"Убить перевертыша" - читать интересную книгу автора (Рыбин Владимир Алексеевич)

1

Семен увидел этот сверток сразу, как вошел в купе, и уже не мог оторвать от него глаз. Точнее сказать, он вовсе не смотрел на него, но, и не смотря, видел бледно-розовую широкую полоску бумаги, которой была оклеена пачка, так похожая на те, банковские, при виде которых с ним всегда что-то такое делалось, и он забывал обо всем. Пока эта пачка не перекочевывала в его карман.

А сейчас она оттопыривала полу серого пиджака долговязого носатого немца с острым кадыком, который, казалось, вот-вот прорвет сухую кожу на горле. Собеседник этого немца, полненький господинчик тоже пенсионного возраста, широко развалившийся у окна по другую сторону небольшого столика, недовольно посмотрел на Семена, усевшегося в свободное кресло у стеклянной двери купе, но ничего не сказал, и Семен, ожидавший, что его попрут отсюда, уселся поудобнее, вынул из кейса яркий журнал "Der Spiegel" и сделал вид, что занят чтением. Но не до чтения ему сейчас было: все внимание занимала пачка в кармане с такими многообещающими полосками. Неужто баксы?.. А если и другое рыжевье, все равно какими же возами надо ворочать, чтобы так вот запросто таскать фики в карманах? Значит, богатый сундук, значит, когда хватится, не поднимет шухер, подумает, что потерял.

Только вот вопрос: как взять эту пачку? Немец сидит у окна, Семен — у двери, между ними — пустое кресло, руку не протянешь. Значит, надо ждать.

Чего чего, а ждать он умел. Среди московских мышей, то есть карманников, слыл не придурком. Бывало, часами ходил за приглянувшимся лопатником в чужом кармане, ловил момент. И не мылил, то есть не попадался. Правда, давно не тычил, не работал по карманам, занятый куда более доходными делами. Но навык, надеялся, не забыл. А главное — жгло нетерпение при виде таких вот лохов. И тут уж Семен ничего поделать с собой не мог.

Поезд не стучал колесами, будто не по рельсам ехал, а скользил по чистой тарелочке, и тихий разговор немцев ничто не заглушало. Время от времени они поглядывали на Семена — не слышит ли, а потом перешли на английский и заговорили погромче, уверенные, что сосед не поймет. А он рубил и по-английски. Натаскался в языке, когда гонял фарцовку возле «Метрополя» и прочих московских ночлежек для иностранцев. К своему удивлению, обнаружил тогда Семка в самом себе немалые способности к языку. Да еще подельник подначил — Левчиком звали: займись, говорит, языками по-серьезному, скоро, говорит, каждое чужое слово живыми баксами обернется. То ли такой умный был этот Левчик, то ли заранее что-то знал, только попал в точку. Настали времена, когда любой чурка, ботающий по-иностранному, в два счета становился фраером.

У Семена тогда хватило ума послушаться: записался на курсы английского языка. И вот что было удивительно: зубрил английский, а будто заодно и немецкий, который проходил в школе. Один язык помогал лучше понимать и другой. И когда настало предсказанное Левчиком время, Семен сам не заметил, как из чурки превратился в ловкого дельца. Иногда, конечно, баловался и карманами: куда денешься от старой страстишки? Только скоро убедился, что хватать охапками выгоднее, нежели промышлять карманной мелочевкой. Даже по заграницам начал челночить, искать то, что подешевле тут и подороже там, в России.

Сейчас он ехал за мясом. Немец по имени Отто Бауэр, что приезжал в Москву, чуть не задарма предложил. Непонятно почему. То ли эти чокнутые немцы все разом заделались вегетарианцами, то ли мяса у них — завались, и они не знают, куда его девать. Но это их, немецкое дело. А он, Семен, всегда считал смертным грехом не взять то, что плохо лежит.

Сквозь тонкий прищур он все поглядывал на оттопыренную полу серого пиджака. Немец нервничал, елозил на месте, и банковская полоска то и дело высовывалась из кармана. Семен было забеспокоился: не из-за него ли нервничает? Но, прислушавшись к мудреному разговору, понял, что дело не в нем. Немцы вроде бы все время поддакивали друг другу по-немецки: "Ja! Ja! Naturlich!", — а горячились сверх меры.

