"Епитимья" - читать интересную книгу автора (Рид Рик Р.)






Часть первая

Глава 1

Лоренс-авеню оживлена, возбуждена; оживление это, однако, умерял холодный дождь. Здесь, на окраине Чикаго, отражались на черной мостовой ярко-синие, желтые и зеленые огни. Прохладный ночной воздух. Из-под крышек люков вырывается белый пар. Бледные огоньки в окнах баров по, соседству манят прохожих обещанием «рождественского веселья».

Джимми Фелз стоит на углу улицы. В свои тринадцать он уже знает, какие позы нужно принимать. В том, как прислонился он к двери магазина, — небрежный вызов; выставленное в сторону бедро — знак тем, кто проезжает мимо медленнее других. На нем выцветшая джинсовая куртка, под ней — рубашка «Металлика», джинсы, все в заклепках, и туфли «Рибок». Его рваная рубашка намеренно надета так, что обнажен сосок и видна полоска белой гладкой кожи на животе. Воротник рубашки срезан, на шее — золотая цепочка, поблескивающая в свете уличного фонаря.

Зеленые глаза, глядящие в упор с бледного лица, выражают ранний, не по годам опыт. Он подносит сигарету к полным губам, слишком женственным и пухлым для мальчика, слишком зрелым, чтобы быть невинными. Он блондин. Его недавно вымытые волосы еще влажны и кажутся темнее, чем обычно.

Он старается не слишком обращать внимание на проезжающие мимо машины, некоторые из них замедляли ход, когда какой-нибудь пассажир его разглядывал. Он знал: нужно не подавать виду, что ты голоден, пусть считают, что делаешь им одолжение... Всегда надо иметь какое-то преимущество. Эта уличная мудрость словно передавалась по наследству. И нужно помнить о Гэйси. Помнить о Ларри Эйлере и о том, что он сделал с Дэнни Бриджесом, мальчиком, окончившим свои дни не лучшим образом: его разрубили на куски и выбросили на свалку. Надо было поскорее уматывать отсюда. Но он продолжал стоять у магазина, наблюдая, медленно переводя глаза с одной машины на другую и ловя уголком глаза направленные на него взгляды: он видел тени смотревших на него мужчин, казавшихся за стеклами машин темными призраками.


Дуайт Моррис разглядывал себя в зеркале ванной. Сорок два года, думал он, сорок два, а столько ни за что не дашь. Бейсбольная шапочка «Кабз» была надета козырьком назад. Обесцвеченная куртка «Ливайс» сидела мешковато. Манжеты на рукавах закатаны. Под курткой он носил старую серую фуфайку с капюшоном и на «молнии», расстегнутой ровно настолько, чтобы была видна майка «Нью Кидз». В зеркале не отражались его черные джинсы с заклепками и высокие башмаки «БН».

Дуайт улыбнулся своему отражению, обнаружив мальчишескую щербинку между зубами. Чуточку румян — это делало его похожим на возбужденного молоденького парнишку.

Он полагал, что должен выглядеть лет на двадцать пять моложе.


Джимми имел представление об их запросах.

Он замерз, но согреться не пытался. Это испортило бы позу. И вообще он крутой парень. Поэтому руки его прижаты к бокам; в одной из них, между большим и указательным пальцами, он держал сигарету — оранжевый огонек. Сколько ребят из пригородов сидели по домам с женами и детишками. Они смотрели Индиану Джонса [2], а на уме у них был его маленький тринадцатилетний задик.

— Тебе здесь не слишком холодно, малыш?

От звука девичьего голоса Джимми вздрогнул. Мирэнда. Сегодня вечером она надела черный котелок, черную, не по размеру просторную фуфайку, брюки цвета хаки, черные гетры и армейские ботинки. Господи!

На ее губах играла улыбка, будто ее что-то забавляло.

— Разве тебе, малыш, не пора домой, в постельку? Небось твоя мама уже приготовила какао и «Ореос» [3].

— Давай-ка вали отсюда, оставь меня в покое. Я здесь на работе.

