"Танатос" - читать интересную книгу автора (Саломатов Андрей)

Саломатов АндрейТанатос

А.Саломатов

ТАНАТОС

Повесть

Холод стоял собачий. Алтухов натянул старую кроличью шапку на самые уши, поднял воротник потрепанного пальто и по-стариковски сутулясь, побежал к автобусной остановке, до которой было минут пять ходу дворами, а затем, метров триста - по расквашенной в любое время года, нежилой улице. Слева до самой остановки тянулся забор из ржавой рабицы, справа - автостоянки и металлические гаражи. У каждых ворот неизменно бродили прикормленные грязные дворняги - бесплатные сторожа. Отрабатывая свой хлеб, они для проформы тяфкали на прохожих, но на всякий случай виляли хвостами. Злобные и слишком усердные здесь не уживались - переучивали булыжниками или прогоняли.

По дороге Алтухов прикинул, сколько попросить у Паши, проклял стужу и с тоской подумал о завтрашнем дне. На следующий день Паша должен был уехать из Москвы на месяц, а может и больше, в какой-то провинциальный городишко, то ли Трунино или Трушино - Алтухов не расслышал.

Три дня назад они сидели у него в мастерской. Паша упаковывал свои картины, а потом они выпили три бутылки водки, и, сильно окосев, Паша пообещал дать ему с аванса "на жизнь". Этот короткий разговор Алтухов мог воспроизвести до мельчайших деталей, но вот о чем они проболтали весь вечер, он не вспомнил бы даже на дыбе с испанским сапогом на ногах.

Паша был последним человеком из его друзей и знакомых, который частенько приглашал Алтухова к себе в мастерскую и не гнал, когда тот приезжал без всякого приглашения. Он был единственным, кто подкармливал Алтухова, давал ему иногда немного денег, не требовал их возвращения, а главное, не учил Алтухова жизни, не читал морали и никогда не интересовался: устроился Алтухов на работу или нет. Он и бродягой его звал как-то совсем необидно, как если бы имел в виду распостраненную профессию или ученое звание. Держался с ним так, будто это был его прежний друг, за что в душе Алтухов испытывал к нему какую-то истерическую щенячью благодарность. Единственное, о чем Паша просил, это чтобы Алтухов не приезжал к нему домой. Но и тут он объяснил все без обиняков, сказал: "Сам понимаешь, Надька стервит".

Дожидаясь автобуса, Алтухов рассеянно смотрел по сторонам и машинально постукивал одним дырявым полуботинком о другой. Лицо у него при этом выражало предельную сосредоточенность, что, впрочем, было лишь одной из дежурных масок, поскольку мимика Алтухова никогда не определялась работой мысли и никак не иллюстрировала душевного настроя.

Задумавшись, Алтухов набрел взглядом на человека, который, не вынимая рук из карманов, спешил через дорогу к автобусной остановке. Алтухов даже не успел перефокусировать взгляд, когда случилось несчастье, поэтому удар он скорее услышал, чем увидел. Все произошло за какую-то секунду: послышался визг тормозов, глухое "бум" и испуганные вскрики тех, кто все это наблюдал. И лишь сам пострадавший не успел издать ни звука. Обернувшись в последний момент, он как-то обреченно удивился и попытался вырвать из карманов руки. После удара бедняга описал в воздухе дугу и шлепнулся на дорогу, но уже не живым хозяином собственного тела, а мертвой тушкой, неодушевленным изломанным предметом.

От неожиданности Алтухов вздрогнул. Только сейчас он заметил, что на остановке много людей, которые вдруг беспорядочно задвигались, закружились, словно шарманочные куклы приведенные в движение неким механизмом, скрытым под заснеженным тротуаром.

Первое, на что Алтухов обратил внимание, это одежда, которая, как казалось, умерла вместе с хозяином. Похоже было, что одушевлявший её человек ушел в тот мир одетым, без сожаления оставив на дороге лишь безжизненные оболочки. Пальто вдруг потеряло свою метафизическую сущность и превратилось в утиль, куда более мертвый, чем половая тряпка в руках домашней хозяйки. Со стороны же, Алтухову это напоминало запланированный побег, когда беглец оставляет вместо себя чучело, а оставшиеся с уважением на лицах разглядывают "куклу" и поеживаясь размышляют, как "там" и вообще существует ли это самое "там"?

"Любители набежали, - подумал Алтухов, разглядывая столпившихся зевак. - Сегодня весь вечер будут с серьезными лицами обсуждать: "Ах..! Ох..! Прямо на дороге..! Такой не старый еще..!"

- Ой, Боже мой, Боже мой, - пробормотала рядом стоящая круглая старушка.