Разговор шел о политике. Ну, конечно, о чем еще говорить дорогой? Слышались знакомые имена — Сталина, Гитлера, Гесса и незнакомые — Ратцеля, Хаусхофера. И выходило из разговора, что ближайшее окружение Гитлера видело в России не врага, а союзника в борьбе с английскими имперскими устремлениями. Выходило, что Гитлер не боялся Англии, а боялся России, и войной хотел всего лишь принудить ее стать другом-союзником. Странно, конечно, получалось — друг с колуном навстречу, но именно такой вывод напрашивался из разговора.

Невеликим знатоком английского был Семен, чтобы врубиться в заумную дискуссию, но все же понял мудреные рассуждения: если Гитлер хотел разгромить Россию, чтобы сделать ее другом, то англичане после войны принялись в отношении России за то же самое, только без дружеских намерений. А после смерти Сталина они и вовсе охамели, разработали план под названием "Операция «Лиотэ» и принялись без войны разваливать СССР.

Черт бы побрал этих загранцев-засранцев. Все-то у них не по-человечески. В московской малине, когда права качают, и то проще и понятнее…

Впрочем, самому Семену на эту "Операцию «Лиотэ» грех было жаловаться. Он-то своего не упустил, дорвался до больших денег, когда началась толкотня у этой, вдруг оказавшейся бесхозной, копилки под названием СССР.

Задумавшись, Семен едва не упустил момент, когда соседи начали собираться. Поезд бесшумно подкатил к какой-то станции, название которой он не разобрал, и немцы дружно, как солдатики, подскочили. Он встал, пропуская их к двери, качнулся, потер ногу, будто отсидел ее, и аккуратно извлек из кармана желанную пачку. Сразу понял, что это не деньги, но не засовывать же пачку обратно…

В окно он видел, как его соседи прошествовали по перрону, не переставая спорить, размахивать руками. Поезд вскоре и тронулся, порадовав Семена педантичностью немецких железнодорожных расписаний: минута стоянки и — дальше.

На всякий случай он засунул пачку под сиденье: если хватятся, будут спрашивать, то знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Сел к окну, стал смотреть на поля и перелески, на чистые германские дороги и аккуратные краснокирпичные домики. Поезд бежал через равнинную Нижнюю Саксонию коровий рай, где была самая дешевая телятина. Здесь, с малом городке с лягушечьим названием Квакенбрюк, ждал Семена знакомый перекупщик Отто Бауэр, худющий, как дистрофик, но шустрый малый.

Все дело предполагалось провернуть по-немецки педантично — за один день. Затем Семен вызовет рефрижераторы. Еще через пару дней они будут в "лягушечьем городке", а затем поползут обратно, увозя в Россию целое замороженное стадо. Все Бауэр расписал по минутам, против чего Семен не возражал, поскольку усек: время — это деньги. И немалые.

Пришли контролеры, здоровенные мужики, все в черном, как эсэсовцы, с широкими красными ремнями наискось груди, ни слова не говоря, прощелкнули билет и ушли, загремели дверью соседнего купе. Семен подождал немного и достал с пола пачку, разорвал. Банковская полоска оказалась туфтой: в пачке были не деньги, а плотно уложенные бумажки — расписки, квитанции. Словно какой-то пенсионер собирал их для собеса. Семен засунул бумаги обратно в конверт и собрался выкинуть в окно. Но тут напала на него жалость к лоху-немцу — может, и впрямь собирал для своего немецкого собеса, — и он бросил конверт под кресло.

Бросил и почему-то вдруг забеспокоился. Интуиция редко подводила Семена, и он еще в бытность свою "solo dip", как говорят англичане, то есть индивидуальным специалистом по чужим карманам, привык верить предчувствиям. И потому встал и перешел в другой вагон, где пустых купе тоже хватало.

Но и тут не успокоился, сидел как на иголках, прислушивался к шагам в коридоре. И очень обрадовался, когда контролер крикнул ему через стеклянную дверь, что Квакенбрюк сейчас будет и если ему сходить, то надо собираться, чтобы успеть выскочить из вагона, ибо стоянка — полминуты.

Бауэра он увидел еще из окна вагона: встречал, как договорились. Молча, пожали друг другу руки и пошли к «Фольксвагену» неопределенного желто-коричневого цвета, стоявшему на маленькой площадке перед миниатюрным зданием вокзальчика.

— Как доехал? — запоздало спросил Отто, когда уже садились в машину.

— О, кей!

