"Повести" - читать интересную книгу автора (Тендряков Владимир Федорович)16Игорь выкричался и потух, отвернулся от Генки – руки в карманах, взлохмаченная голова втянута в плечи, одна нога нервно подергивается. Генка, сведя белесые брови, уже без улыбки, хмуро глядел Игорю в затылок. Юлечка, не спускавшая с Генки блестящих глаз, снова выдохнула: – Н-ну, как-кой, ты… опасный! И Генка вскипел: – Думали, барашек безобидный, хоть стриги, хоть на куски режь – снесу! Я вам не Сократ Онучин! – Старик!… За что?… Генка досадливо повел на Сократа плечом: – Тебя всего грязью обложили – отряхнешься да песенку проблеешь. – Он взбесился, фратеры! Сократ, прижимая к животу гитару, подавленно оглядывался. – Что я ему плохого сделал, фратеры? Игорь Проухов изучал землю и подергивал коленом. Напружиненно поднялась Натка – вскинутая голова, покатые плечи. – С меня хватит. Я пошла. И Генка рванулся к ней: – Нет, стой! Не уйдешь! Она надменно повела подбородком в его сторону: – Силой удержишь? – И силой! – Ну попробуй. – Бежишь! Боишься! Знаешь, о чем рассказывать буду? Натка ужаленно развернулась: – Не смей! – Ха-ха! Я же трус, не посмею – побоюсь. – Генка, не надо. – Ха-ха! Мне хочется – и что ты тут сделаешь?! – Генка, я прошу… – Ага, просишь, а раньше?… Раньше-то пинала – трус, размазня! – Прошу, слышишь? – А ты на колени встань – может пожалею. – Совсем свихнулся! – Да! Да! Свихнулся! Но не сейчас, чуть раньше, когда ты меня. Ты! Хуже всех! Злей всех! Бсех обидней! – Очнись, сумасшедший! – Очнулся! Всю жизнь как во сне прожил – дружил, любил, уважал. Теперь очнулся!… Слушайте… Ничего особенного – картина с натуры, моментальный снимочек… – Не-го-дяй! – Негодяй. Да. Особенно перед тобой. Я же почти два года в твою сторону дышать боялся. Если ты в классе появлялась, я еще не видел тебя, а уже вздрагивал. Негодяй и трус – верно! Даже когда издали на тебя глядел, от страха обмирал, но глядел, глядел… Как ты голову склоня-ешь, как ты плечом поведешь… Я, негодяй, смел думать, что лучше ничего, чище ничего на всём, на всём свете! И ты меня, негодяя, мордой за это, мордой! И вправду, чего тебе жалеть меня. – Гена-а…– дрогнувшим голосом. Натка вдруг вся обмякла, словно из нее вынули пружину. – Пошли отсюда. Слышишь, вместе… Хватит, Гена. – Ага, будь послушненьким, чтоб потом снова всем: трус, жалок, хоть в какой узелок свяжу… Нет, Натка, теперь не обманешь, ты с головой себя выдала. Красивая, а душа-то змеиная! Как раньше любил, так теперь ненавижу! И лицо твое и тело твое, которое ты мне… – За-мол-чи!!! – Злись! Злись! Кричи. Мне даже поиграть с тобой хочется… в кошки-мышки. Ну, не буду играть, лучше сразу… Слушайте: это недавно было, после экзаменов по математике… – Прошу же! Прошу! – …Пошел я на реку, и, конечно, я, негодяй, шел по бережку и думал… о ней. Я же всегда о ней думал, каждую минуту, как проснусь, так и думаю, думаю, раскисаю… Значит, иду и думаю. И вдруг… – Последний раз, Генка! Пожалеешь! – Смотрите, снова напугать хочет. Как страшно!… И вдруг вижу в воде у самого бережка – она… – Рассказывай! Рассказывай! Весели! Давай! – закричала Натка, и ее крик отозвался где-то в глубине ночи смятенно-суматошным «вай! вай! вай!». – Купается… Из воды только плечи и голова. Меня-то она раньше заметила – смеется… – Давай! Давай! Не стесняйся! Вай! вай! айся! – отозвалась ночь. – Я же не ждал, я только думал о ней. А потом – я трус… Встал я столбом и рот раскрыл как дурак – ни туда ни сюда, «здравствуй» сказать не могу… – О-о-о! – застонала Натка. – А она знай себе смеется: уходи, говорит, я голая… Натка всхлипнула и схватилась руками за горло – изломанные брови, растянутый гримасой рот, преобразившаяся разом, судорожно-некрасивая. – Голая… Это она-то, на которую издалека взглянуть страшно. Уходи!