"ПРО ЖИЗНЬ СОВСЕМ ХОРОШУЮ" - читать интересную книгу автора (Силецкий Александр)

ПРО ЖИЗНЬ СОВСЕМ ХОРОШУЮ

Летун

Ближе к полуночи Цокотухов прыгал вниз с шестнадцатого этажа. Прыгал каждый день, не пропуская. И зимой прыгал, и осенью, и летом, и весной, и по субботам, и по воскресеньям, и когда был один, и когда баба приходила, и в хорошем настроенье, и в дурном, и поужинав, и натощак, и пьяный, и трезвый, и голый, и одетый, и покакав, и не очень, и здоровый, и больной. Вот как накатит что-то эдакое изнутри, так сразу на балкон и — вниз. Очень любил Цокотухов это дело, даже пуще баб, и больше, чем поесть или покакать, или уж — восторг какой! — газетку почитать, особо вслух и по складам.

И вот однажды подловили Цокотухова, когда он на балконе появился, и кричат:

— Ты, мил паршивец, чем тут занимаешься? — Как чем? — вроде и не понимает Цокотухов, сильно удивляясь, а ведь говорят с ним ясно, по-родному, без интеллигентских матюгов, тут и любой дурак поймет, а этот, значит, корчит из себя… — Да вот, — указывают, — что ты тут сигаешь? За каким таким рожном? — А я не сигаю, — отвечает Цокотухов, нехороший, сразу видно, человек, на склоку так и нарывается. — Я, — говорит, — летать учусь.

Все начинают тут смеяться — прямо хохот. Вот и говорят, когда смешное отошло:

— Дурак ты, мил паршивец. Круглый идиот. Да кто ж так учится летать? Ты посмотри, какая высота! Шестнадцатый этаж — убьешься! — Да? — удивляется им Цокотухов. — До чего вы умные. А я-то думал — все равно. Ведь я ж пока учусь. А вот — такая высота…

Назавтра Цокотухов снова прыгнул вниз с шестнадцатого этажа. И ничего — разбился. А предупреждали!..

Анатомия слуха

Вот разбился Цокотухов, и у него прорезался слух.

Стал он слышать все на свете: и как у соседа в животе по пятницам бурчит, и как обсчитывают в Магадане, и как кузнечики зимой стрекочут, и как щебечут птички средь аймака Мандал-Гоби, и как любовники друг другу слова нехорошие, потому как одинаковые, говорят, и много еще всего разного стал слышать, но не в этом дело.

Прорезался у Цокотухова особый слух — музыкальный.

Вот разбился Цокотухов, и враз потянуло его не то на мандолине, не то на рояле, не то на кишках бычачьих играть — спасу нет, как хочется, и слух ведь есть, талант, поди, а ни на чем играть не может — не умеет. Попробовал там, подловчился сям — один хрен, не идет мотив, хоть тресни. Стал печальным Цокотухов — страшно посмотреть. Картинка не для слабонервных.

Тут один умник подвернулся, отставной интеллигент. Вот подвернулся этот умник и душевно говорит:

— Я научу. Ты — что? Ты пальцами тренчишь, а это, знаешь, хлам. Концами много не начешешь. Тут тебе не баба, тут, брат, слух. А слух — чего? Он весь в нутре. В душе сидит. Щебечет и поет. Вот пукнешь — это слух идет, но только грубый. Понимаешь?

Цокотухов очень даже понял и расцвел.

И, чтоб душой играть, и, чтобы слух пошел куда как тонкий, прямо ангельский такой, любезный сердцу каждого, взял Цокотухов в магазине импортный кларнет и прямо у прилавка его съел. И стал душой на нем играть, мотивы так и полились, в натуре — слушать бы и слушать, детям до шестнадцати — как раз. Короче, обалдение и счастье на века.

Тут прибежали отовсюду, стали громко хлопать, удивляться — дескать, надо ж, отыскался самородок, вон какие ходят среди нас! А после — новый умник подвернулся, застарелый друг людей, плешивый монголоид, и бесцеремонно говорит:

— Да как же так? Ты как играешь, помесь чучела с футболом? Ты же съел кларнет! Ты должен архипомереть, а не играть. Тебе ж там все разорвало! — Да? — удивляется ужасно Цокотухов. — А я думал: ежели душой, то все равно, куда засунуть. Лишь бы к ней, к душе, поближе. — Ты анатомию учил? — а это уж другие тоже начинают, от ума большого начинают, у нас самый умный, как известно, образованный народ. — Нет, — отвечает Цокотухов, а в натуре-то играет разные мотивы, сукин сын. — Слух у меня. Ведь я ж пока учусь. А вот — такая анатомия… Не знал.