Мирэнда взглянула сочувственно:

— Что, неудачный вечерок?

Она сняла свой котелок и провела рукой по коротко остриженным рыжим волосам, так что они встали дыбом.

— Все из-за того, что ты, шлюха, торчишь тут и загораживаешь пейзаж.

Мирэнда покачала головой.

— Вижу, мы сегодня не в духе. — Она удалилась, покачивая бедрами и размахивая сумкой.

— Эй! — Джимми, сделав последнюю затяжку, отшвырнул сигарету в канаву.

Мирэнда остановилась, повернулась, чуть склонив голову.

— Я подумала, ты не хочешь, чтобы тебе мешали.

Джимми протянул к ней руки.

— Увидимся попозже, вечером?

Мирэнда пожала плечами.

— Зависит от того, как пойдет дело.

Джимми задумчиво смотрел ей вслед. Кого она подцепит сегодня? Сумеет ли заработать столько, чтобы хватило на бутылку «Сиско»? ,

— Как дела, сынок?

Мужской голос заставил Джимми отвести глаза от удалявшейся Мирэнды. Прежде чем взглянуть на говорившего, он вытащил сигарету из кармана куртки и зажег ее, прикрывая рукой пламя.

Перед ним стоял подонок. По крайней мере таковым его считал Джимми. Долбаный проповедник, живший неподалеку. Высокий и тощий, с мучнисто-белым одутловатым лицом и в старомодных очках в тонкой оправе.

— Отвали. Не до тебя. — Джимми попыхивал сигаретой, выпуская дым в сторону этого типа.

Проповедник поднял руки, словно говорил: «Я не виноват».

— Послушай, малый, у меня все о'кей, усек? И до свидания.

Джимми ухмыльнулся, глядя на удалявшегося проповедника, — тот шел, засунув руки глубоко в карманы, сгорбившись, опустив голову, навстречу холодному чикагскому ветру, дувшему с озера.

К обочине подкатил пикап «тойота». Черный, весь в цветных разводах, точно в отблесках фейерверка, — ярко-розовых и бирюзовых. Сначала Джимми притворился, что ничего не замечает, потом украдкой посмотрел на пикап. В нем сидел молодой парень в бейсбольной шапочке, надетой козырьком назад. Подавшись вперед, он поднимал стекло. Джимми сделал два шага, чтобы разглядеть его.

Стоп, минутку... Джимми подошел поближе, пытаясь не выдать свой интерес, — словно решил перейти улицу или что-то рассматривал на противоположной стороне. Разглядывал-то он мужчину в «тойоте».

Этот малый был не таким уж молодым. У глаз и поперек лба пролегли морщинки, а на щеки было наложено столько грима... ну как какой-нибудь долбаный клоун.

У Джимми от вида этого типа мурашки по спине пробежали. Ему нравились парни не очень старые. С северного берега, женатые, не ставившие никаких условий. Быстрая фелляция — и их будто и не было.

На губах мужчины играла улыбка — видно, чтобы скрыть страх.

Этот страх убедил Джимми в том, что он в здешних местах новенький. Джимми будет нетрудно переиграть его. Еще раз затянувшись, он растоптал сигарету и небрежной походкой направился к пикапу — как будто просто гулял. Положив руку на бортик машины, Джимми оглядел улицу и наклонился к стеклу.

Да что же с ним, с этим парнем? Джимми не знал, смеяться ему или же побыстрее улепетывать. Наклонившись и заглянув в кабину, он увидел, что сидевший внутри тип одет как мальчик — джинсы, фуфайка, высокие ботинки (без сомнения, «БН»). Да еще и майка с надписью «Нью Кидз». Откуда он взялся, этот типчик? С луны, что ли, свалился?

Мужчина откинулся на сиденье и облизнул губы. Несмотря на то что был декабрь, лоб его вспотел. С минуту он поигрывал «молнией» на фуфайке, то расстегивая, то застегивая ее.

— Как дела? — спросил он наконец. Голос был высокий, дребезжащий.