Семен хотел еще сказать что-нибудь по-английски, чтобы дать понять, что он не кто-нибудь, а птица высокого полета, но вдруг осекся: из узких дверей вокзальчика торопливо вышел полицейский, зашарил глазами по площади, по припаркованным автомобилям. У Семена не было сомнений насчет того, кого он ищет, и потому резко нагнулся, крикнул, забыв про свой английский:

— Ехай, что ли!..

Успокоился, лишь когда притормозили на тихой улочке, вдоль которой разноцветным бордюром поблескивал у тротуара сплошной ряд машин. И обругал себя за пустой психоз: ничего ведь не липло к нему. Вывод был только один: отвык от рисковых дел, забурел на непыльной должности.

— Планы такие… — начал Отто. И спохватился: — Или сначала обед?

— Сначала дело, — важно ответил Семен.

— Тогда сразу на ферму. Это недалеко. — И он вдавил газ так, что «Фольксваген» подпрыгнул, как перекормленный бычок.

Маленький городок уже через несколько минут оказался позади. Узкая, но вполне обихоженная дорога с частыми указателями на обочине, с белыми линиями на асфальте вела через кочковатые луга, там и тут пересеченные проволочными изгородями, за которыми важно расхаживали здоровенные коровы.

— Зачем на ферму-то? — спросил Семен.

— Смотреть телят. Как это у вас говорится: товар лицом.

Семен хохотнул.

— Качество телятины я определяю, когда она называется шницелем.

— Будет и шницель. Там, на ферме. Мы за стол, а телят — на бойню. Как придут рефрижераторы, сразу можно будет грузить и ехать. Или ты хочешь погулять тут?

— Дома нагуляюсь.

— Тогда — вперед!

Не прошло и двадцати минут, как машина, свернув с дороги, подъехала к большому краснокирпичному дому, по российским крестьянским представлениям очень даже безбедному. Над высоким крыльцом крупно выделялась резная надпись — "Sieh regen bringt Segen".

Выйдя из машины, Семен уставился на эту надпись, пытаясь перевести. Буквально получалась несуразица: "Смотри движение приносит благодать". Но, поразмыслив, обрадовался: это же, как будто, специально о них предпринимателях-челноках. И звучит вполне по-современному: "Разъезжай и разбогатеешь".

Скрипнула половинка высокой двери, и на крыльцо вышел мужик в сапогах, грубой куртке и узкополой шляпе — как есть крестьянин, только немецкий. И молодая бабенка выглянула, по — возрасту — хозяйская дочка, оглядела Семена оценивающе, как нового бычка.

— Русский бизнесмен, — представил его Отто.

Поздоровались за руку.

— Фриц.

— Марта.

Ну, конечно, если немцы, то обязательно эти имена. Как у русских Иван да Марья. Семену показалось, что молодуха глянула на него обещающе, даже на миг задержала свою руку в его руке, и он пожалел о своем отказе подзадержаться тут да погулять.

— Привез? — спросил хозяин.

Отто развел руками.

— Как договорились. В точности для откорма очередной партии.

Они пошли к машине, открыли багажник, начали выгружать какие-то коробки. А Марта потянула Семена за рукав.

— Пойдемте, я вам дом покажу.

Отвергать такое приглашение он не мог, да и не хотел. Протискиваясь в открытую половинку двери, Семен ощутил боком подвижное бедро Марты и сказал себе, что будет дураком, если не задержится тут.

Дом был, по представлениям Семена, совсем не крестьянских размеров: коридор, гостиная с мягким диваном и сервантом, две спальни, комнаты для детей, большая умывальная комната со стиральной машиной и всем таким прочим. Наверх вела лестница, и там были еще две комнаты и хозяйственные помещения с широкими полками, уставленными разными банками. И еще была лестница — на чердак, огромный, с белыми дощатыми полами, подбитый под крышей толстым пенопластом.

Чтобы угодить Марте, Семен осматривал дом с таким вниманием, будто собирался свататься к молодой хозяйке. Подумал, не уговорить ли ее прямо тут, наверху, пока там, внизу, решаются хозяйственные дела. Но не успел: позвали.

— Посмотри телят, пока их не увезли на бойню, — сказал Отто.

Захотелось отмахнуться: "Зачем мне телята, когда тут такая телка?" Но пришлось согласиться, важно кивнуть, чтобы не потерять марку делового человека.