- А ведь совсем не старый еше, - с плохо скрытым сарказмом подсказал ей Алтухов, злясь на то, что день у него начался не с завтрака, как у всех нормальных людей, а с лицезрения трупа.

- Да, да, - охотно согласилась старушка. - Ой, Боже мой, Боже мой.

В подошедший автобус сели не все. Некоторые остались на противоположном тротуаре дожидаться конца этого печального действа, как-будто их присутствие было определено заранее. Эти люди производили впечатление зрителей, законно занявших свои места в партере. Алтухов с неприязнью взглянул на одного из любопытствующих. Толстый, пожилой мужчина с авоськой одну руку держал в кармане, как-будто сжимал в ней надорванный входной билет с отштампованной датой и названием представления: "Смерть на дороге".

До Таганки Алтухов ехал долго. Автобус моментально выстуживался на каждой остановке, потом буксовал на подснежном льду и, натужно завывая, медленно катился дальше. Такая езда раздражала всех: шофер норовил закрыть двери до того, как все войдут и начинал орать в микрофон, когда кто-нибудь стопорил ногой одну из створок и пропускал замерзших людей в автобус.

Пассажиры стояли нахохлившись, вяло поругивали водителя и несмотря на разную одежду, пол и возраст, были похожи друг на друга как пингвины.

Затем один ветхий старичок затеял склоку с мордастым парубком из-за места, которое тот занял под носом у менее расторопного пассажира.

- И не стыдно? - тяжело задышав от обиды, проговорил старичок. - Я, ветеран войны, стою, а он расселся. - Молодой человек с веселым любопытством глянул на старика и отвернулся к замерзшему окну. Это непостижимое для старика равнодушие к его возрасту и, собственно, замечанию моментально распалило его: - Вот! - обращаясь к невольным зрителям, громко воскликнул он. - Нарожали уродов...! Да! Нарожали...! Теперь вот им и все равно! Я стою, а он сидит! Я воевал...

- Заткнись, дед, - перебил его парубок.

Старик словно ждал этих слов. Без всякой паузы он вдруг закричал на весь автобус:

- Сволочь! Тварь! Я за таких, как ты, кровь проливал! А таких душить надо! Прямо родился, и душить!

Стоящие рядом женщины принялись успокаивать старика. Кто-то предложил выкинуть молодого нахала из автобуса, но ограничился лишь идеей. Пассажиры загомонили, завозмущались, что впрочем не мешало молодому человеку сидеть и разглядывать на стекле роскошный ботанический узор.

"Господи, хоть бы он действительно заткнулся", - раздраженно подумал Алтухов. Автобусная ругань сбила его с мысли, и теперь он стоял и пытался поймать утерянную нить, как-будто от этого зависела вся его последущая жизнь.

Алтухов вспомнил, как он любил в детстве играть с зеркалами. Последнее время эти воспоминания все чаще всплывали в памяти, мучая его невозможностью вернуться в мир, где все, от собственного появления на свет до устройства Вселенной представляло загадку. Тогда, много лет назад, оставаясь в квартире один, Алтухов часто снимал в прихожей большое зеркало, пристраивал его напротив такого же в комнате и вставал между ними. То, что он там видел, завораживало и пугало его. Глядя в фальшивую бесконечность, он болезненно ощущал эту мнимую телесную множественность, которая заставляла его ревновать окружающий мир к репродуцированным двойникам. И хотя вся эта бесчисленная рать существовала только на зеркальной плоскости, он верил, что они существуют, пусть даже по ту сторону невидимой стены, отделяющей "этот" мир от "того". Воображая, Алтухов пытался наделить ближайших из них разными чертами характера, и только много позже он сумел сформулировать для себя, что притягивало того десятилетнего мальчика к этой странной игре: он пытался разглядеть всех тех, кто жил в нем от самого Адама, пытался увидеть всего себя, начало и конец собственного "Я", скрытые за привычной оболочкой, которую он тогда так безотчетно любил, а сейчас так же безотчетно ненавидел.

Из динамика раздалось ворчливое: "Не забывайте оплачивать свой проезд", и Алтухов отвлекся от своих мыслей. Денег у него не было, но если бы и завалялась купюра-другая - брать билет он не собирался. Благодаря внешнему виду Алтухов давно уже не вызывал у контролеров ничего кроме сочувственного омерзения. Он не платил бы и за комнату, если бы не Паша. Вначале тот обходился напоминаниями, пугал Алтухова выселением, но убедившись в бесполезности увещеваний, забрал у него книжку и стал сам ежемесячно вносить нужную сумму за комнату в коммуналке.

Наконец Алтухов вышел из автобуса и, стараясь не очень спешить, мелкими шажками засеменил по утрамбованному раскатанному снегу. Он прошел мимо хозяйственного магазина испуганно шарахнулся от милиционера, упакованного в тулуп и валенки, и с неудовольствием отметил, что у стража порядка лицо довольное и румяное, как у сытого здорового младенца.