И он опять им заиграл. И ничего — порвало у него там все, что есть, внутри, кишки наружу. А предупреждали!..

Как в цирке

Вот у Цокотухова все внутри разорвало, и стал он очень сильный.

То есть стало ему казаться, что он очень-очень сильный, ну, такой прямо сильный, что прямо сладу никакого с этой силой нет: вот что хочешь разобьет, что хочешь сдвинет, что хочешь отнесет, поднимет, завернет — в рулончик или в крендель-вензель-сикось-накось, никаких теперь проблем.

Стал Цокотухов самый-самый сильный на Земле, и в Солнечной системе, и в ближайшем рукаве Галактики, и во всей Галактике, и в ближнем сверхскоплении галактик, и в Метагалактике, и во всех вселенных сразу, со всеми их белыми и черными дырами и жуть как высокоразвитыми цивилизациями, которых нет нигде.

Могуч стал Цокотухов — в любом смысле, как ты там ни посмотри.

Вот идет он вечером по улице и видит: строят дом. То есть строить-то, конечно, строят, а ни хрена не строят — кран намертво стоит. Не то заржавел, пока годами тут лежал, не то раскурочили, покуда собирали. И народу нет. Оно понятно: если кран стоит, откуда же народ, народ-то нынче трудовой, ему на технику плевать. Цокотухов очень даже возмутился и стал эти всякие бетонные панели сам наверх таскать, не потому, что сила есть — ума не надо, а потому, что дом решил достроить. Для кого старался — не известно, самому здесь все рано не жить, да ведь ему: что строить, что ломать…

Ну, никаких проблем у человека! Сильный очень. Тут люди, значит, увидали — и бегут. Со всех сторон бегут: и зрители, и те, кто должен строить, и сорок пять дежурных постовых.

Вот прибежали, смотрят, как там Цокотухов наверху шурует, и кричат:

— Эй, ты чего? Не видишь разве — дом шатается, не сделали еще?! — Ага, — согласен Цокотухов, — вот и строю, чтобы не шатался. — Да ты, поди, дурак совсем! — кричат ему со всех сторон. — Куда же ты один? Тут кран не может, а ты — сам… Раздавит! Уходи! — Да? — удивляется могучий Цокотухов, вечная манера у него. — Х-м… Как же так? Таскал, таскал… А вот — раздавит… Не подумал.

Ну, забросил он еще пять-шесть панелей на двенадцатый этаж. И ничего — как муху, раздавило.

А предупреждали!..

Бракорасположенный

Как раздавило Цокотухова, стал он очень влюбчивый.

Всех баб, которых видел, стал любить: и платонически, и в письмах, и на пляже, и в кровати, и в подъезде, и в подземном переходе, и у Мавзолея, и в такси, и в учреждениях, и даже через объявления в газете.

Потрясающе любил.

Тут встретился нечаянно с одной и так уж полюбил, что спасу нет: жениться надо, а то неудобно. Честный был. С мечтами.

Вот приводит Цокотухов в ЗАГС невесту — бабу мощную, веселую: она толкала штангу и бежала по-пластунски марафон, всегда на время или на спор — побеждала. Цокотухов ее просто обожал. Тут увидели все и стали удивляться, головой крутили да невесту щупали с опаской, а потом давай кричать:

— Какая же ты жопа, Цокотухов! Ты кого себе нашел? Она ж тебя заест — вон тумба! И затихнешь навсегда. — Да? — удивляется влюбленный Цокотухов. — Я — то думал: я ее очаровал. Хозяин в доме, мир в семье. Я ведь не пробовал еще… А вот — заест… Чудно! И обженился Цокотухов, пятерых детей завел, собаку и герань на подоконнике, на трех работах день и ночь ишачил, скарб особенный в дому держал.

И ничего — затих, она его заела.

А предупреждали!..


