"Смерть дня" - читать интересную книгу автора (Райх Кэтти)

2

Я жила на юге всю свою сознательную жизнь. Мне никогда не бывает слишком жарко. Я люблю августовский пляж, платье на бретельках, потолочные вентиляторы, запах влажных детских волос, жужжание бьющихся об оконное стекло жуков. Однако лето и школьные каникулы я проводила в Квебеке. Во время академического года я почти каждый месяц улетаю из Шарлотта, что в Северной Каролине, где работаю на кафедре антропологии в университете, в Монреаль, трудиться в лаборатории судебной медицины. Это примерно две тысячи километров. На север.

Глубокой зимой я часто подготавливаю себя перед выходом из самолета. "Будет холодно, – напоминаю я себе. – Но ты оденешься потеплее и будешь готова ко всему". Да. Буду готова. Но происходит все наоборот. Первый пугающий глоток воздуха при выходе из аэропорта всегда выводит меня из равновесия.

В шесть утра десятого марта термометр показывал два градуса по Фаренгейту. Минус семнадцать по Цельсию. Я надела все, что могла. Теплое белье, джинсы, два свитера, походные ботинки и шерстяные носки. В последние положила блестящие изолированные утеплители, разработанные специально для улучшения самочувствия астронавтов на Плутоне. То же дерзкое сражение с погодой, что и вчера. Наверное, мне будет так же тепло.

Когда просигналил Ламанш, я застегнула куртку, надела перчатки и лыжную шапочку и вышла из коридора. Хоть я и не испытывала восторга по поводу предстоящей работы, заставлять его ждать тоже не хотелось. К тому же мне стало ужасно жарко.

Я ожидала увидеть темный седан, но Ламанш помахал мне из так называемого практичного спортивного автомобиля. Четырехколесный, ярко-красный, с гоночными полосками.

– Красивая машинка, – похвалила я, залезая внутрь.

– Merci.

Он кивнул на подставку посредине. Там стояли две пластиковые чашки и пакет "Данкин донатс". Вот черт. Я бы лучше съела яблоко.

По пути к Сен-Жовиту Ламанш описал ситуацию. Я узнала немногим больше, чем уже слышала в три часа ночи. Сосед через дорогу увидел, как хозяева заходят домой в девять вечера. Через пару минут соседи ушли к друзьям в гости и задержались там допоздна. Когда возвращались примерно в два, заметили внизу по дороге отсвет, а затем пылающий дом. Другая соседка вроде бы слышала взрыв ближе к полуночи, но не стала проверять, в чем дело, и легла спать. Район отдаленный и малонаселенный. Пожарная команда приехала в полтретьего и вызвала помощь сразу, как только увидела, с чем придется иметь дело. Две команды сумели погасить пламя только через три часа. Ламанш говорил со следователем в пять сорок пять. Тот подтвердил только две смерти, но будет больше. В некоторых помещениях еще слишком жарко или слишком опасно для поисков. Подозревается поджог.

Мы ехали в предрассветной тьме на север, к подножию Лаврентийских гор. Ламанш мало говорил, что меня вполне устраивало. Я не жаворонок. Зато этот аудионаркоман вставлял в магнитолу кассету за кассетой. Классика, поп, даже вестерн-кантри, все переработано под легкую музыку. Возможно, она должна успокаивать, вроде мелодий, играющих в лифтах и комнатах ожидания. У меня же подобные звуки вызывают только нервную дрожь.

– Далеко до Сен-Жовита?

Я взяла двойной шоколад с медовой глазурью.

– Около двух часов. Он в двадцати пяти километрах со стороны Мон-Тремблана. Ты когда-нибудь каталась на лыжах?

Он надел длинную, до колен, куртку защитного цвета с отороченным мехом капюшоном. Сбоку я видела только кончик его носа.

– Ага. Очень понравилось.

Я чуть не заработала обморожение на Мон-Тремблане. Я тогда в первый раз каталась на лыжах в Квебеке и оделась как для гор Блю-Ридж. Ветер на вершине мог при желании превратить жидкость в водород.

– Как все прошло в Мемфремагоге?

– Могила оказалась не там, где мы предполагали, но разве это новость? Монахиню просто эксгумировали и перезахоронили в 1911 году. Странно, но никаких записей не осталось.

