одумаешься. Помни - я всегда помогу.

- Пошел ты со своей помощью!

В дверях кто-то заскрежетал ключом. Боборыкин вздрогнул.

- Кто это?

Даша, не отвечая, вышла в прихожую, оттуда послышался голос Чубатова:

- Добрая весть, Дашок! Комиссию собирают в райисполкоме. Лес мой хотят оприходовать.

С порога, увидев Боборыкина, вопросительно глянул на Дашу.

Даша ответила:

- Пришел предупредить меня, чтобы я с тобой не расписывалась.

- Что это значит? - спросил Чубатов, переводя взгляд с Даши на Боборыкина и снова на нее: скулы его в один момент сделались багровыми, глаза заблестели.

И Даша порозовела, ноздри ее округлились и подрагивали; глядя с ненавистью на Боборыкина, она заговорила, чеканя слова:

- Он, видите ли, заботу проявляет о моем благополучии. Потому и наговаривает на тебя, и лесорубов натравливал.

- За этим и приехал сюда? - Чубатов, сощурив глаза и сжимая до белизны губы, грозно приближался к Боборыкину.

Тот встал, азартно и злобно произнес:

- Не только за этим... А еще хочу посмотреть, как посадят тебя.

- Меня-то когда еще посадят. А я тебя сейчас посажу...

Коротким и сильным ударом под дых Чубатов сбил Боборыкина. Тот, перегнувшись, ткнулся головой на диван.

- Встань! - Чубатов схватил его за грудки, приподнял левой рукой, притянул к себе, тот вдруг хватил его зубами за палец.

- Ах ты, гад! С-собака! - И снова правой ударил Боборыкина в челюсть.

Боборыкин перевалился через диванный валик и сбил спиной стул. Чубатов поймал его за шиворот, опять поднял.

- Это тебе за Дарью. А теперь за меня получи!

Он снова ударил Боборыкина в лицо, тот пролетел в прихожую, спиной раскрыл дверь и упал на порог.

Чубатов взял его под мышки, вытащил на крыльцо и столкнул вниз. Потом снял его куртку с вешалки и выбросил из дверей. Боборыкин неожиданно резво вскочил на ноги, схватил куртку и отбежал на почтительное расстояние.

- Это все тебе приплюсуется, приплюсуется! - крикнул, грозя кулаком.

- Пошел вон! Мразь...

Чубатов закрыл дверь и вернулся в дом; из левой руки его текла кровь. Размазывая ее правой ладонью, сказал, кривя губы:

- Собака! Надо же - руку укусил.

- Дай я тебя платком перевяжу! - ринулась к нему Даша.

- Да пустяки!..

Она ловко и быстро перетянула платком его руку и завязала двумя узелками концы платка. Потом, тревожно заглядывая в глаза ему, спросила:

- Иван, это правда, что тебя посадят?

- Врет.

- Ваня, милый! Я так боюсь за тебя, так боюсь... - Она прижалась к его груди и заплакала.

- Успокойся, успокойся. - Он гладил ее по голове, как ребенка. - Видишь - я у тебя. Мы очень мирно беседовали с капитаном и расстались друзьями. Он даже хлопотал за меня в райисполкоме.

- Я знаешь о чем подумала? - Она запрокинула голову и опять поглядела в лицо ему. - Если тебя посадят, я стану твоей женой.

- А если нет? - Он с ласковой насмешливостью глядел на нее. - Ну, чего молчишь? Будешь раздумывать? Тогда я попрошу капитана, чтобы меня посадили сегодня же.

- Типун тебе на язык! Что ты говоришь такое? - испуганно запричитала она. - Вот беду накличешь! Разве можно смеяться над судьбой?

- А я не смеюсь. Моя судьба - ты. Она в моих руках. - Он обнял ее и поцеловал.

Им помешал стук в дверь.

- Неужели ему мало? - сказал Чубатов, оставляя ее. - Погоди, я сейчас.

Даша оправила на себе одежду, причесала волосы, обернувшись к зеркалу, и с ужасом заметила в зеркале, как в комнату входил вместе с Чубатовым капитан Коньков. Она выронила гребешок; падая, он простучал каким-то странным сухим костяным стуком. Обернулась; все с минуту стояли как немые, глядя друг на друга.

- Иван Гаврилович, - сказал Коньков Чубатову, - я должен взять вас под стражу.