В последнее время Алтухов стал замечать, что именно отсюда, от дверей хозяйственного магазина, за ним начинает следить некий совершенно неразличимый в толпе, бесприметный тип. Алтухов несколько раз пытался запомнить его лицо или хотя бы контуры безликого филера, но внешность у этого человека была такова, что запоминать было абсолютно нечего - он понемногу походил на всех прохожих сразу.

На этот раз субъект образовался рядом с Алтуховым, когда тот проходил мимо газетного киоска. Алтухов заметил его и с раздражением подумал: "Опять этот гад. Что ему от меня нужно?" А незнакомец как будто не обратил никакого внимания на Алтухова. Он рассматривал выставленные за стеклом журналы, всячески избегал смотреть по сторонам, в общем делал вид, что его интересует только печатная продукция. Сегодня назойливый соглядатай выглядел точно так же, как и вчера. Так же, как и вчера, он пугал Алтухова своей кричащей невыразительностью и, глядя на него, Алтухов подумал, что такую наружность можно получить, только наложив миллионы лиц одно на другое, и что если бы ему досталась такая физиономия, он давно бы исполосовал её бритвой или наложил на себя руки.

Впрочем, мысль, о самоубийстве, давно уже посещала Алтухова по каждому поводу и даже без повода. Много лет прошло с тех пор, как он перестал считать, что жизнь мудра сама по себе, а потому не стоит ей мешать, даже если она тащит тебя не в ту сторону, в которую хотелось бы. Еще недавно он надеялся, что все у него уладится само собой, и перед ним снова образуется пусть даже иллюзорная, но цель, а жизнь приобретет новый смысл. Но усталость пришла раньше, а с ней и осознание того, что люди не живут сами по себе, не взрослеют, а боятся детскими страхами и мучаются от непонимания мира. Жизнь проносится мимо, а они так и не успевают подумать, зачем живут. Какая-то безумная сила гонит их вперед. Многие старятся и умирают, так и оставшись детьми, так и не оценив того, что им дан был шанс разобраться, что же такое жизнь. Для себя этот вопрос Алтухов в разное время решал по-разному и в конце концов остановился на том, что человеческое существование отвратительно своим однообразным чередованием дней и мелочными заботами. Ему надоело держаться за жизнь, и он находил удовольствие в том, что иногда на какое-то мгновение его накрывало ощущение вечности. В эти минуты Алтухов испытывал гордость за себя. Он гордился тем, что вынырнул наконец из омута собственных жалких потребностей. Что он отказался от такого примитивного удовлетворения тщеславия, как бесконечное стремление приобрести то, что есть у всех, или наоборот, чего нет у других. Правда, подобные "полеты" быстро заканчивались, и он снова возвращался к тому, что имел в реальности.

Недалеко от нужного ему дома Алтухов остановился, стрельнул сигарету у прохожего и у него же прикурил. Он украдкой осмотрел этого человека и нашел, что тот похож на его преследователя: то же незапоминающееся лицо, пальто серого цвета и потерявшая форму кроличья шапка.

"Он или не он?" - с тревогой подумал Алтухов, а прохожий кивнул ему на "спасибо" и быстро скрылся за углом дома.

В подъезде Алтухов постучал в дверь и, не дождавшись ответа, вспомнил Пашины же наставления, что не стоит договариваться с Хайтом о встрече с Джекилом и наоборот. За бутылкой водки эта фраза прозвучала вполне безобидно и даже забавно, и только сейчас до Алтухова дошел зловещий смысл изречения друга.

"Обманул? - промелькнуло у него в голове. - Вышел в магазин и скоро должен вернуться? Да нет, спьяну пообещал, но передумал. Затаился и не открывает".

Чувство голода, о котором до сих пор он старался не вспоминать, стало вдруг настолько сильным, что Алтухов застонал.

- Ф-фу, черт, - пробормотал он. - Сейчас появится.

Времени у Алтухова было сколько угодно, и он поднялся на второй этаж, встал у батареи лицом к окну и задумался. Глядя сквозь пыльное, в потеках стекло, он принялся перебирать все возможные варианты, куда делся его друг, но быстро исчерпал их: дом, магазин... родители...

- Парикмахерская, - усмехнулся Алтухов и подумал: "Что-то произошло".

Паша был не просто единственным человеком, который помогал ему. Он олицетворял ту самую поговорочную соломинку, и уже одним своим существованием поддерживал Алтухова наплаву. Он был как бы парашютом, благодаря которому падение Алтухова происходило постепенно, незаметно для него самого. А потому Пашин обман, предательство или даже честный отказ означали бы для Алтухова полное одиночество и скорый конец.

