"Пенсионеры" - читать интересную книгу автора (Можаев Борис)

Можаев БорисПенсионеры

Борис Можаев

ПЕНСИОНЕРЫ

- Кто очередной? - Минеевич вскидывает светлую сквозную бороденку и строго смотрит в зал.

Он сидит за кумачовым столом на сцене, справа от него председатель колхоза, слева - парторг, а где-то за его спиной бригадиры и сам председатель сельсовета. Шутка сказать! Минеевич руководит колхозным собранием впервые в жизни. От волнения нос и глаза его покраснели, словно он только что луку наелся.

- Кто очередной?!

В середине зала качнулась чья-то голова в бараньем малахае, потом поднялась загорбина в рыжем полушубке, выплыла в проход и только тут разогнулась. Высоченный старик в шубных чембарах, которые отвисали на нем, как пустой курдюк у заморенного за зиму барана, снял малахай и, держа его, словно крест, у груди, степенно поклонился лысой головой сначала президиуму, потом залу.

- Граждане колхозники, - сказал он президиуму, затем, повернувшись в зал, - товарищи мужчины, - и, прошамкав беззубым ртом, добавил: - ...и протчие женщины. Поскольку, значит, я, как и всякий живой человек, должен кормиться, я и составил заявление. - Он вынул из кармана чембар тетрадный листок, развернул его и протянул к сцене, а сам - ни с места. - В котором и подаю прошение на пензию. Прошу не отказать.

- Передайте заявление, Викул Андриянович! - Председатель колхоза кивнул, кто-то взял у Викула заявление и передал в президиум по рядам. Председатель уставился в тетрадный листок; его яркие сочные губы были чинно поджаты.

Минеевич все так же напряженно смотрел в зал, положив перед собой на столе сжатые кулаки, как пару гранат.

- Ну как, товарищи, решать будем? - спросил наконец председатель.

- А чего там решать! У него стажу колхозного нет. Какая может быть пензия! - отозвался первым Минеевич.

- Ты, Викул, где был, пока не состарился? - спросили из зала.

- Дак вы же все знаете... где. Но меня это самое... ребилитировали. Викул пошамкал и добавил: - Восстановили, одним словом.

- Вот и ступай туда. Там и спрашивай себе пензию. А на чужой каравай рот не разевай.

- Он у нас черствый... У тебя и зубов нету. Х-хе, - злорадно захохотал тот же голос.

- Куда ж я пойду... Поскольку инвалид, престарелый... - сказал Викул.

- Нет, старики... Вырешить мы должны, - поднялся древний, но все еще юркий, маленький Карпей, замуравевший какой-то землисто-серой щетиной, как еж. - Викул, он человек с уважением.

- А что толку от его поклонов! Все равно на работу он не ходит, сказал кто-то из президиума.

Карпей быстро обернулся к президиуму:

- Совершенно правильные слова сказали... Я только насчет почтительности, стало быть... Викул, он, може, и пошел бы. Мужик почтительный, отчего не сходить? А куда же он пойдет? Може, где он был, там теперь и нет никого. И начальников распустили. Не-е! Вырешить мы должны.

Карпей, торопливо дергая сухонькой головой в стороны, как гусь, заглотавший корку хлеба, победно сел.

- Нет, мы должны вырешить.

- Я грю, стажа у него нет...

- Смотри-ка, председатель, кабы тут обману не было! - загалдели со всех сторон.

- Да стаж у него колхозный и в самом деле малый. - Председатель теребит заявление Викула и смотрит на него так, для порядка. - Значит, всего работал здесь шесть лет, а нужно двадцать пять...

- А что там работал, рази это не в зачет? - спрашивает Викул.

Председатель, совсем еще молодой человек, выпячивает красную, будто с мороза, нижнюю губу, подымает девичьи тонкие брови - силится взвесить Викуловы сроки - и наконец произносит, пожимая плечами:

- Конечно, все надо засчитывать. Но поскольку мы колхоз... у нас есть свой устав... Как собрание решит.

В зале опять заволновались:

- Он там и утром и в обед пайку хлеба получал...

- А мы деруны пекли...

- Хлеба-то не давали на трудодни...

- А ему пайку три раза в день!..

- Дак ведь я ж за эту пайку норму выколачивал!

- А мы что, не работали?

- Зачем все кричите? - приподнялся в президиуме сухопарый татарин с оголенной кирпичной шеей, вылезавшей из облезлой фуфайки. - Пускай Пешка скажет. Она, это самое, парьторг.