— Так себе, — ответил Джимми, стараясь придать своему голосу густоту и басовитость.

— Да? — Мужчина наклонился в его сторону. — Почему же — так себе?

— Деньги нужны, — сказал Джимми и отвернулся, словно оглядывая улицу. — Моя мама заболела, и надо раздобыть чего-нибудь поесть.

— Ну, вероятно, это дело поправимое... Гм... может быть, ты мог бы их заработать?

Увидев кривую улыбочку этого типа, Джимми почувствовал, что у него снова по спине побежали мурашки.

— Как? Вы имеете в виду поденную работу или что-нибудь еще?

Плотоядная улыбка собеседника свидетельствовала об искренности, но все же оставалась небольшая вероятность, что это коп.

— Видишь ли... Мне нужна компания на время. Хочешь — полезай в машину.

— А каковы будут условия?

— Ну сколько тебе надо? — спросил мужчина немного неуверенно. — В смысле... чтобы купить чего-нибудь поесть?

— Да как сказать... Тридцатки бы, наверное, хватило.

— Но это же куча денег. Ты куда хочешь зайти? К «Полю»? — Мужчина засмеялся своим нервическим смешком. Потом снял кепку и пригладил волосы. Джимми заметил, что волосы его изрядно поредели. Увидев, что Джимми смотрит на его голову, он тотчас же снова надел свою шапочку.

Джимми решил, что игра не стоит свеч. Никогда не надо думать, что ты излишне осторожен, особенно в наши дни. Этот урок усваивают очень быстро. Он чуть отступил от пикапа.

— Эй! Ты куда? — Мужчина высунулся из машины, по-журавлиному вытянув шею.

— Куда мне надо.

— Погоди. Иди сюда.

Джимми со вздохом снова подошел к окну машины.

— Ну что?

— За что я заплачу тебе эти тридцать баксов?

Джимми отшатнулся. Этот малый — коп, как пить дать. Хочет, чтобы я сказал, как это называется, и назвал бы цену. Хотят надуть, мать их так.

— Послушай, мне надо идти. Уже поздно, и моя мамочка...

— Может, пососешь за эти деньги?

— Я... Я не... — Джимми огляделся вокруг, потом наклонился к окну. Малый расстегнул «молнию» на джинсах и вытащил свой инструмент. Он не был копом. И все же в нем было что-то такое... что отпугивало.

Мужчина погладил свой орган, потом убрал его.

— Я могу дать тебе и сорок, но ты должен решить сейчас же, малыш. Я не могу заниматься этим всю ночь. Я слишком занят — Теперь он говорил совсем иначе, нервозности его как не бывало, и Джимми вдруг почувствовал, что ситуация уходит из-под контроля.

Все-таки... сорок баксов... да и холодно... кто знает... может, на сегодня это все и ничего больше не будет.

Джимми открыл дверцу и прыгнул в машину. В кабине пахло застоявшимся табачным дымом. На полу валялась сумка «Макдоналдс» и розовая пластиковая заколка для волос.

В динамиках приемника надрывался «Б-96», ухали басы.

Малый еще прибавил громкость, так что звук стал просто оглушающим, а потом заорал во всю глотку:

— Ты любишь рэп, парень? — И нелепо замотал головой, как бы в такт музыке.

— Да, конечно, — сказал Джимми, глядя сверху вниз на свои руки: он сжимал их в кулаки и снова разжимал, потом опять сжимал, пытаясь унять дрожь.

Они отъехали от тротуара.

Позже, когда они припарковались под деревом на Фостер-авеню-бич, мужчина выглянул из окна, одновременно поглаживая живот Джимми. Эта ласка показалась Джимми самой обычной — ничто не настораживало. Может быть, на этом дело и кончится, решил он. Может быть, хоть раз все обойдется. Может, именно в этот раз с малым случится приступ трясучки и он поймет, что не стоит продолжать. Джимми не терпелось покончить со всем этим и побыстрее получить свои деньги. Он уставился в темноту за ветровым стеклом.