От этих мыслей Алтухова отвлекли скрип раскрывшейся двери и женские голоса. Внизу у входа в Пашин подвал кто-то громко проговорил:

- Подыши, а то прилипнет. - Затем щелкнул замок и другой голос пожаловался:

- Веревка короткая.

Алтухов посмотрел вниз. Там в полутьме мелькнула мощная спина в телогрейке, затем хлопнула дверь и все стихло. Эта возня у двери в Пашину мастерскую напугала Алтухова. Он бросил окурок на пол и быстро спустился вниз. Предчувствие не обмануло его - дверь оказалась опечатанной.

Вид двух пластилиновых кругляшей так напугал Алтухова, что он быстро выскочил на улицу и поспешил обратно к автобусной остановке.

"Что это? - думал Алтухов на ходу. - Что случилось? Пашу забрали? Пашу не за что забирать. Более безобидного человека не найдешь во всей стране". - Алтухов резко остановился. Ему стало стыдно перед собой за то, что он так малодушно, ничего не выяснив, убежал. "Надо бы спросить у дворничихи, подумал он, - это была дворничиха". Он быстро пошел назад, поравнялся с хозяйственным магазином, и тут взгляд его упал на человека в сером пальто и старой кроличьей шапке. Тот стоял к нему спиной и, казалось, затылком наблюдал за Алтуховым. "Опять этот гад!" - с отчаянием подумал Алтухов и, не сбавляя скорости, повернул на сто восемьдесят градусов. Увидев подошедший автобус, он бросился бегом к остановке и в последний момент успел проскочить в дверь.

"Боже мой, Паша, - думал Алтухов, - что ты такого сделал? Печатал деньги? Насиловал в лифтах? Грабил кассы или квартиры?" - Алтухов даже застонал от досады, но тут же испугался своего стона. На него посмотрели несколько человек, и один из них был в форменной шапке с милицейской кокардой. "Молчи-молчи-молчи-молчи, - запричитал про себя Алтухов. - Только этого мне сейчас не хватало". Он втянул голову в плечи и быстро просочился между толстыми тетками к заднему стеклу.

Уткнувшись лбом в заднее стекло автобуса, Алтухов стоял, затаив дыхание. Уже наступил ранний зимний вечер. Улицы были полны народу. На фасадах домов пульсировал разноцветный неон в изогнутых стеклянных трубках, но Алтухов ничего этого не замечал. Мысли его снова перескочили на Пашу, который всегда казался ему эталоном стабильности и благополучия.

На следующей остановке Алтухов выскочил из автобуса, пересек улицу и вошел в стеклянную пивную с похабно намалеванной вывеской "Сосиски". Здесь Алтухов осмотрелся и, к своему великому облегчению, увидел знакомого Фролова - запойного неудачника с придуманным журналистским прошлым. Алтухов подозревал, что это всего лишь несостоявшаяся мечта Фролова, поэтому никогда не заводил об этом разговора, боясь ненароком разоблачить старого собутыльника.

- А я устроился на работу, - поздоровавшись, сразу сообщил Фролов.

- Родственнички заставили? - спросил Алтухов, разглядывая небогатый натюрморт на грязном столе: пиво, расчлененный лещ и кусок черного хлеба с полукружьем от остатков зубов.

- Сам, - чавкая, ответил Фролов.

- Сам, - усмехнулся Алтухов. - Знаешь, есть такой карточный фокус: я запоминаю последнюю карту и прячу колоду в карман, затем предлагаю тебе выбрать из четырех мастей одну и если ты не угадал нужную, спрашиваю: какие остались? И так до тех пор, пока ты не назовешь ту самую. Потом я так же прошу тебя выбрать карту. В конце концов, ты все равно называешь ту, которую я запомнил, и я достаю её какой хочешь по счету. У тебя полное ощущение, что ты её выбрал сам, но это абсолютно не так. Я подвел тебя к ней как бычка на веревочке. - Алтухов почувствовал, как от голода у него сводит желудок и отвел от еды взгляд. - Так же и в жизни. Вы до гробовой доски уверены, что выбираете...

- Кто это мы? - равнодушно спросил Фролов.

- Люди, - ответил Алтухов. Он сразу заметил, что Фролов при деньгах. Финансовое положение этого человека всегда легко прочитывалось на лице: пусто - собачье подобострастие, не хватает на бутылку - готовность объединить усилия, хватает - выражение независимости, а далее - все оттенки самодовольства и ничем не подкрепленного презрения к окружающим.

- Понятно. - Фролов с преувеличенным удовольствием отхлебнул пива, крякнул и аккуратно поставил кружку на место. - Мания величия на почве алкоголизма. Ты же не президент и даже не Гоголь и не Пикассо...