ПРИЛОЖЕНИЕТак говорил Цокотухов

Вот затих Цокотухов, заездился — и в момент у него зачесался язык. Спит ли, ест ли, книжку ли читает, вкалывает ли или что еще, а непременно — скажет. И балдеет, сам не свой. Ну, например.

Настало время говорить. Вот так поговорим, потреплемся — времечко-то незаметно и пройдет. Важно хотеть иметь, когда дают…

Одетая женщина может быть и голой, а голая — одетой. Поэтому — какая разница?

Взрослые люди стесняются и потому называют вещи бесстыдными именами. Бедные вещи!..Раздавишь таракана — он и дохнет.

Вожди нужны, чтоб все друг у друга под ногами путались толково.

Учи человека, не учи, а все равно: хоть раз в жизни — да пропоносит.

Тщета — это хорошо. Нацеливает на другое…

Инопланетян — нет! Будь они, сказал бы разве, что их нет?

Есть горы высокие и есть не очень… Вспоминать об этом перед смертью можно. Но зачем?

Пресмыкаться может каждый. Но вот вымереть, как динозавры!..

Малаховка — не Австралия, но туда тоже надо ехать.

Может, какие-то люди и произошли от обезьяны. Но лично у меня папа с мамой всегда были коммунисты.

Если закрыть все электростанции, сколько сэкономим электроэнергии!

Книги дорожают, потому что авторы мельчают. Закон сохраненья справедлив и тут.

О, господи, хорошая могла бы быть страна, не стань она Россией!..

Талант — как клоп: укусит — долго будешь чесаться; раздавишь — такая вонь пойдет!.. Пусть лучше ползает.

Рубль — не деньги. Рубль — это сто маленьких копеек. Говорят, жизнь дорожает. Но что-то никто не отказывает себе в этом дорогом удовольствии!..Онанизм от зубной боли, кажется, не избавляет.

Должен сказать: стесняются, пока одеты. Потом чувствуют себя просто голыми людьми.

Зимой хорошо: и плевок, замерзая, не портит природу!

Дураком быть не стыдно. Стыдно казаться…

Депутат — это петух, который несет золотые яйца.

Все большевики болеют одной неизлечимой болезнью — ленингитом. Открытие, за которое и Нобелевскую не стыдно получить.

В Москве цунами совершенно не бывает. А ведь порт пяти морей!

Стоять в очереди довольно интересно. Ибо вот — парадокс: ты стоишь, а она движется…

Дефлорация девушек сопряжена с известным неудобством — слово трудное, к тому же и не наше.

У всякой демократии есть предел, за которым наступает прославление этой демократии.

Если пришел в оперу, самому петь в зале неприлично. Бывают в жизни озаренья!..

Спортивный век недолог. Вот почему так быстро бегают спортсмены.

Ночь ли, день ли, а жить надо, пока не помрешь.

Самому умное сказать — не сложно. Но услышать от других — проблема.

Всенародные святыни нужно время от времени бережно топтать. Тогда, слегка испачканные, но целые, они обретут ореол нетленных. Говорят, будто нынче каждый четвертый на Земле — китаец. Отчего ж у нас столько лиц кавказской национальности?

Демократия по-русски — это когда ты воруешь, а те, у кого своровал, радуются, что ты их не убил.

Почему китайцы до сих пор не чемпионы мира по футболу? Вероятно, только потому, что их ни разу не напутствовал Патриарх Российский. А ведь мог бы!..

Никто не спорит: Москва город большой. Но что проку от этого городам поменьше?

Молитвой геморрой никак не устранишь. Обидно за молитву.

Да, нам надо всех любить. Но — очень избирательно.

И пигмеи могут всем показывать язык. По-пигмейски…

Так, бывало, говорил в народе Цокотухов, всем подряд надоедая. Исключительно достал людей. А были разные…

И вот однажды захотел опять чего-то там сказать, но в лоб — как дали! Чтобы умного не корчил, а то ведь такое наблюдать — врагу не пожелаешь.

Через месяц только оклемался.

И ничего — всю память начисто отшибло, разучился говорить, хотя и умный. А предупреждали!..

— Це-ка-ту-хоу, — представляется теперь он. А порой и этого не помнит.

И тогда:

— Це-ка, це-ка…

Зацикливает его, значит.

И все понимают: хорошей живет жизнью человек, полезной для людей. И многое прощают, что б он там еще ни говорил. А он и сам не знает, может ли еще…

И — ничего…