Очень странно, подумала я, потягивая тепловатый кофе. Альбом Спрингстина. "Рожденный в США". Я попыталась отвлечься.

– Но мы ее все же нашли. Сегодня в лабораторию привезут останки.

– Нехорошо получилось с пожаром. Знаю, ты рассчитывала на свободную неделю, чтобы заняться анализом.

В Квебеке зимы для судебных антропологов длятся вечность. Температура редко поднимается выше нуля. Реки и озера застывают, земля превращается в камень, везде лежит снег. Жуки исчезают, многие пожиратели падали уходят под землю. И как итог – тела не гниют на открытом воздухе. Утопленников не вытаскивают из реки Святого Лаврентия. Люди зарываются в норы. Охотники, туристы, любители пикников больше не бродят по лесам и полям, а мертвецы предыдущего сезона останутся ненайденными, пока весна не растопит снег. Моих случаев, неопознанных трупов, становится все меньше и меньше с ноября по апрель.

Исключение – пожары. В холодные месяцы их количество возрастает. Большинство обгоревших мертвецов поступает в одонтологию, и идентифицируется по зубам. Адрес и хозяин дома обычно известны, поэтому легко найти для сравнения документы. Моя помощь требуется, когда появляются обуглившиеся незнакомцы.

Или в тяжелых случаях. Ламанш прав. Я рассчитывала на свободный график и вовсе не хотела ехать в Сен-Жовит.

– Может, мне не надо будет делать анализы. – Тысяча и одна струна затянула: "Я на вершине мира". – Может, у них есть документы на семью.

– Может.

Мы добрались до Сен-Жовита меньше чем за два часа. Взошло солнце и окрасило город в ледяные рассветные тона. Мы повернули на запад, на извилистую вторую дорогу. Почти сразу же нам навстречу попались два грузовика с безбортовыми платформами. Один вез потрепанную серую "хонду", другой – "плимут-вояджер".

– Похоже, машины реквизировали, – сказал Ламанш.

Я следила, как грузовики исчезают в зеркале заднего вида. В одном из автомобилей были детские коляски на заднем сиденье и желтая улыбающаяся рожица на бампере. Я представила за окошком ребенка, который дразнил мир, высунув язык и заткнув пальцами уши. "Безумные глаза" – так мы с сестрой их называли. Возможно, сейчас ребенок лежит в комнате наверху, обугленный до неузнаваемости.

Через несколько минут мы увидели то, что и ожидали. Полицейские машины, пожарные, служебные автомобили, передвижные станции прессы, "скорая помощь" и обыкновенные машины выстраивались вдоль дома и стекались с обеих сторон длинной гравийной подъездной дороги.

Репортеры сбились в кучки, одни разговаривали, другие устанавливали оборудование. Некоторые сидели в машинах и грелись в ожидании информации. Благодаря морозу и раннему часу зевак собралось удивительно немного. Время от времени проезжал автомобиль, потом медленно сдавал назад – посмотреть, что случилось. Любопытные, снующие туда-сюда. Скоро их станет намного больше.

Ламанш включил поворотник и въехал на дорожку к дому, где нам уже махал полицейский в форме. Последний носил оливкового цвета куртку с воротником из черного меха, темно-оливковый шарф и оливковую шапку с завязанными вверху "ушами". Лицо покраснело, точно малина, изо рта вырывалось облако пара. Я собиралась сказать ему, чтобы опустил "уши", тут же вспомнила маму и передумала. Он большой мальчик. Если отвалятся мочки, сам будет виноват.

Ламанш махнул своим жетоном, и охранник впустил нас, показав, что мы можем парковаться за синим грузовиком, который доставлял специалистов на место преступления. На нем виднелась жирная черная надпись – "Section d’Identite Jidiciaire"[12]. Команда по восстановлению места преступления уже здесь. Ребята по поджогам, я думаю, тоже.

Мы с Ламаншем надели шапки и перчатки и выбрались наружу. Небо уже стало лазурным, солнечный свет заставлял забыть о вчерашнем снегопаде. Воздух настолько прозрачный, что кажется кристальным, резко и четко выделяя все вокруг. Автомобили, здания, деревья и столбы отбрасывают на снежную землю длинные черные тени, строго очерченные, как образы в сверхконтрастном фильме.