- Дай глотнуть, в горле пересохло, - не выдержал Алтухов.

- Ты ведь даже не инопланетянин. На, глотни, - подвинул к нему кружку Фролов. - Отрабатывать придется. Я устроился знаешь куда? - Припав к кружке, Алтухов вскинул брови, что означало: "куда?" - Сюда, - рассмеялся Фролов. - Кружкомоем. Ты думаешь, что сейчас пьешь?

- М? - не отрываясь от пива, промычал Алтухов.

- Сливаю...

- Брось ты, - испугался Алтухов. Он поставил кружку на место, успев выпить больше половины.

- Что, брезгуешь? - веселился Фролов. - Нами, людьми брезгуешь.

- Правильно сделал, что устроился, - вдруг успокоился Алтухов и снова взялся за кружку. - Пена, - кивнул он. - Пены бы не было.

- Догадливый, - принимаясь за леща, сказал Фролов. - Платят копейки, а мне много уже и не нужно. Здесь все есть.

- Ты Пашку, художника с Таганки, знаешь? - покончив с пивом, спросил Алтухов. - Опечатали мастерскую.

- Воровал значит, - пытаясь разжевать голыми деснами кусок леща, сказал Фролов. - По мне, пусть хоть всех их пересажают. Ты о себе подумай. Эти живут - дай бог каждому. Такие не пропадают. А у тебя, вон, один шкаф остался, да и тот пустой. Или пропил уже?

- Нет, ты не знаешь Пашку, - как-то обреченно прошептал Алтухов. Между прочим, если бы не он, меня бы давно уже не было на этом свете.

- Вот-вот, - подхватил Фролов. - Теплее. Кажись, добрались до причины твоего горя.

Алтухов изумленно посмотрел на Фролова и убитым голосом проговорил:

- Да, пьянство делает человека циником.

- Да, да, - ответил Фролов. - А обжорство - лириком...

- Налей ещё кружку, - упершись взглядом в мокрый, липкий стол, попросил Алтухов.

- Да-а? - глумливо протянул Фролов, и нагнувшись, попытался заглянуть в глаза Алтухову. Его и без того обшарпанная физиономия показалась Алтухову настолько отвратительной, что он едва сдержался, чтобы не ударить по ней пустой кружкой.

- Отрабатывать придется. Пойдешь ко мне помощником, - усмехнулся Фролов.

Слушая собутыльника, Алтухов вдруг почувствовал удушающую скуку. Ему уже не хотелось ни пива, ни разговоров. Наоборот, он вдруг испугался того, что может сегодня напиться и тогда у него не будет времени обдумать, что делать дальше, отгоревать положенное, а на следующий день в одиночестве недопережитое наложится на похмелье, и это будет вдвойне мучительно.

Не ответив, Алтухов поспешно поблагодарил новоиспеченного кружкомоя за пиво и компанию, тронулся было к выходу, и тут забеспокоился Фролов.

- Да оставайся ты, - попросил он, поймав Алтухова за карман. - На пиво у меня есть.

- Ой, нет, нет, не могу, - отмахнулся Алтухов. - На душе что-то... противно. Не хочу.

- Водки или портвешка возьмем, - знающе искушал Фролов, но Алтухов вымучено улыбнулся и, не глядя на него, ответил:

- Не могу. Честное слово. - Затем он как-то воровато огляделся и добавил. - Ну что, ты не найдешь кому налить?

- Да кому здесь наливать? - брезгливо поморщился Фролов. - У них один разговор: кто сколько выжрал вчера.

- Вот, вот, - усмехнулся Алтухов, - теплее.

- Сволочь ты, Сашка, - обиделся Фролов. - Иди, иди, в следующий раз ни глотка не получишь.

Махнув рукой, Алтухов пересек пивнушку и вышел на улицу. Здесь он выдохнул из себя прокуренный воздух, провентилировал легкие несколькими глубокими вдохами и пошел к автобусной остановке. В голове у него все время вертелось это обидное слово: "теплее", и он подумал: "Ни хрена не теплее. Холод собачий".

Алтухов снова вспомнил о Паше и даже зажмурился от ужаса. "Да не теплее, а горячо. Куда теперь? Домой? Сидеть в четырех стенах? Ну, сегодня, допустим, посижу, а завтра что? Идти в кружкомои? Ничего, - сам себе ответил Алтухов. - И завтра буду сидеть. И послезавтра. И послепослезавтра".

От этих мыслей внутри у Алтухова сделалось так же холодно, как и на улице. "Все, - лихорадочно размышлял он. - Странно. Оказывается, от ЭТОГО меня удерживал только Паша. Вот уж не предполагал. Но ведь так? Так? Дома-то у меня нет. Я с таким же успехом мог бы ночевать на чердаке, и в подвале. Дома-то мне совершенно нечего делать!"