- Ваня! Ва-а-аня! - с душераздирающим криком Даша бросилась к Чубатову и зарыдала, затряслась у него на груди.

- Ну, будет, будет, - утешал ее тот и виновато Конькову: - Извините, капитан... женщина.

- Да я понимаю. Может, мне выйти на минуту?

- Нет, - твердо сказал Чубатов. - Когда болит зуб, его сразу надо дергать.

Даша умолкла внезапно и теперь смотрела во все глаза на Чубатова. Иван поцеловал ее как-то церемонно и обернулся к Конькову.

- Я готов, капитан, - хлопнул себя по животу: - У меня зипун - весь пожиток. - Потом Даше: - Чего понадобится, попрошу у тебя.

- Я все принесу, - пролепетала она.

- Да, вот еще! - Чубатов вскинул голову и как-то весело посмотрел на Конькова: - Капитан, а можно мне идти с гитарой?

- Можно... до самой камеры.

- Вот спасибо! - Чубатов снял со стены гитару, подошел к Даше, еще раз поцеловал ее: - Не горюй! - И потом капитану: - Пошли!

Чубатов шел рядом с Коньковым, как с приятелем, и пел под гитару:

Я поднялся к тебе на Большой перевал,

Я все ноги разбил, я все путы порвал...

Прохожие и подумать не могли, что один из этих двоих был арестованным, второй же - конвоиром.

А Даша стояла на крыльце, прислонившись к дверному косяку, и смотрела невидящими глазами прямо перед собой в темноту, откуда долетала к ней, все отдаляясь, негромкая песня Чубатова.

19

Коньков пришел домой поздно, в скверном настроении. Моросил дождь, и на сапоги налипла ковлагами придорожная глина. Обчищая об железную скобу сапоги, еще подумал: теперь бы выпить не грех с каким-нибудь приятелем. А Ленка разве компаньон в таком деле. Да еще и обругает, если предложишь.

Он постучал в оконный наличник. В сенях тотчас вспыхнул свет. Значит, ждала, с невольным одобрением подумал Коньков.

- Ты чего такой хмурый? - спросила она с порога. - Иль проголодался?

- С прокурором поцапался, - отвечал Коньков, снимая плащ. - Дело у меня забирает.

- Подумаешь, беда какая. Отдай, пусть потешится.

- А тебя, говорит, накажем.

- За что?

- Чубатова посадили... А я не согласен.

- Ах ты! Какая жалость! - всплеснула руками Лена. - Не везет этой Дашке, опять ей горе мыкать в одиночестве.

Коньков присел на лавку, снял мокрые сапоги, надел шлепанцы.

- Начфин его гробит. Но мы еще посмотрим.

- Лень, а у нас гость!

- Иди ты! - обрадовался Коньков.

- Пошли! Чего расселся?

- Идем, идем, - весело отозвался Коньков, потирая озябшие руки.

Посреди зала в красном креслице важно восседал Арсе и курил свою бронзовую трубочку. На нем были легкие бурые олочи, расшитый по бортам и вороту синий халат, а на голове покоилась старомодная, плетенная из черной соломы шляпа с вуалеткой. Сбоку над щекой свисал белый ярлык с указанием цены этой шляпы. Своя же заношенная кепка лежала на коленях.

- Арсе! Какими судьбами? - радостно приветствовал его Коньков.

- В город приезжал... шляпу купил. - Арсе мундштуком трубочки указал на голову.

- Шляпа-то дамская!

- Ну и что? Мне очень нравится. Красивая шляпа. Внуку подарю или внучке.

- Где ты ее раскопал? Таких уж не носят лет десять.

- Почему?

- На ней вуалетка.

- Какой вуалетка? - Арсе снял шляпу и с любопытством разглядывал ее.

- А вот вуалетка, - указал Коньков на вуалетку частого плетения с черными мушками.

- Это накомарник, понимаешь, - сказал Арсе, снова примеривая на себя шляпу.

Коньков засмеялся.

- Ты бы хоть ярлык с ценой срезал.

- Это? Зачем? Красиво... И все узнают, сколько деньги платил.

- У тебя, брат, все продумано.

- Конечно, - согласился Арсе.

- Мать! А ну-ка накрывай на стол, чего погорячее! - крикнул Коньков жене, хлопотавшей в прихожей, и снова Арсе: - Как ты меня нашел?

- Наши люди говорили.

- Откуда они знают, где я живу?