- Жасеин! Я сколько раз говорил тебе: не Фешка, а Фетинья Петровна, строго обрывает его председатель колхоза и косо смотрит на широкогрудую, широколицую Фетинью Петровну.

- Какой разница! Пускай будет Петинья Петровна.

Фетинья Петровна зарделась до ушей:

- Дак ежели каждый, кто вернулся, пойдет к нам в колхоз на пензию, тогда чо же будет? На трудодни не хватит.

- Расшиби вас паралик!..

- Я в таком деле несогласная.

Бабы зашумели, заволновались.

- Цыц вы, проклятущие! - не вытерпел Парамон и встал с места спиной к президиуму, лицом к задним рядам, где на скамьях густо сидели колхозницы. - Вам какое равноправие дадено? Голосовать?! Вот и сидите - ждите. А тут мы и без вас разберемся.

- Ты уж помалкивай, Лотоха! - крикнула на него Фетинья Петровна. - Ишь раскричался! Мы еще разберем тебя за домашнее самоуправство.

- Какое ишшо самоуправство? - Парамон с вызовом обернулся и наклонил голову, словно бодаться решил.

- На жену кто руку подымал?

- А ежели за дело? Что ж это за порядок завели: бабу свою нельзя поучить? Дак она тебе на шею сядет. - Он стукнул себя по сухой и морщинистой шее.

- Тебе сядешь на шею...

- Дан на его шее, ровно на суку, воробей, может, и усядется.

Парамон азартно замахал руками, стараясь унять смеявшийся зал.

- Садись, садись, - кивнул ему председатель колхоза. - Дойдет и до тебя черед.

- Мы еще разберем его... Кто у Криволаповой опару хлебную выпил? Фетинья Петровна погрозила пальцем.

- Может, мякину ишшо съел? - огрызнулся Парамон, но сел быстро, как в воду нырнул.

А Викул, чуя, что его "пензия" ускользает, поднял руку и помахал шапкой:

- Я в колхоз вступал ай нет?

- Вступал, - ответил Минеевич.

- Чего я отнес туда? Значит, два хомута ездовых, два пахотных, три бороны, одну железную, - Викул загибал пальцы, - дроги на железном ходу.

- Все понятно, Викул Андриянович, - останавливает его председатель колхоза.

- А ты, председатель, не перебивай! Дай слово сказать человеку, поднялся чернобровый, богатырского сложения кузнец Филат Олимпиевич. - Не то иной человек блоху привел на аркане в колхоз, а туда же за пензией топает... За что, к примеру, Карпею Ивановичу выдали пензию? Что он, внес в колхозную кладовую накопления?

- Извиняем, извиняем... - с готовностью отозвался Карпей. - Я в Назаровке вступал в колхоз. Там я сдал поболе вашего.

- Вот и ступай в Назаровку за пензией! Стаж свой где растерял?

- Товарищи, ведь он же самый старый у нас! - вступается за Карпея председатель. - Ему еще в то время, когда колхоз создавали, уже пенсию надо было платить.

- Совершенно справедливые слова говорите, - ввернул Карпей.

- Сколько вам лет, Карпей Иванович?

- Второй годок после сотни...

- Ну что ж вам еще! - Председатель махнул рукой, и те сели.

Помедлив, сел и Викул.

- Значит, голосуем, - сказал Минеевич. - Кто за то, чтобы Викулу пензию отказать?

Руки поднялись довольно густо.

- Пешка пусть считает...

- Жасеин, опять!

- Петинья Петровна, какой разница...

- Чего ж считать? И так ясно, - говорит Фетинья Петровна. - Большинство против.

- Вот видите, Викул Андриянович, не получается у вас с колхозной пенсией, - обратился председатель колхоза к Викулу. - Придется вам ждать государственной пенсии.

Но Викул встает, тычет себя шапкой в грудь и заведенно произносит:

- Дак же обсудить надоть.

- Все уже, все!.. Голосование было...

- Одно дело - голосование, другое - обсудить надоть. Мне никак нельзя без пензии. - Он опять кланяется президиуму, потом по сторонам: - Товарищи правление! Товарищи мужчины и протчие женщины...

Но его никто не слушает. Председатель, косо поглядывая на листок с повесткой дня, лежащий перед Минеевичем, произносит:

- Разбирается заявление Черепенникова Федула Матвеевича.

- Очередной! - выкрикивает, опомнившись, Минеевич и смотрит в зал.