… Кто другой – не трус, не жалкий слюнтяй – может, ближе бы подошел, тары-бары, стал бы заигрывать. А я не мог. И как тут не послушаться – уходи. На улице издалека вижу – вся улица сразу меняется. И я… я задом, задом да за кусты. Там, за кустами, встал, дух перевел и честно отвернулся, чтоб нечаянно как-нибудь, чтоб, значит, взглядом нехорошим… Но уши-то не заткнешь, слышу – вода заплеска-лась, трава зашуршала, значит, вышла из воды… И рядом же, пять шагов до кустика. Она! И холодно мне и жарко… Натка медленно опустила от горла руку, низко-низко склонила голову – плечи обвалились, спина сгорбилась. – Шевелилась она, шевелилась за кустом, и вот… вот слышу: «Оглянись!» Да-а… Натка горбилась и каменела, лица не видно, только гладко расчесанные на пробор волосы. – Да-а… Я оглянулся. Я думал, что она уже оделась… А она… Она как есть… Я и в одежде-то на нее… А, черт! Об одном талдычу – ясно же!… Она вся передо мной, даже волосы назад откинула. И небо синее-синее, и вода в реке черная-черная, и кусты, и трава, и солнце… Она, мокрая, белая, – ослепнуть! Плечи разведены, и все распахнуто – любуйся! И зубов полон рот, смеется, спрашивает: «Хорошая?» – Мразь! – дыханием сквозь зубы. – Сейчас, может быть. Сейчас! Но не был мразью! Нет! Глядел. Конечно, глядел! И захотел бы, да не смог глаз оторвать. И шевельнуться не мог. И оглох. И ослеп совсем… Солнце тебя всю, до самых тайных складочек… Горишь вся сильней солнца, босые ноги на траве, руки вниз броше-ны, платье скомканное рядом, и улыбаешься… зубы… «Хватит. Уходи». То есть хорошего понем-ножку… И я послушался. А мог ли?… Тебя!… Тебя не послушаться, когда ты такая. Мог ли!… А теперь-то понимаю – ты хотела, чтоб не послушался. Хотела, теперь-то знаю. – Мразь! Недоумок! – Опять ошибочка. Тогда – да, недоумок, тогда, не сейчас. Сейчас поумнел, все понял, когда ты меня трусом да еще жалким назвала. Мог ли я думать, что ты не богиня, нет… Ты просто самка, которая ждет, чтоб на неё кинулись… Натка натужно распрямилась – лицо каменное, брови в изломе. Вместо нее откликнулась Юля Студёнцева: – Господи! Как-кой ты безобразный, Генка! – В голосе брезгливый ужас. – По-самочьи обиделась, свела сейчас счеты: трус, мол, а почему – не скажу… Это не безобразно? Ну так мне-то зачем в долгу оставаться? Да и в самом деле теперь себя кретином считаю: такой случай, дурак, упустил!… До сих пор в. глазах стоишь… Груди у тебя в стороны торчат, а какие бедра! И Натка вырвалась из окаменелости, большая, гибкая, метнулась на Генку, вцепилась ногтями, крашенными к выпускному празднику, в лицо. – Подлец! Подлец! Подлец!!! Голова Генки моталась из стороны в сторону. Наконец он перехватил руки, секунду сжимал их, дико таращась в Натканы брови, на его щеках и переносье проступали темные полосы – следы ногтей. – Тьфу! Натка плюнула в его исцарапанное лицо. Генка с силой толкнул ее на скамью. Испуганно взвизгнула подмятая Вера Жерих. Задев плечом не успевшего откачнуться Игоря, Генка кинулся к обрыву. С откоса из темноты долго был слышен бестолковый шум суматошных шагов. Плотная, плоская ночь – как стена, как конец всего мира. Ночь пахла речной илистой сыростью. |
||
|