- Наши люди все знают.

- Пра-авильно, - усмехнулся Коньков, принимая от Елены тарелки и расставляя их на столе.

- Я приезжал тебе говорить: Гээнта не виноватый. Гээнта не поджигал лесной склад, - сказал, понизив голос, Арсе и подаваясь корпусом к Конькову.

- А кто же поджег его? - Коньков хоть и оживился, и блеснул огонек в глазах его, но губы кривились в чуть заметной усмешке.

- Боборыкин поджигал, - уверенно ответил Арсе.

- Кто тебе сказал?

- Никто не говорил... Сам знай.

Огонек любопытства, блеснувший было в глазах Конькова, снова угас, и он спросил скорее для приличия:

- Каким же образом ты узнал?

- Бабушка Одинка видел... Моя жена.

- Почему же она мне не сказала? - удивился Коньков.

- Она тебя боисси.

- Что же она видела?

- Она, понимаешь, дрова собирал... Там тайга, где лесной склад был. Вдруг лошадка едет, человек на ней, верхом, понимаешь. Бабушка смотри, смотри... Кто такой? Боборыкин, оказывается. Его слезал с лошадка, ходи юрта, где Гээнта спал. Бабушка за дерево прятался.

- А чего она спряталась?

- Она боисси. Боборыкин смотри кругом, никого не видал. Тогда он вынимай трубка из кармана, белый. Немножко поджигай. Дым ходил из трубка. Бабушка думал - его курить будет. Нет, понимаешь. Трубка отнес в юрту. Сам на лошадка садился, уехал тайга. Бабушка домой уходил. Может, полчаса, час проходил... Пожар! Юрта гори! Лесной склад гори! Вот какое дело, понимаешь.

- А кто докажет, что это был Боборыкин?

- Я могу доказать, такое дело.

- Каким образом?

- Я следы видел. Лошадка искал. Всю тайгу прошел. Лошадь нашел. В ОРСе, оказывается, лошадка. Ну, где запань. Конюх мой друг. Мы выпивали немножко. Я давал ему свой нож. Хор-роший нож. Конюх давал мне писаку. Вот, такое дело. - Арсе вынул сложенную вчетверо бумажку, протянул ее Конькову.

Через плечо ему заглядывала Елена и зло цедила:

- Какая сволота! Какая сволота!

Коньков развернул бумажку и прочел вслух: "Конюху Коновалову. Выдать лошадь под седло подателю сего, Боборыкину. Завхоз Сметанкин. 20 сентября сего года..."

- Вот это бумага! - прихлопнул ладонью по записке Коньков и радостно подмигнул жене: - Ай да Арсе! Да ты прямо Шерлок Холмс...

- Конечно, - охотно согласился Арсе.

- За это и выпить не грех. - Коньков налил всем в рюмки водки.

- Можно, такое дело, выпить. - Арсе бережно приподнял рюмку и, кривясь, медленно цедил водку.

Коньков помолчал для приличия, ожидая, пока Арсе закусывал свиным салом, потом спросил:

- А что за трубку положил он в юрту?

- Вот его трубка. - Арсе вынул из кармана дюралевую трубку, из которой торчал остаток истлевшего фитиля. - Там нашел, где юрта Гээнта стояла.

Коньков взял трубку, стал разглядывать ее и вдруг вспомнил: это был тот самый обрезок, которым он расшвыривал пепел на месте сгоревшей юрты. Запоздалая досада на свою оплошность вызвала в душе его горькое сожаление - он только головой покачал.

- Как же я не обратил на нее внимания? Эх, лопух я, лопух! - выругал он себя вслух.

- А при чем тут трубка? - спросила Елена. - Какая связь этой железки с пожаром?

- Типичный самопал. - Коньков передал ей трубку. - Поджигают фитиль, заталкивают его в трубку, а на конце насаживают или коробку спичек, или бутылку с бензином. Пока фитиль тлеет в трубке, поджигатель успевает далеко уйти... Это вроде примитивного бикфордова шнура... Н-да. Откуда взял он эту трубку? - спросил Коньков скорее себя, а не Арсе.

- Я знай! - отозвался Арсе.

- Ну, ну!

- Его отрезал свое весло. Там валяется, на складе. Алюминиевый весло. Я, такое дело, спрятал.

Коньков опять головой покачал.

- Арсе, тебе надо в следователи идти.

- А почему нет? - засмеялся тот.