Алтухов все больше и больше впадал в панику. Впервые он так явственно почувствовал, что подошел к самому краю своего земного существования. Впереди, как он ни всматривался, не было видно ничего, кроме заколдованного маршрута: дом - пивная - дом. Жизнь с пугающей быстротой теряла последний смысл, и Алтухову вдруг открылось нечто такое, чего он никогда не испытывал и не ощущал: Алтухов обнаружил себя не в городе, где он все это время обитал, и не на улице среди людей, в нескольких остановках от своего дома, а в совершенно незнакомом ему континиуме, холодном и непригодном для существования. В этом пространстве все было враждебным, чужим, и это чужое выталкивало его из себя, пугало нагромождением гигантских железо-бетонных конструкций, грозило раздавить, распылить, смешать с шевелящейся чужеродной массой, которая текла мимо в виде шапок и темных одинаковых лиц под ними.

Алтухов проскочил мимо своей остановки, шарахнулся от пьяного громилы и бросился вниз по почти безлюдному переулку. Здесь с ним произошла ещё одна метаморфоза. Алтухов как будто обрел нечеловеческий слух, и на него тут же со всех сторон обрушилась уличная какофония. Шум, на который он совсем недавно не обращал внимания, вдруг распался на отдельные звуки, и Алтухову почудилось, будто он оказался в ночных джунглях, где за каждым кустом, за каждым деревом таится смертельная опасность.

С улицы сюда неслось рычание моторов и шуршание шин. С верхних этажей в переулок падала дребезжащая электромузыка, от которой у Алтухова во рту появился привкус железа. Где-то рядом хлопнула дверь, и раздался громкий девичий смех. Затем мимо Алтухова прошла компания молодых людей. С хохотом и матершиной они свернули за угол, и тут из темноты перед Алтуховым образовался человек в сером пальто, кроличьей шапке и сигаретой в зубах.

- Спички есть? - сипло спросил незнакомец.

- Нет, - шарахнулся от него Алтухов. - Нет у меня ничего. - Он перебежал на другую сторону переулка, оглянулся, но незнакомец уже шагнул назад и тут же сделался невидимым в абсолютно черной тени дома.

"Боже мой! - думал Алтухов. - Что происходит? Когда же все это кончится? Что я здесь делаю?" - Он выскочил из переулка на улицу, чуть не сбил с ног женщину с двумя сумками и под её возмущенные возгласы побежал через дорогу. И сразу же послышался визг тормозов, кто-то вскрикнул на тротуаре, а где-то впереди засвистел милицейский свисток. Алтухов увидел лишь, как слева от него волчком крутануло легковушку, и она свободно заскользила по вымороженному асфальту, пока не ударилась о стоящий грузовик.

Не задерживаясь, Алтухов врезался в поток пешеходов на противоположной стороне улицы, некоторое время он бежал вдоль домов и при первой возможности свернул в темный переулок.

Уже давно стихли и свистки, и шум автомобилей, а Алтухов все мчался дальше и дальше, боясь остановиться. Иногда он хватался за сердце, пытался глубоко вздохнуть, но прокуренные легкие хрипели и не принимали воздуха больше, чем обычно.

Алтухов бежал с раскрытым ртом, не сознавая, куда и зачем он торопится. Темные переулки сменялись один за другим, на его пути часто возникала знакомая фигура в сером пальто и старой кроличьей шапке. Этот самый преследователь оказывался то впереди, то сбоку, то почему-то обгонял свою жертву, и тогда Алтухов удивлялся: "зачем он это делает? Зачем обгоняет? Почему не останавливает его? - И сам же отвечал: - Жертву обгоняют только для того, чтобы подставить ногу".

Алтухов давно уже исчерпал свои силы. Он еле-еле плелся, стараясь лишь удерживать равновесие, чтобы не упасть. У него сильно дрожали колени, саднило в груди, а мысли, перемешанные в этой странной гонке, проявляли себя лишь едва-едва в виде неясных образов. Они вспыхивали и гасли, рассеивались по ветру, пока, наконец, Алтухов не остановился и не сказал:

- Все. Хватит.

Он добрался до дверей восемнадцатиэтажной башни, ввалился в теплый, бесхозно пахнущий подъезд и, помогая себе руками, преодолел несколько ступенек, ведущих к лифту.

- Хватит, - повторил Алтухов, и это слово ещё долго и многократно возникало у него в мозгу. Оно шипело, как масло на раскаленной сковороде, протяжно акало, вспыхивало в глазах световой газетой до тех пор, пока Алтухов не потряс головой.