Встает Федул, плотный квадратный старик с лихо закрученными усами, краснощекий, черноглазый еще по-молодому. Браво расправив грудь, он рыкнул на Викула:

- Кого тебе ишшо надо? Вырешили старики - и надевай шапку. Садись!

- ...поскольку кормильца лишен, - твердит свое Викул.

- Вам будут хлопотать пенсию через сельсовет, Викул Андриянович, пояснил председатель колхоза и кивнул в сторону председателя сельсовета.

- Дадим ему что положено как одинокому. Но учтите, тогда его надо из колхоза выводить. - Председатель сельсовета сел, и стул под ним жалобно скрипнул.

- А у вас таких правое нету, чтобы выводить меня из колхоза. Два ездовых хомута сдал, три бороны, одну железную, да дроги на железном ходу, да плуг двухлемешный...

- Ясно, ясно, Викул Андриянович, - успокаивает его председатель колхоза. - Решили с вами... Садитесь. Похлопочем.

Викул наконец садится, но все еще бормочет про себя:

- Обсудить надоть... Я тоже закон знаю.

Федул держит руки по швам и с готовностью таращит глаза на президиум. Как только председатель колхоза обернулся к нему, он скороговоркой отчеканивает:

- Я тоже сдал в кладовую накопления: двух кобыл, одну жеребую, бричку на железном ходу, двенадцать метров пеньковой веревки для постромок...

- Ты лучше скажи, где ты работал? - перебивает его Фетинья Петровна.

- А где ж? В колхозе и работал...

- В колхозе? - весело переспрашивает Фетинья Петровна. - А кто ж тебя видел, как ты работал?

- Могут подтвердить свидетельским показанием Амос, Феоктист, Микиш...

- Это какой Микиш? - спрашивает Минеевич.

- А Черепенников!

- Дак он же второй год как помер.

- Ну тогда Симеон, - не сморгнув глазом отвечает Федул.

- Ты самулянт! - взрывается Минеевич. - Ты всю жизнь просамулировал...

- А ты прорыбачил, - отбивается Федул. - На пасеке бабу оставишь, а сам на реку... Теперь ишшо на сцену залез. Слазь оттудова... Не заслужил!

- Да я тебя слова лишаю! - грохнул Минеевич кулаком по столу.

- Лишенцев теперь нету! Упоздал на сорок лет... Хватит...

- Ты как был подкулачником, так и остался! - крикнул, багровея, Минеевич.

- А ты раскулаченными холстинами торговал... - не сдавался Федул.

Минеевич заерзал на стуле и беспокойно озирался по сторонам, как бы ища поддержку в президиуме. А в зале смеялись и топали ногами.

- Федул Матвеевич, припомните все ж таки, где вы работали? В какой бригаде? - спрашивает Фетинья Петровна.

- Вот те раз! - пучит глаза Федул. - А кто вас всю войну дровами обвозил? Школу, сельсовет...

- Тять, это ж ты от райтопа работал, - дергает его за полу сидящий рядом сын-тракторист.

- А ты молчи! Тебя не спрашивают... - отымает полу Федул. - А кто в бойной работал?

- Бойная от сельпа была! - кричит Минеевич.

- Хорошо. Ладно... А кто десятидворкой по дорожному делу руководил? Кто вас выгонял с подводами на щебень, за песком? Это вы мне так теперича отплачиваете!.. Мстительность ваша, и больше ничего...

- Это обчественная нагрузка...

- Не юляй... В какой бригаде работал?

- Садись, тятя, садись...

- А ты молчи! - Федул скидывает с себя полушубок, за который тянет его сын, и торопливо начинает выдергивать рубаху из-под пояса. - А теперь учтите такую прокламацию. Поскольку я награжденный "Георгием" и воевал в последнюю очередь в мировую... Ишшо в японскую на Цусиме, на "Цесаревиче" то есть. А в плен попадал!.. Это как можно отбросить? Что надо мной там японец исделал? - Он заголил по самую шею рубаху, обнажив синевато-белое брюхо и мускулистую, заросшую седыми волосами грудь. На его груди, размахнув крылья, парил татуированный орел; в когтях он нес женщину, у которой вместо головы приставлен был сморщенный Федулов пуп. - Вот какие протчие предметы оставил на моем теле плен, - торжественно произнес Федул в наступившей тишине, поворачиваясь во все стороны оголенным брюхом. Спрашивается, когда ж мне было работать? Иль и это не в зачет?