Я огляделась. Почерневшие остатки дома, нетронутый гараж и небольшой сарай располагались в конце подъездной дороги. Все выполнено в дешевом альпийском стиле. Тропинки образуют в снегу треугольник, соединяющий все три здания. Остатки дома окружали сосны, ветви от тяжести снега пригибались к земле. Белка резво поскакала по суку, потом вернулась на безопасный ствол. Потревоженные сугробы снега водопадами посыпались вниз, нарушая ровную белую поверхность.

У дома была наполовину сохранившаяся, но теперь почерневшая и укутанная льдом крыша с крутыми скатами из красно-оранжевой черепицы. Часть внешней поверхности, не тронутая огнем, покрыта обшивкой кремового цвета. Окна зияют пустотой, стекла разбиты, бирюзовая отделка сгорела или потемнела от копоти.

Левая половина дома обуглилась, задняя часть разрушена больше всего. На дальней стороне виднеются черные балки там, где когда-то крыша соединялась со стенами. Откуда-то сзади все еще поднимаются струйки дыма.

Передняя часть пострадала меньше. Деревянное крыльцо ведет в дом, маленькие балкончики выступают из верхних окон. Крыльцо и балкончики сделаны из розовых балясин, закругленных кверху, с отверстиями в виде сердца через равные промежутки.

Я оглянулась. Через дорогу стоял такой же швейцарский домик, окрашенный в красные и синие цвета. Перед ним, скрестив на груди руки и засунув ладони под мышки, застыли мужчина и женщина. Они безмолвно наблюдали, щурясь в утреннем свете, – угрюмые лица под одинаковыми оранжевыми охотничьими шапками. Соседи, сообщившие о пожаре. Я оглядела дорогу. Больше поблизости ни одного дома. Кто бы там ни услышал глухой взрыв, У него, должно быть, очень хороший слух.

Мы с Ламаншем двинулись к дому. Миновали десяток ярких пожарных в желтых костюмах, красных касках, синих форменных ремнях и черных резиновых ботинках. У некоторых на поясах болтались кислородные баки. Многие, похоже, сворачивали оборудование.

Мы подошли к полицейскому в форме, стоявшему у крыльца. Как и полицейский у дороги, он был служащим безопасности Квебека, возможно, с участка в Сен-Жовите или ближайшем городе. Провинциальная полиция Квебека обслуживает всю территорию от острова Монреаль, за исключением городов, которые в состоянии содержать собственную полицию. Сен-Жовит для этого слишком мал, так что либо начальник пожарной станции, либо соседи вызвали службу безопасности Квебека. Те, в свою очередь, позвонили специалистам по поджогам из нашей лаборатории. Отдел по пожарам и взрывчатым веществам. Я гадала, кто решил вызвать следователя. Сколько жертв мы обнаружим? В каком они будут состоянии? Явно в плохом. Сердце тревожно забилось.

Ламанш снова протянул жетон, полицейский рассмотрел его.

– Un instant, Docteur, s’il vous plait[13], – проговорил коп, подняв руку в перчатке.

Позвал одного из пожарных, сказал ему что-то и указал на голову Ламанша. Через секунду мы получили каски и маски. Первые надели, последние повесили на руку.

– Attention![14] – крикнул полицейский.

Потом отошел в сторону, пропуская нас. О да. Я буду осторожной.

Передняя дверь распахнута настежь. Когда мы переступили порог и оказались вне солнечного света, температура упала градусов на двадцать. Воздух внутри пах сыростью, горелым деревом, расплавившимся пластиком и материей. Все покрывала темная липкая сажа.

На второй этаж вела лестница, слева и справа зияло пустотой то, что когда-то было гостиной и столовой. Остатки кухни располагались сзади.

Я и раньше бывала на пожарищах, но мало видела настолько разгромленные здания. Повсюду обуглившиеся доски, словно обломки кораблекрушения. Они перекрещивались на замысловатом стуле и каркасе дивана, прислонялись к лестнице, подпирали стенки и двери. Остатки мебели лежали черными грудами. Со стен и потолка свисали провода, трубы изгибались внутрь. Оконные рамы, лестничные перила, подоконники – все заткано черным ледяным кружевом.

Дом кишел людьми в касках, они разговаривали, что-то замеряли, фотографировали и записывали на камеру, собирали улики, царапали в блокнотах. Я узнала двух специалистов по поджогам из нашей лаборатории. Они держали измерительную ленту, один сидел на корточках в заданном месте, другой разматывал ленту, записывая данные каждые несколько метров.