- Одну минутку. - Коньков встал из-за стола и прошел в соседнюю комнату к телефону. Притворив дверь, он набрал номер дежурного по милиции и спросил: - Капитан Ребров? Послушай, Володь! Завтра утром вызови ко мне в кабинет Боборыкина. Тепленьким доставь его. Да! Пораньше, к девяти часам.

20

На другой день Боборыкин встретил Конькова в дежурном помещении и сердито спросил:

- С какой целью вы меня вызвали?

- Сейчас поясню. Пройдемте со мной, - приглашал его Коньков, пропуская впереди себя.

В своем кабинете он вынул из кармана закопченную алюминиевую трубку и положил на стол перед Боборыкиным:

- Узнаете?

- Что это? - спросил в свою очередь Боборыкин.

- Обрезок от вашего весла. Вспомните!

- Допустим... Ну и что?

- Он оказался на месте сгоревшей юрты Гээнты. Как он там оказался?

- Понятия не имею. - Боборыкин даже отвернулся и сделал обиженное лицо.

- Я вам напомню. Вы его зарядили фитилем, подожгли и положили в юрту спящего Гээнты.

Лицо Боборыкина покрылось пятнами, но он все еще пытался изобразить обиду и растерянно улыбался.

- Как бы я смог сделать это?.. Если во время пожара я был на запани.

- На лошади, например. От ОРСа до вашего склада по тайге не более двенадцати километров. Пока тлел фитиль, вы ехали галопом.

- Что вы на меня валите напраслину? Интересно, кто бы это дал мне лошадь? - Боборыкин побледнел, и на лбу его появилась испарина.

- Конюх ОРСа, по записке завхоза. Вот она. - Коньков вынул записку и показал ее из своих рук.

Боборыкин глядел на нее затравленно и молчал.

- Она? - насмешливо спросил Коньков.

- Не знаю, - выдавил из себя Боборыкин и отвернулся.

- Запираться дальше бессмысленно, Боборыкин. Лошадь, на которой вы ездили, видели удэгейцы. Они могут ее опознать. Построят всех лошадей ОРСа и спросят: которая? А весло, то самое, от которого вы отрезали эту трубку, хранится в надежном месте. Так что баста.

Коньков встал.

- Что вы от меня хотите? - со злобой спросил Боборыкин, вставая.

- Подумайте, все взвесьте и признайтесь... Мне ли, прокурору - не имеет значения. Это облегчит вашу участь. А пока я вас провожу в дежурку.

Оставив Боборыкина под надзором дежурного, Коньков вернулся в кабинет и позвонил Савельеву.

- Владимир Федорыч, здравствуйте! Коньков.

- Слышу, - помедлив, ответил Савельев. - В чем дело?

- Появились серьезные улики в виновности Боборыкина. Необходимо задержать его. Прошу вашей санкции.

- Кажется, я отстранил вас от дела. Так вот... Боборыкиным займется тот, кому следует.

На том конце положили трубку и послышались частые гудки.

- Ах, вот как! - воскликнул Коньков, придавливая рычаг трубкой. - Ну, ладно...

Злой и решительный вошел он в кабинет начальника милиции и спросил от порога:

- Почему прокурор не дает санкцию на арест Боборыкина? Я ему звоню по телефону, а он трубку бросает. Даже разговаривать не хочет. В чем дело?

- Ну, что ты кипятишься, капитан? Садись, и поговорим спокойно, подполковник, грузный, с залысинами, кивнул на стул. - Боборыкин никуда не денется, возьмут его, успокойся. А указание прокурора следует исполнять.

- Я исполняю... задержал Чубатова. Но прокурор необъективен. И я с ним не согласен по ходу дела.

- Если прокурор берет следствие в свои руки, ты обязан отдать.

- Пожалуйста! Бумаги я отдам.

- И продолжаешь вести это самое расследование. Какое ты имеешь право?

- А если я не согласен с выводами прокурора?

- Ты обязан прекратить расследование. Если не согласен, пиши рапорт.

- Я напишу рапорт. Но к рапорту я добавлю кое-что другое. Я подробно изложу, что за порядки сложились у нас по заготовке леса. Что за отчетность! Что за снабжение! И все хотят из воды сухими выйти. На стрелочника свалить! Я попытаюсь разобраться в этом до конца.