Дверь в конце коридора вывела их в хозяйственную пристройку, расположенную под той же крышей. В оборудованных поилками стойлах взбрыкивали и взмыкивали десятки телят, крупных, гладких, упитанных.

— Вот они — твои ненаглядные. Как?

— Да по мне хоть… — Семен спохватился, что такое ново-русское наплевательство подмочит его имидж, и с важным видом задал деловой вопрос: — А чего у них уши рваные?

— В ушах были жетоны. Для учета. Перед бойней их сняли…

Отто вдруг поднял голову и насторожился: из-за стен телятника послышались чьи-то голоса, громкие, требовательные. Почти сразу же чмокнула открываемая дверь, и в проеме показалось белое от испуга лицо хозяина.

— Полиция!

Отто кинулся к двери, но навстречу ему, оттеснив в глубь телятника, решительно шагнули двое здоровенных парней. Были они отнюдь не полицейского вида — в джинсах и легких рубашонках с короткими рукавами. И оба они почему-то сразу заинтересовались Семеном.

— Документы, пожалуйста, — вежливо, почти ласково спросил тот, что был в синей безрукавке, протягивая длинную волосатую руку.

— А вы кто? — поинтересовался Семен.

— Эксперт. Экология.

Семен по привычке заартачился:

— А что такое?.. — И осекся, увидев в дверях подлинного полицейского, в форме. Сразу сменил тон, сообразив, что залупаться — себе дороже.

— Я здесь проездом. По делам бизнеса, — сказал он, доставая паспорт и заодно все прочие бумаги, какие у него имелись.

— Приехали покупать мясо?

— Да, а что?

— А то, что этим мясом торговать нельзя.

— Почему?

— Потому что это, — он повел волосатой рукой, охватывая весь телятник, — подлежит уничтожению.

Семен умел соображать быстро и точно. Он поглядел на телят, бодрых и на вид вполне здоровых, повернулся к Отто Бауэру, разжигая себя злобой: "Ну, сука, дефектных хотел сбагрить!" Отто ковырял носком ботинка бетон пола и ни на кого не глядел.

— У телят рваные уши. Знаете почему?

— Знаю. Жетоны были. Учет. Перед отправкой телят на бойню жетоны сняли. А что?

— Учет — это точно. Учет телят, которых нельзя отправлять на бойню.

— Почему нельзя?

— Незнание этого вас отчасти оправдывает. Но усугубляет вину тех, кто собирался продать вам телят.

— Объясните, пожалуйста, — деловито спросил Семен.

— Объясняться будем в полицейском участке.

Беспокойства у Семена не было. Он даже радовался: за товар еще не расплатился, деньги остались при нем. А мясо возьмет у другого перекупщика. Поедет в Хамм, на самую крупную в этих местах бойню, и сторгуется. Такого тут не бывает, чтобы при живом покупателе не нашлось продавца.

Во дворе стоял полицейский «Мерседес» с открытым багажником, и Фриц укладывал в него коробки, те самые, что привез Отто.

— Что в этих коробках? — спросил синерубашечник.

— Не знаю. Может, конфеты? — усмехнулся Семен.

— Да, конфеты. Для телят. "Экспектомикс кленбутероль". Знакомое название?

— Первый раз слышу. — Семен лыбился в открытую. Ясно было, зачем спрашивает: хочет подловить.

— Хорошо, если так. От этих конфет телята прибавляют в весе по полтора килограмма в сутки.

— Прекрасно.

— Прекрасно?! — Синерубашечник удивленно посмотрел на Семена и открыл дверцу: — Садитесь в машину.

Никакой вины за собой Семен не чувствовал и потому не отказывал себе в удовольствии любоваться пейзажами. Правда пейзажи эти он видел не далее как час назад, но смотреть на них все равно нравилось. От аккуратности домиков, разлинеенности дорог и полей, стабильности, разлитой, казалось, в самом воздухе, приходила уверенность, что и у него в конце концов все образуется.

— Что хоть с телятами-то? — спросил он, не отрываясь от созерцания окрестностей. — Объяснили бы.

— Объясню. — Сидевший рядом с ним в «Мерседесе» синерубашечник постучал пальцами по спинке переднего сидения. — Им для быстрого роста вспрыскивали гормональные препараты.

Что-то слышал Семен об этом, да, как обычно, пропустил мимо ушей. Спросил, пожав плечами:

— Ну и что?

— Препараты содержат канцерогенные вещества.