Ламанш заметил члена следственной команды и начал пробиваться к нему. Я последовала за начальником, осторожно пробираясь между перекрученными металлическими стеллажами, разбитым стеклом и чем-то по виду напоминавшим скомканный красный спальный мешок, чье содержимое изверглось на поверхность, точно лава.

Следователь оказался очень толстым и очень красным. Он слегка выпрямился, когда увидел нас, выдохнул облачко пара, выпятил нижнюю губу и обвел вывернутой наизнанку перчаткой окружающую нас разруху.

– Значит, господин Юбер, два трупа?

Ламанш и Юбер представляли две противоположности по телосложению, как контрастные оттенки в палитре. Патолог – высокий и поджарый, с вытянутым лицом, напоминавшим морду ищейки. Следователь – круглый во всех смыслах слова. Я видела Юбера в горизонтали, а Ламанша в вертикали.

Юбер кивнул, и три подбородка заволновались над шарфом.

– Наверху.

– Еще кто-нибудь?

– Пока нет, но мы еще не закончили нижний уровень. Пожар был гораздо сильнее в задней части дома. Возможно, что-то взорвалось в комнате рядом с кухней. Там выгорело все, пол провалился вниз.

– Видели тела?

– Нет еще. Жду допуска наверх. Начальник пожарной команды хочет убедиться, что там безопасно.

Я разделяла опасения начальника.

Мы молча стояли, разглядывая пожарище. Прошло время. Я шевелила пальцами рук и ног, пытаясь прогнать холод. Наконец по лестнице спустились трое пожарных. Они были в касках и защитных масках и выглядели так, будто искали химическое оружие.

– Все нормально, – объявил последний пожарный, расстегивая и снимая маску. – Теперь можете подниматься. Только смотрите, куда ступаете, и не снимайте каски. Чертов потолок может обрушиться. Пол в порядке.

Пожарный пошел к двери, потом обернулся:

– Они в комнате слева.

Мы с Юбером и Ламаншем осторожно поднялись наверх, под ногами скрипели осколки стекла и обугленных камней. У меня уже образовался ледяной ком в животе и появилось ощущение пустоты в груди. Несмотря на свою профессию, я так и не могу привыкнуть к виду насильственной смерти.

Наверху одна дверь вела налево, другая – направо, прямо находилась ванная. Хотя по сравнению с первым этажом дыма было много, вещи здесь остались почти нетронутыми.

Слева в дверном проеме виднелись стул, шкаф и край двухъярусной кровати. На последней – ноги. Мы с Ламаншем зашли в комнату слева, Юбер завернул в правую дверь.

Задняя стена обгорела наполовину, кое-где в цветастых обоях зияли мелкие дыры. Балки превратились в черный уголь, поверхность стала грубой и пузырчатой, как кожа крокодила. "Аллигаторная" – напишут специалисты по пожарам. Обугленные и замерзшие обломки под ногами, все покрыто сажей.

Ламанш медленно огляделся, потом вытащил из кармана крошечный диктофон. Назвал дату, время и место и начал описывать жертв.

Тела лежат на двухъярусных кроватях, которые стоят углом в дальнем конце комнаты, между ними умещается маленький столик. Странно, но оба человека полностью одеты, хотя дым и сажа скрывают покрой и половые различия. Жертва у задней стены носила теннисные туфли, тот, что у боковой стены, умер в носках. Я заметила, что один спортивный носок наполовину свалился, обнажив обугленную лодыжку. Кончик носка нелепо свисал с пальцев. Обе жертвы – взрослые люди. Один, кажется, более крепкий, чем второй.

– Жертва номер один, – продолжал Ламанш.

Я заставила себя взглянуть поближе. Жертва номер один высоко подняла руки, будто приготовившись к удару. Поза кулачного бойца. Огонь, взобравшийся по задней стене, был недостаточно жарким, или ему не хватило времени, чтобы уничтожить всю плоть: он опалил верхние конечности и привел к сокращению мышц. Ниже локтя руки тонкие как палки. Куски обожженных тканей собрались на костях. Ладони превратились в черные обрубки.