Подполковник Колесов с долгим укором смотрел усталыми, отечными глазами на Конькова, выражение лица его было печальным и скучным, ему жаль было, что взрослый и вполне разумный человек порет горячку и не хочет считаться с элементарными правилами.

- Прокурор требует отстранить вас от дела, - произнес он наконец. - Я надеюсь на ваше благоразумие.

- Я буду проводить расследование, - сказал упрямо Коньков.

- В таком случае вы будете наказаны.

- Благодарю за предупреждение. - Коньков учтиво склонил голову и пошел к двери.

Подполковник встал и сердито сказал:

- Остановитесь, товарищ капитан!

Коньков остановился, развернулся по-военному, щелкнул каблуками.

- Слушаюсь, товарищ подполковник!

Тот подошел к Конькову.

- Леонид Семенович, мы с тобой больше года проработали... Зачем же так открыто рвать? Зачем не уважать старших?

- Я вас уважаю, товарищ подполковник.

- Формально. А по существу не слушаешь. Ну, поверь моему опыту - нельзя лезть на рожон. Прокурор для тебя, для следователя, одно и то же, что ротный командир для отделенного. Хоть субординацию соблюдай.

- Чем же я нарушил субординацию?

- Ну, как же? Прокурор отдал приказ - арестовать подследственного. А ты что сделал? Мало того что целый день проманежил... только вечером взял его. Так еще и с гитарой вел через весь город!

- Мне совестно вести под конвоем невинного человека.

- Суд покажет, виновен он или нет.

- Вот именно. Будем готовиться к суду.

- Что это значит?

- А то, что я вам сказал. Буду жаловаться. Действовать, как сочту нужным.

- Ну что ж, вольному воля. - Подполковник насупился и сухо сказал: Можете считать себя свободным. Я отстраняю вас от расследования. Ступайте.

Коньков вышел из милиции, свернул на тихую пустынную улочку и рассеянно побрел по узенькой бетонной ленточке тротуара. Стоял хороший денек ранней осени - ни жары, ни ветра; сочно зеленела на обочинах трава-мурава, светились чистые голубенькие заборчики из штакетника, палисадники с высоким малинником, яблоки на ветвях и тревожные пятна красной рябины. Но Конькову было невесело от этой благодати.

"Вот и повернулось все на круги своя, - думал он. - Пойду я опять околачивать пороги. Правду искать! Отчего это так получается? Или не везет мне? Или самолюбие заедает и я лезу в самом деле на рожон? Может, прав Савельев? Нарушения есть? Есть. А там пусть суд решает. Чего ж я бью тревогу? Или я вправду обязанности свои перепутал, вместо обвинителя хочу защитником выступать? Ведь будет же на суде и защитник, будет. А как же я? Я ведь знаю, что причины этих нарушений не вскрыты, что виноваты не только заготовители, но и те, которые сами обвиняют, и промолчу? Дак ведь совесть замучает! Кто же я? Страж закона или исполнитель чужой воли? Если закон превыше всего, тогда что за беда, коли перепадет мне по шее. Надо терпеть, Леня..."

Его вывел из раздумья скрип тормозов на мостовой. Оглянулся - "газик". Из растворенной дверцы высунулся председатель райисполкома Стародубов и машет рукой.

- Капитан! Шагай сюда, подвезу!

Коньков свернул на мостовую.

- Здоров, Никита Александрович!

- Давай, давай! - Тот сидел за рулем, жестом указывая на место рядом с собой.

Коньков влез в машину.

- Тебе куда? - спросил Стародубов.

- Да ведь я к тебе...

- Иди ты! На ловца и зверь бежит.

Стародубов закрыл дверцу, "газик" тронулся.

- По какому делу?

- У меня есть идея. Давай позвоним в райком первому. Предложим бюро созвать. Разберемся, как у нас отчетность ведется. Снабжение и все такое прочее. - Он хлопнул по своей планшетке: - У меня тут собрался материалец: и по лесным делам, и кое-что от председателей колхозов, от финансистов...

- И когда же появилась у тебя эта идея? - спросил иронически Стародубов. - После того, как прокурор отобрал у тебя дело?

- А при чем тут мое дело?

- При том. Типичная логика обиженного человека: ах, меня сняли! Ну, так я вам докажу - один я прав, а вы все виноваты. Знакомо, Леонид Семеныч.

- Ну, ну... И мне знакома одна старая побасенка: что может толковое сказать человек, изгнанный из Назарета? Что ж, не хотите слушать здесь, так в области разберутся.