— Только-то? Да эти канцерогенные вещества — вдоль всех дорог. У нас возле дорог коров выгуливают, сено косят.

— Это ваше дело. А у нас запрещено.

— И за такое арестовывают?

— И в тюрьму сажают, — ответил эксперт таким тоном, будто выматерил, так что дальше расспрашивать расхотелось.

В полицейском участке эксперт провел форменное дознание. Составив акт и заставив подписать его, он бросил Семену через стол его документы, сказал сквозь зубы:

— Вы можете убираться.

— А Отто Бауэр?

— Что вам до него?

— У меня с ним бизнес.

— Ему будет не до бизнеса. Ищите другого компаньона.

Был уже вечер, когда он вышел на улицу. Окна вторых этажей золотило закатное солнце. Отойдя по брусчатке тротуара метров сто, Семен оглянулся и вслух с удовольствием выматерил полицейских законников, а заодно и всех немцев оптом.

— Зажрались!.. Такое бы мясо по сходной-то цене в какой-нибудь Архангельск!..

И вспомнил читанное: в Америке гормональные препараты при выкармливании скота — обычное дело. Обругал себя за то, что поздно вспомнил. Вернуться бы да сказать. Но возвращаться не хотелось. Да и знал: педантов немцев ничем не проймешь.

"Заграничная прогулка", как он называл эту свою поездку, затягивалась и усложнялась. Надо было срочно звонить домой, сообщать, чтобы не торопились гнать рефрижераторы. Огляделся, соображая, откуда это можно сделать, и вдруг наметанным глазом засек хвост. Парень в белой кепочке, шагавший следом метрах в тридцати, резко остановился и отвернулся, стал что-то внимательно рассматривать. Такое могло провести кого угодно, только не Семена, столько раз игравшего в прятки с переодетыми ментами. Значит, его кто-то и зачем-то пасет. Это не столько испугало, сколько удивило: ведь только что был в полиции…

Семен пошел быстрее, свернул в переулок, чтобы провериться, на мгновение задержался у тускло освещенной витрины уже закрытого магазинчика. Белая кепочка не отставала и, похоже, не больно-то пряталась от него. Подойти бы да спросить: чего, мол, надо? Но сработал инстинкт, и Семен пошел на отрыв. Как не раз бывало дома, резко нырнул во двор, намереваясь проскочить его и уйти на другую улицу.

Но этот немецкий двор оказался, увы, не проходным. Было крылечко с обычной коробочкой для переговоров с хозяином дома, были песочница, детские качели, клумба с цветами, а за ней — глухая стена другого дома. Надо было выходить со двора тем же путем.

Семен обернулся и увидел парня в белой кепочке в двух шагах от себя. Но что особенно поразило: в руке у парня угольно чернел пистолет с толстой насадкой глушителя.

Никак не ожидал Семен, что в такой тихой расхваленной Германии нарвется на обыкновенного гопстопника. Дома-то, может, и отбрехался бы, отботав по фене. А как материться по-немецки?..

— Давай! — по-русски сказал парень и протянул левую руку знакомым жестом официального чина, не допускавшего возражений.

— Чего давать? — спросил Семен, торопливо соображая: если русский стопарь, то можно побрехаться, а если немецкий?..

— Документы. Все.

Медленно, стараясь тянуть время, Семен достал паспорт, но парень вдруг шагнул к нему вплотную, ткнул глушителем под ребра и ловко вытряхнул из карманов пиджака все, что там было.

Темнело, единственное выходящее во двор окно дома не светилось, и было ясно, что орать, звать на помощь бессмысленно.

И тут Семен увидел долговязого старика. Думал, грабитель испугается, но тот только скосил глаза на пришедшего, и Семен понял: напарник. А в следующий момент узнал его: тот самый пенсионер, у которого в вагоне вывернул карман.

— Он? — не оборачиваясь спросил парень.

Пенсионер подошел, и Семен близко увидел тусклые, с желтизной и какие-то пустые, как у змеи, глаза.

— Он, он, давай кончай.

Тут Семену стало по-настоящему страшно.

— Вы что, мужики? Я же не взял ничего, только посмотрел.

— Кончай скорей, — безразличным тоном повторил пенсионер.

— Вы что?! За бумажки?! Я хотел в окно выкинуть, пожалел…

Выстрела не слышал никто — ни прохожие на улице, ни хозяева этого глухого дома, ни сам Семен.