- Ты нам пузо не показывай. Его в протокол не запишешь. И птицу твою мы видели. Опусти рубаху! - повышает голос председатель сельсовета. - Ты что, не знаешь, как отвечать надо? В какой бригаде работал, говори?!

Федул опустил рубаху и молча стал запихивать ее, оттягивая пояс штанов.

- А что его спрашивать? Голосовать надо, - сказала Фетинья Петровна.

- Поскольку Федул Черепенников стажу колхозного не подтвердил, ставим на голосование. Кто за то, чтобы пензию Федулу не давать? - спросил Минеевич.

- Можно не считать. Картина ясная - почти единогласно. Опустите руки, сказал председатель колхоза. - И последний вопрос: какую пенсию назначим Максиму Минеевичу Пустовалову? - Председатель взял со стола заявление Минеевича и прочел: - "Поскольку я создавал колхоз, был в активе и безотлучно выходил на работу, а не какой-нибудь тунеядец, прошу назначить мне двадцать рублей в месяц". Кто имеет слово?

- Ты создавал колхоз!.. Как это так? - крикнули из зала.

Минеевич, опираясь на стол, встал:

- Которые молодые - не знают как раз... У Толоконцевой горы стояла Панфилова мельница. В тридцатом году ее растащили, а Панфила сослали, то есть вослед. Феоктист, не дай соврать! Помнишь, в двадцать девятом годе мы всемером у Панфила собрались на помол?

- Феоктист за дровами уехал, - ухнул кто-то басом из зала.

- Егор Иванович, не дай соврать... Ты ишшо маленьким был, - метнулся Минеевич к старшему конюху, сидевшему за его спиной в президиуме.

- Я не помню, - ответил Егор Иванович, краснея: весь президиум обернулся и смотрел на него.

- Да не с тобой, чудак-человек... С отцом твоим ездили на помол... Значит, я, Иван, Феоктист...

- Ты не юляй! - кричат из зала.

Этот окрик точно подстегнул Минеевича, он передернул плечами, вскинул сердито бороденку и сам пошел в наступление:

- Как впервой назывался наш колхоз, ну? "Муравей"... Мураш то есть. А кто ему дал такое название? - сердито крикнул он в зал и, не дождавшись ответа, погрозил кому-то кулаком: - Я придумал! А через чего?.. Сидели мы в мельничном пристрое... Сговорились: артель создавать. А какое название? Смотрю я - по моим чембарам мураш ползет. Я его цоп - и кверху. - Минеевич вскинул щепоть, словно в пальцах у него был зажат этот самый муравей. Мурашом, грю, и назовем. Так и вырешили... Магарыч распили. - Минеевич почуял, что сказал лишнее, мотнул головой и добавил: - За помол то есть...

- Граждане колхозники, они тем разом перепились и Назарку заседлали, говорит Федул. - А Минеевич сел на него верхом и вокруг жернова ездил.

- Врет он! - покрывая хохот, срываясь на визг, кричит Минеевич. - Он самулянт!

- А кого за это выключили из артели? Кого? - распаляется и Федул. - Он всю жизнь бабу на пасеке продержал, а сам прорыбачил. За что ж ему двадцать рублей?

- Прямо не Минеевич, а как это... литературный инструктаж, - говорит на ухо председатель сельсовета председателю колхоза.

Тот снисходительно улыбается и поправляет:

- Не инструктаж, а персонаж.

- Какая разница!

- Тихо, товарищи! Хватит прений. Все ясно. Давайте голосовать: кто за то, чтобы Максиму Минеевичу Пустовалову назначить пенсию в двадцать рублей? - спросил, поднявшись, председатель колхоза.

Зал не колыхнулся, ни одна рука не вскинулась кверху.

- Понятно... Кто за пятнадцать?.. Как всем... Единогласно!

- А ежели как всем... - затрясся от негодования Минеевич, - сами и заседайте. В насмешку сидеть не желаем.

Он с грохотом отодвинул стул и вышел из президиума в зал.

- От дак вырешили!..

- Прямо как в лагун смотрели...

- Совершенно правильные слова...

- По первому вопросу все, - сказал председатель колхоза. - Шестнадцать пенсий выдали, две отказали. На второй вопрос разное. Слово имеет председатель сельсовета Бобцов Федосей Иванович.

Федосей Иванович подошел к столу, раскрыл папку с делами, солидно откашлялся.

- Поступила жалоба от гражданки Криволаповой Евдокии Семеновны на Силантьева Парамона Ивановича и на Черепенникова Федула Матвеевича в том, что они, отперев замок, вошли в дом Криволаповой, выпили осадки от пива, хлебную опару и съели на закуску картошку для поросенка. Посему поросенок визжал, когда пришла хозяйка. Вопросы имеются?