- А если и там охотников не найдешь? - ехидно спросил Стародубов.

- Пойду выше. Останови-ка!

Они остановились напротив красного двухэтажного особняка с вывеской на дверях - "Райком КПСС". Коньков вылез из машины.

- Ну, ступай! - сказал ему вслед Стародубов. - Только смотри не ушибись о дверной косяк.

- Благодарю за внимание!

Коньков легким поскоком через две ступеньки поднялся на второй этаж и прошел в приемную к первому секретарю.

Его встретила полная седая дама в черном костюме.

- Я вас слушаю.

- Як Всеволоду Николаевичу, - сказал Коньков.

- Он будет в конце дня. Что передать? - Она сидела за столиком перед пишущей машинкой.

- Передайте вот это. - Коньков вынул из планшетки голубенькую папку, положил на стол, и сверх этого - еще листок бумаги, исписанный от руки. Скажите Всеволоду Николаевичу, я буду ждать приема весь день сегодня и еще завтра, до вечера. В ночь на послезавтра уеду в область. Дело не терпит отлагательства. Впрочем, тут все написано.

- Хорошо. Я доложу, - сказала секретарша.

21

Елена поджидала Конькова в палисаднике, и по тому, как смотрела на него тревожным и взыскующим взглядом, он понял: все уже знает.

- Ну что, отстранили? Чего молчишь? - И губы поджаты, вытянуты в ниточку.

Он присел на лавочку под окном и сказал примирительно:

- Садись! В ногах правды нет.

Она присела на краешек лавки и затараторила:

- Я как чуяла... С четвертого урока сбежала. Мне завуч шепнул: Савельев, говорит, чернее тучи. Ваш законник в печенке у него сидит. Стоит ли ссориться, говорит, хорошим людям из-за какого-то заезжего гастролера? Я и помотала к тебе. Думаю, упрошу: надо помириться. Ты же упрямый, как осел. Торкнулась к тебе в кабинет - дверь заперта. Я к дежурному, к Реброву: Володь, говорю, где мой? А его, говорит, того... отстранили. Дак что, в самом деле?

- В самом деле, - ответил, не глядя на Елену.

- У начальника-то был?

- Был.

- И что он?

- Да что... Не лезь, говорит, на рожон.

- А я тебе что говорила? - подхватила Елена, всплеснув руками. - Да ведь ты уперся как бык. Все тебе надо правду доказать. Кому доказывать, начальнику, прокурору? А то они глупее тебя? Они что, не знают эту правду? Не знают, как лес добывали, как порядок нарушали? Да они сами этот порядок устанавливали. Пускай сами в этом и разбираются. Твое-то какое собачье дело? Ты же следователь. Вот и гоняйся за преступниками. А этих людей не трогай. Они тебе неподвластны.

- Не трогай, неподвластны... - Коньков покрутил головой и грустно усмехнулся. - Ну, чего ты-расшумелась, голова - два уха! Мое дело установить - отчего так получается, что человек по натуре честный против своей воли становится нарушителем. В чем причина, когда добросовестные люди оказываются виноватыми? Понимаешь? Истинную причину вины вскрыть надо. Вот моя задача! Вскрыть причины, дабы изменить условия, от которых и дело страдает, и люди оказываются без вины виноватыми. А причина эта в бесхозяйственности, в безответственности, да еще в лицемерии. Запутали всякую отчетность. Знают, но делают вид, будто они ни при чем.

- Зато тебе больше всех надо, - с какой-то злой обидой сказала Елена.

- Да пойми ты, если я этого не сделаю, не скажу, мне будет стыдно людям в глаза смотреть.

- Смотри-ка, застыдился, бедный. За людей переживает... Вон, у людей и дома свои, и автомашины. А ты все на казенной квартире живешь. За сорок лет один мотоцикл нажил.

- Мотоцикл-то с коляской! Все ж таки у тебя есть свой выезд. Правее меня сидишь, как начальник. - Он ткнул ее шутливо в бок и захохотал.

- Да ну тебя! - Она приняла эту шутку, озорно блеснули ее темные быстрые глаза. И радость вспыхнула в них за мужицкую стойкость крутой и неуступчивой натуры своего благоверного, и помимо воли растянулись губы ее в игривой улыбке, но только на одно мгновение... Затем ее небольшое, по-детски округлое личико затуманилось и озабоченно опали книзу уголки губ. - Доездились! Что ж, опять в ассенизаторы пойдешь? В мусорщики?