Лифт уже нес его на самый верх многоэтажной громадины, и пока ехал, Алтухов успел немного отдышаться и собраться с мыслями. "Хватит, - думал он. - В конце концов, моя жизнь принадлежит только мне. А я её уже всю прожил. Зачем ждать, когда это произойдет само собой?"

Алтухов вышел из лифта, поднялся ещё на пролет и дернул на себя дверцу, ведущую на крышу. Дверца легко отворилась. "Вот и все, - холодея, подумал он. - Черт, как же это просто. В жизнь выскочить - раз плюнуть, а помереть ещё проще. Что я здесь делал? Непонятно!"

Он ступил наконец на заснеженную крышу дома и посмотрел на небо. Эта черная бездонная пропасть подействовала на него ошеломляюще. Алтухов смотрел на звезды, и они казались ему такими же затерянными и случайными, как и он сам. Их жалкие потуги заполонить собою пространство выглядели убого - точки оставались точками. И Алтухов вдруг с ужасом подумал, что видит лишь темное вокруг, но не сами звезды. Что не свет царит во Вселенной, а отсутствие его. Что это день приходит и уходит, а ночь - она всегда и везде. Что это мрак - единственная субстанция, страдающая от невозможности изгнать из себя все временное и малое, потому что изгонять некуда.

Это открытие потрясло Алтухова. Он как сомнамбула подошел к краю крыши, посмотрел вниз и увидел во много раз уменьшенный двор. Пространство между домами напоминало скорее колодец, и на дне этого колодца Алтухов разглядел какой-то знак, рисунок, образованный изгибами сугробов и крышами автомашин. Это было похоже на иероглиф, и Алтухов, пытаясь понять его тайный смысл, подался вперед, наклонился над самой пропастью. Где-то на задворках его сознания мелькнула мысль о том, что он все это делает нарочно. Что он отвлекает себя от главного, пытается покончить с собой, заморочив себе голову несуществующим иероглифом. Что он обманом подвел себя к самому краю и если спохватится, то только когда будет поздно, в падении, когда возвращение станет невозможным.

Мысль эта привела Алтухова в чувство, и он дернулся назад, но поскользнулся и потерял равновесие над самой пустотой. Сердце его ухнуло вниз гораздо раньше, чем он сам. Алтухов задушено вскрикнул, замахал руками и в этот момент почувствовал, как кто-то с огромной силой рванул его назад на крышу.

Алтухов ударился о низкие перильца, перелетел через них и упал под ноги своему спасителю. "Жив!" - первое, о чем подумал он и даже содрогнулся от ужаса. Лежа на спине, Алтухов попытался разглядеть того, кто уберег его от смерти, но мешала ночная темень. Спаситель казался совершенно черным, и только по очертаниям Алтухов догадался, что это и есть тот самый человек в бесформенной кроличьей шапке.

Может, из-за того, что Алтухов лежал, преследователь показался ему невероятно огромным. Голова его упиралась в ультрамариновое небо, и низкий рокочущий голос как будто исходил оттуда же

- Надо же осторожнее, - с дрожью в голосе проговорил незнакомец. Восемнадцатый этаж все-таки. - Он протянул Алтухову большую, как лопата, ладонь, и помог подняться.

- Засмотрелся, - стуча зубами, начал оправдываться Алтухов. Скользко. Спасибо. Большое спасибо. - Руки и колени у него дрожали мелкой частой дрожью, но на душе сделалось легко и пусто, будто загнавшая его сюда тяжесть свалилась с него при падении. Алтухов ещё раз подумал: "Жив! Я живой!" - и почувствовал, как пьянеет от этой мысли, как теплеет у него в груди, как возвращается к нему давно забытое ощущение праздника. Не календарного, а того самого праздника, который возникает вдруг, от простого осознания, что ты существуешь.

А спаситель в это время начал подталкивать Алтухова к двери. Он делал это мягко, но настойчиво, и явно не собирался уходить с крыши, пока здесь оставался Алтухов.

Расстались они на улице у автобусной остановки. Спаситель предложил Алтухову сигарету, дал прикурить и ушел, сказав на прощание:

- Не ходи больше на крышу. С этим всегда успеется.

Через минуту Алтухов вспомнил, что забыл попрощаться и толком поблагодарить человека за спасение. Он хотел было кинуться за ним вдогонку, тем более, что фигура спасителя ещё маячила в конце переулка, но что-то остановило его. Это "что-то" скоро выкристаллизовалось в его сознание в виде одной очень короткой, но емкой фразы: "Не хочу". Это "не хочу" вмещало в себя многое: нежелание догонять, боязнь показаться чересчур навязчивым, но главным было то, что спаситель знал, что делал Алтухов на крыше.