Лицо напоминало мне мумию Рамзеса. Губы сгорели полностью, открыв зубы с темной потрескавшейся эмалью. Один резец покрыт золотом. Нос обгорел и провалился, ноздри направлены вверх, как у летучей мыши. Виднелись мышечные волокна, окружавшие глазницы и тянувшиеся вдоль скул и нижней челюсти, как линия, нарисованная в учебнике анатомии. В каждой впадине по сморщенному и высохшему глазному яблоку. Волос нет.

Жертва номер два все же пострадала не так сильно. В некоторых местах кожа обуглилась и растрескалась, но в основном просто закоптилась. Тоненькие белые линии расходились от уголков глаз, кожа с внутренней стороны ушей и под мочками осталась бледной. Волосы превратились в кудрявую шапку. Одна рука лежит вдоль тела, вторая протянута в сторону, будто в попытке найти партнера уже после смерти. От вытянутой руки осталась лишь черная костлявая клешня.

Ламанш продолжал монотонно и мрачно описывать комнату и ее безжизненных владельцев. Я слушала вполуха, обрадованная, что мои услуги не понадобятся. Или понадобятся? Здесь должны быть дети. Где они? Через открытое окно лился солнечный свет, виднелись сосны, блестел белый снег. Снаружи жизнь шла своим чередом.

Мои размышления прервала тишина. Ламанш прекратил диктовать и сменил шерстяные перчатки на латексные. Он начал обследовать жертву номер два: поднял веки, изучил содержимое носа и рта. Потом повернул тело к стене и поднял затылок.

Внешний слой кожи потрескался, края загибаются назад. Отшелушившийся эпидермис полупрозрачный, как тонкая пленка в яйце. Под ним проглядывали ярко-красные ткани с белыми вкраплениями там, где соприкасались с мятыми простынями. Ламанш прижал палец в перчатке к задней мышце, на алой плоти появилось белое пятно.

Юбер присоединился к нам, когда Ламанш возвращал тело в прежнее положение. Мы оба вопросительно взглянули на него.

– Пусто.

Мы с Ламаншем переглянулись.

– Там две кроватки. Наверно, детская. Соседи говорят, в Доме жили двое малышей. – Он тяжело дышал. – Близнецы. Их там нет.

Юбер достал платок и вытер обветренное лицо. Пот и арктический воздух – не самая лучшая комбинация.

– Нашли что-нибудь?

– Конечно, потребуется полное вскрытие, – ответил Ламанш своим меланхоличным басом. – Но я уже могу сказать, что, когда начался пожар, люди были живы. По крайней мере вон тот.

Он показал на тело номер два.

– Мне нужно еще минут тридцать, потом можете их забирать.

Юбер кивнул и пошел к своей команде.

Ламанш направился к первому телу, потом вернулся ко второму. Я молча наблюдала за ним, отогревая заледеневшие пальцы дыханием. Наконец он закончил. Мне не пришлось спрашивать.

– Дым, – сказал Ламанш. – Вокруг ноздрей, в носу и воздушных пазухах.

Патологоанатом посмотрел на меня.

– Они еще дышали во время пожара.

– Да. Еще что-нибудь?

– Мертвенная бледность. Вишнево-красный цвет. Угарный газ в крови.

– И...

– Трупные пятна при надавливании бледнеют и исчезают. Еще не установились. Такое случается только через несколько часов после образования мертвенной бледности.

– Да. – Ламанш посмотрел на часы. – Только девятый час. Этот мог бы жить часов до трех или четырех утра. – Он снял латексные перчатки. – Мог бы, но пожарная бригада приехала в полтретьего, значит, смерть произошла раньше. Трупные пятна слишком разнообразные. Что еще?

Вопрос остался без ответа. Снизу донесся шум, топот по лестнице. В дверях появился пожарный, красный и запыхавшийся:

– Estidecofistabernac!

Я мысленно пролистала свой словарь языка Квебека. Нет такого. Взглянула на Ламанша. Прежде чем тот успел перевести, мужчина продолжил.

– Есть тут кто-нибудь по имени Бреннан? – спросил он Ламанша.

У меня в желудке образовалась пустота.

– У нас тело в подвале. Говорят, нужен этот парень, Бреннан.

– Я Темпе Бреннан.

Мужчина одарил меня долгим взглядом, склонив набок голову и зажав шлем под мышкой. Потом вытер нос тыльной стороной ладони и снова посмотрел на Ламанша.

– Можете спускаться, как только начальник даст добро. И прихватите с собой ложку. Там мало что осталось.