- А что мусор? По двести восемьдесят рублей в месяц заколачивал! Мотоцикл купил.

- Эх, Леня!.. Ни самолюбия у тебя, ни гордости.

- По-твоему, самолюбие в том, чтобы идти на сделку с совестью?

- Да иди ты со своей совестью!.. Носишься с ней как с писаной торбой. Чего теперь делать будем?

- Живы будем - не помрем. Найду работенку. У нас безработицы не бывает.

- Поесть собрать?

- Нет. Молочка, пожалуй, выпью. Пойду в сарай, постругаю да дров поколю... А ты сиди дома, от телефона ни шагу.

- А что тебе телефон?

- Звонить будут, от "самого". Я ему все бумаги отнес и написал кое-что.

- Думаешь, примет? - усмехнулась недоверчиво.

- Примет, - уверенно сказал Коньков. - Он человек неглупый, поймет: не в его интересах выносить сор из избы. А я ведь на районном пороге не остановлюсь. Он меня знает.

До самой темноты провозился Коньков в своем сарайчике: то дрова колол, то протирал мотоцикл, то гнал стружку - новые доски шлифовал для кухонной перегородки, и все думал, как он войдет к секретарю, как поведет свою речь, издалека, по-умному, обложит Савельева, как медведя в берлоге; и такие доводы приходили на ум, и все так складно получалось, что он совсем успокоился и не заметил, как вечер подошел.

Елена пришла к нему в глубоких сумерках; он сидел на чурбаке, понуро свесив голову.

- Ты хоть бы свет включил. Темно.

- А? - отозвался тревожно. - Звонка не было?

- Нет. Ужинать пора.

- Хорошо. Я сейчас приду. - А сам ни с места.

Елена прижалась к нему грудью, запустила пальцы в мягкие волнистые волосы.

- Переживаешь! - потеребила губами кончики его ушей. - Наверное, не примет тебя.

- Ничего... завтра в ночь поеду в область.

- Эх ты, Аника-воин! Пойдем, хоть накормлю тебя. Не то отощаешь. Гляди - штаны спадут. - Она озорно оттянула резинку его лыжных брюк. - Еще опозоришься перед начальством.

- Хорошо, Ленок. Ступай! Я сейчас приду.

Она поднялась на заднее крыльцо, растворила дверь и вдруг крикнула с порога:

- Ле-оня! Телефон звонит!

Он бросился, как тигр из засады, одним махом заскочил на верхнюю ступеньку крыльца, опередил ее на пороге и первым схватил трубку.

- Ты чем занимаешься? - панибратски звучал в трубке знакомый басок первого секретаря.

- То есть как? В каком смысле? - насторожился Коньков.

- А в самом прямом. Ты свободен?

- Так точно!

- Тогда давай ко мне. Мы тебя ждем тут.

- Я - в один момент. Через десять минут буду.

- Смотри за порог не зацепись, - насмешливо заметил секретарь. - Ждем! - И положил трубку.

- Ну, что я тебе говорил? Крой тебя горой! - ликовал Коньков, потрясая поднятой рукой. - Нам нет преград на суше и на море...

- Рано веселишься... Смотри не прослезись. Как возьмут тебя в оборот...

- Меня?! Да я их за можай загоню.

- Ну да... Заяц трепаться не любил. Поешь сперва, не то натощак-то голос сядет, - сказала, глядя, как он, не успев толком подпоясаться, уже китель натягивал.

- Ты что, не слыхала? Я же сказал: через десять минут буду у них.

- Господи! Не смеши хоть людей. Ты что ж, и побежишь, как пионер, через весь город?

- А мотоцикл на что?

- В райком, на мотоцикле?

- Только так.

- Дуракам закон не писан. Смешно.

- Смеяться будем потом.

22

В кабинете первого секретаря за столом уже сидели Стародубов и Савельев. Сам Всеволод Николаевич, поскрипывая протезом левой ноги, тяжелой развалистой походкой вышел из-за стола навстречу Конькову.

Это был сумрачный брюнет могучего сложения с густой седеющей щеткой коротко стриженных волос, в черном дорогом костюме и в белоснежной рубашке с откладным воротом.