Восторг и радость по поводу своего второго рождения улетучились мгновенно. Алтухов быстро осознал, что появился на свет божий во второй раз не в добрую минуту. Но на этот раз он вынырнул из небытия не беспамятным младенцем, а человеком с неудавшейся судьбой и неподъемным грузом воспоминаний, а потому ждет его не радость познания мира, а серое прозябание в этой огромной опостылевшей "одиночке" со странным названием жизнь.

Алтухов осмотрелся и обнаружил вокруг себя все то, от чего он недавно бежал. Темень и невыносимый холод лежали между домами, и только бледно-оранжевый свет из окон придавал сугробам более теплый оттенок. На улице все так же было много прохожих. Их бледные лица в обрамлении темных шапок и воротников казались совершенно плоскими и неживыми. Лица проплывали мимо, словно блуждающие фарфоровые блюдца, тонкими ручейками растекались в разных направлениях и опять на улице собирались в реки.

Домой Алтухов вернулся, когда соседи уже покинули кухню, из которой ещё не выветрились жирные запахи трех - по числу семей - ужинов. Против обыкновения, он, не таясь, громко прошел в свою комнату, включил свет и сел на диван.

Алтухов долго сидел, глядя в противоположную стену. Мысли его вертелись вокруг странного исчезновения Паши, но как он не старался, как не ломал голову, нормального объяснения этому так и не смог придумать. Он понимал, могло произойти что угодно, но его смущали две пластелиновые нашлепки, а значит случилось нечто из ряда вон выходящее, как когда-то с ним.

Семь лет прошло с тех пор, как Алтухов освободился. Он получил два года за компанию с главным инженером, и до сих пор приходил в ярость, когда вспоминал об этом. Те несколько сот рублей, которые ему отслюнявил начальник, были невообразимо малой платой за порушенную жизнь, но он их брал и, в отличии от начальника, не отпирался на суде, когда тот распределял наворованное по сослуживцам. На суде Алтухов даже не пытался объяснить, что не представлял масштабы воровства, что участвовал лишь косвенно, подписывая бумаги по просьбе главного инженера, которому доверял. И все же он знал о незаконности этих сделок, а отговорка "так делали все и всегда" не помогла никому из тех, кто пытался реабилитировать себя таким образом.

Отсидев, Алтухов вернулся домой обозленным и предельно усталым, с чувством напрасно прожитой загубленной жизни. Начинать все сначала не было ни желания, ни сил. Наплевать и забыть об обиде он не мог, поскольку был вырван из привычной колеи, а в другую не вошел, да и не видел её, отчего будущее казалось ему гарантированно мертвым, как придорожный булыжник.

Месяц проболтавшись в поисках работы, Алтухов так и не смог устроиться по специальности и пошел ночным сторожем через двое суток на третьи. Но на этом беды его не закончились. Пандорины гостинцы выскакивали один за другим, словно подросшие птенцы из скворешника. Вскоре Алтухов узнал, что жена изменяла ему, и сам настоял на разводе. Ее объяснение было более чем прозаическим: она устала от нищеты и абсолютной бесперспективности. Выслушав, Алтухов сделал над собой усилие и сообщил, что прекрасно понимает её, тем более, если ей подфартило, и она встретила "перспективного".

Жизнь развалилась на куски. Внутри у Алтухова росла пустота, как будто каждый прожитый день выезжал из него вместе с мебелью и, собственно, смыслом. Алтухов начал пить и писать плохие стихи, чем несколько приостановил свое потрошение, но все же интерес к жизни медленно и неотвратимо вытекал из него.

Просидев так около часа, Алтухов пожалел, что отказался от предложения Фролова выпить. Трезвые мысли и воспоминания слишком уж тяготили его. Они были очень конкретными, имели четкие контуры и не поддавались размыванию.

Алтухов вспомнил своего соседа, который повесился четверть века назад, когда он ещё жил с родителями и ходил в школу. Того мучили вполне земные недуги: геморрой и язва желудка. Перед тем, как залезть в петлю, сосед написал записку, что, мол, кончает с жизнью из-за того, что не может позволить себе съесть даже соленый огурец. И по прошествии стольких лет Алтухов так и не сумел понять, в чем, собственно, состояла трагедия этого человека. История эта казалась ему трагикомичной, а на фоне своих переживаний - просто дурацкой.

Алтухов вспомнил соседа и попытался влезть в его шкуру, пройти тем же путем, от идеи до исполнения задуманного. В этом случае его интересовал лишь опыт человека, раз и навсегда сумевшего поставить точку. Ценнейший опыт, который не передается ни из уст в уста, ни письменно, ни каким другим способом, потому что всякий, кто приобрел его, отныне хранил вечное молчание.

Как это ни странно, но именно в такие минуты, когда Алтухов думал о собственной смерти, он ощущал, что все ещё живет, и эта мысленная игра с безглазой была его последним пристанищем, его единственным живым наполнителем.