- Судить их надо колхозным судом чести!

- Хорошенько их приструнить! Они, как попы, по дворам шастают...

- В таком разе суд колхозной чести занимает свои места в составе председателя Фетиньи Петровны и заседатели - я и Егор Иванович.

- Подсудимые, встаньте! - приказывает Фетинья Петровна, глядя в папку Федосея Ивановича.

Федул и Парамон встают. Парамон в отличие от Федула сух, с бритым морщинистым лицом; впалые щеки придают ему мрачный аскетический вид, и смотрит он в пол, как заговорщик.

- Как вы проникли в избу Криволаповой?

- Подошли - замок висит... Ну, мы его шевельнули. Я шевельнул замочек ай ты, Федул? - спрашивает Парамон.

- Чего его шевелить? Это он от ветру.

- От ветру?! Эх, бесстыжие ваши глаза, - встает Криволапиха. - Небось палец-то об замок зашиб?

Парамон тычет в ее сторону обвязанным тряпицей большим пальцем:

- На, посмотри, на нем шкуры нет!

- А чо у тебя с пальцем-то? - спрашивает Фетинья Петровна.

- Чирьяка под ногтем. Фельдшер говорит: исделай ванную и помочи... Авось отмякнет. Я скипятил чугунок да сунул туда палец-то. Вся шкура и спустилась, как чулок.

- Не отвлекайтесь! Что в избе делали? - строго спрашивает председатель сельсовета.

- А что там делать? Чай, не на работу мы ходили к Криволапихе, огрызается Федул.

- Не рассуждать! Отвечайте согласно уставу... - повышает голос Федосей Иванович.

- Посмотрели, посмотрели - вроде никого и нет...

- А вы думали - там гостей застолица? - спрашивает ехидно Фетинья Петровна.

- Пускай Федул скажет.

- Я, значит, заглянул на шесток - лагун не лагун и чугуном не назовешь. Ну, вроде бидон... стоит. А в нем и пива-то нет, так - гушша.

- Одна видимость.

- Мы ее выпили...

- Там малость было... На донышке.

- А больше ничего не брали?

- Боле ничего...

- Ах, совесть ваша! - восклицает Криволапиха. - И где ж на донышке! Там более полбидона было. Опара хлебная в деже неделю стояла - и ее выжрали. А кто картошку съел? Поросенку стояла в чашке на скамье... Девки лапшу не доели - я ее тоже туда. Пришла я - поросенок визжит. Я хвать чашку, а там и отчистков нету. Все подчистую стрескали. Хряки они, хряки и есть... Криволапиха села под общий хохот.

- Что будем с ними делать? - спросила Фетинья Петровна.

- Выговор записать в дело.

- Пускай покаются.

- Граждане колхозники! - переждав шум, говорит Федул. - Ну чего с кем не бывает? Простить надобно. А мы более не будем.

- А Парамон?

- А что Парамон? Иль я чужих коров доил? - вскидывается он. - Не более других пил...

- Хорошо, запиши им выговор, - сказала Фетинья Петровна.

В зале задвигали стульями.

- Подождите расходиться! Слово имеет председатель сельсовета Бобцов Федосей Иванович, - сказал председатель колхоза.

Федосей Иванович встал, полистал в папке свои дела, нашел нужную бумажку, стал зачитывать:

- Товарищи, весна свое показывает: мусор, тряпки, солома, назем и прочие отбросы из-под снега повылазили. От столовой зайдешь в проулок... Тут тебе и собака, и кошка дохлая, и всякие животные валяются до самой речки. А Егор Иванович намедни в речке поймал худые чембары. Протерты не в ходу, а на этом самом месте... На сиденье... Сразу видно - табунщик носил. И у кладовой Степана Ефимовича тоже... мусор и назем. Спрашивается, кто старые чембары в речку кинул? Ведь из нее пьют лошади, скот; ребятешки, подростки купаются с первесны. А что от старых чембар? Один волос исходит и дух чижолый. Куда такое дело годится... Учтите!

- Почем ты знаешь, что табунщик свои штаны бросил?.. - кричат с задних рядов.

- Так они же протертые на сиденье, в седле то есть.

- А может, кто их в конторе просидел?

- Ты сначала установи!..

- Установим... И на следующем собрании сообщим. Все! - Председатель сельсовета закрывает свою папку.

Народ расходится.

1965