- А вот и виновник торжества! Прошу к столу! - приглашал он Конькова, бережно ведя под локоток. - Ну, капитан, здорово разрисовал ты наши порядки по части лесозаготовок. Всем досталось, а мне больше всех. Всеволод Николаевич сел на свое место и хитро подмигнул Конькову. - Только вот какая оказия: твой оппонент, прокурор Савельев, говорит, что спорить не о чем. Дело, которое он отобрал у тебя, освещается не с той стороны. Юридическое начало перепутал с хозяйственным.

- Давайте разберемся, - кто что перепутал? - Коньков вынул из кармана коробку спичек, погремел ею, поочередно глядя на каждого собеседника. Вот вам коробка спичек. Чтобы спичка зажглась, ее нужно провести с нажимом по коробке. Тогда вспыхнет огонь. - Он вынул спичку, зажег ее и приподнял кверху. - От этого огня может сгореть и дом, и целый поселок. Причина зла - вот она - спичка. Ведь можно и так на вопрос ответить. А как же руки, которые пустили ее в дело? Они что же, значит, ни при чем?

- Да что ты нам здесь побасенки рассказываешь? - не выдержал Савельев, перебивая его.

- А то и рассказываю, что этими руками были мы с вами, - живо обернулся к нему Коньков и с выдержкой поглядел на него, потом на Стародубова. - Что скажешь, как он его заготавливает? Какими методами? С луны вам приходил этот лес? Вы его только по колхозам распределяли. А вы, товарищ прокурор, тоже не знали, каким образом добывают лес?

- Ты не путай божий дар с яичницей, - зло сказал Савельев. - Одно дело - промысел, а другое метод, которым он осуществляется.

- Ну, конечно, методы были скрыты за семью замками. Волшебник Чубатов проводил сеанс черной магии. Алле-хоп! - и бумажные ведомости превращались в кубометры чистого леса.

- Я прокурор. И какое мне дело, в конце концов, до заготовки леса?

- Как? Ты же присутствуешь на заседаниях исполкома? - вскинул удивленно голову Всеволод Николаевич и, обернувшись к председателю, спросил: Никита Александрович, разве вы на исполкоме не решали вопрос о заготовках леса?

- Решали, - слегка конфузясь, ответил Стародубов.

- И что же, Савельева не приглашали на исполком?

- Был Савельев на исполкоме, - помедлив, ответил Стародубов.

- Ну, как же так, Владимир Федотыч? - с недоумением спросил Всеволод Николаевич, разводя руками и выпячивая нижнюю губу.

Чуть пригнув голову, Савельев с расстановкой сказал:

- Повторяю: я прокурор и моя обязанность следить за выполнением закона.

- Да, это ваша обязанность, - прихлопнул ладонью об стол Всеволод Николаевич. - Но никто нас с вами не отстранял и от другой обязанности: наведения порядка в районном хозяйстве... Я так думаю, товарищи, что вопрос о лесозаготовках надо поставить на бюро. И там хорошенько разобраться, кому давать пышки, а кому шишки. Твое мнение, Никита Александрович?

- Будем собирать бюро, - Стародубов шумно вздохнул и добавил: - Дело Чубатова - не частный вопрос.

- Вот именно, не частный вопрос! - Всеволод Николаевич поднял палец кверху. - Следователь прав, Савельев!

- Так что ж, прикажете дело прекращать? - спросил тот как бы с обидой и вызовом.

- Я не областной прокурор... - Всеволод Николаевич подался грудью на стол и пристально поглядел на Савельева.

Тот слегка смутился и сказал извинительно:

- Да не в том дело...

- Вот именно, - как бы согласился с ним, не требуя иных пояснений, первый секретарь. - Я не хочу исполнять чужие функции, но вижу: дело Чубатова в надежных руках, и отстранять Конькова не советую. - Последние слова произнес с нажимом.

- В самом деле, Владимир Федотович, тут что-то от недоразумения или от амбиций. Такие стычки бывают. Надо снисходить как-то, сообразуясь... Стародубов запутался в словах, но смотрел на Савельева с затаенной надеждой.

- Да я не против, в общем-то... - Савельев поглядел себе на руки, похрустел пальцами. - Пусть работает... Но чтобы принципы не нарушались.

- Это само собой! - подхватил Коньков, вставая. - Разрешите идти?

- Идите и работайте. - Всеволод Николаевич встал и пожал ему руку.

- Премного благодарен!

Коньков по-военному повернулся, щелкнул каблуками и вышел вон.

1975