Несколько секунд спустя он почувствовал, что мужчина стягивает с него джинсы, и услышал его участившееся дыхание. Ничего, пусть попотеет. Нечего ему помогать. Наконец клиенту удалось справиться с джинсами, и Джимми услышал, как тот с шумом втянул в себя воздух, увидев его орган. Они всегда удивлялись, обнаружив, что у тринадцатилетнего паренька такой большой член. Джимми ухмыльнулся в темноте и отстранил руку клиента, прежде чем тот успел прикоснуться к его пенису.

— В чем дело? — забеспокоился клиент.

— Деньги вперед. О'кей?

— О Боже... — Малый полез в карман своей куртки и вытащил бумажник. Затем раскрыл его, и даже в темноте Джимми, разглядел толстую пачку зеленых.

По-прежнему глядя в окно, Джимми схватился за ручку двери, пытаясь открыть ее, и тут же молниеносным движением выхватил у типа бумажник. Джимми почти выбрался из кабины, когда мужчина схватил его сзади за штаны. Он сопротивлялся, стараясь вырваться, негромко вскрикивая. Сердце его билось как молот.

— Ты идиот, малыш! Давай-ка в машину и не дергайся!

Мужчина втащил Джимми в пикап и, не закрыв даже дверцу, разложил на сиденье и принялся стягивать с него джинсы.

Он сильнее, понял Джимми. В одной руке он все еще держал бумажник, другой, выставив вперед два пальца, ткнул типа в глаза.

— Ублюдок! — взревел тот.

Он тотчас же придавил Джимми к сиденью, а его руки обвили горло мальчика.

Мужчина едва слышно что-то шептал, в то время как пальцы его все сильнее сжимали горло Джимми. В его свистящем шепоте клокотала ярость:

— Сопливый мерзавец. Получай, что заслужил. Какое право у тебя на приличную жизнь? Дерьмо, пидор!..

Джимми уронил бумажник на пол. Задыхаясь, он шарил у себя в носке, где носил ножик с выдвижным лезвием. Только бы ему добраться до ножа...

— Это ты ублюдок поганый. А я... я порядочный человек...

Хватка его ослабла, потому что он вдруг заплакал.

В следующее мгновение Джимми нашарил у себя в носке перламутровую ручку. Он вытащил нож и завел руку с бесшумно выскочившим лезвием за спину типа — это было похоже на любовное объятие. В тот самый миг, когда он собрался вонзить нож в спину врага со всей силой и ненавистью, на какие был способен, мужчина вскрикнул. И тотчас же руки его отпустили горло мальчика. Его локоть врезался в плечо Джимми, пригвоздив того к спинке сиденья. Нож упал — Джимми выронил его. Взгляды их встретились. И только теперь Джимми наконец-то понял, что влип по-настоящему. Смотревшие на него глаза не были глазами человека. Скорее они походили на глаза животного.

В голосе мужчины появились хвастливые интонации.

— Не воображай, щенок, что можешь меня облапошить! Уж я-то перевидал подобного сброда... И не думай со мной шутки шутить. Задницу в клочья порву. Усек? — Он наклонился и достал нож. Улыбаясь, посмотрел на Джимми. — Спасибо за подарок. — И поднес нож к горлу Джимми. — А теперь затаскивай свои ноги в кабину и закрой дверь. Немного покатаемся. — Он захихикал. — Я отвезу тебя туда, где ты сможешь раздеться и будешь чувствовать себя как дома.

Джимми не отрывал взгляда от темных вод Мичигана. Пена на гребнях волн серебрилась в лунном свете. А тип уже выруливал с парковочной площадки. Джимми спрашивал себя, увидит ли он это озеро когда-нибудь снова.

Пикап набирал скорость. Джимми пытался сдержать слезы.

Глава 2

Западная окраина Чикаго. Здесь дома выстроились в ряд — это были бунгало из белого и красного кирпича, иногда на две квартиры. Для Джимми, выросшего среди убогих строений без лифта, дома эти, окруженные аккуратно подстриженными газонами, казались настоящими дворцами.

Когда они повернули на подъездную дорожку, ведущую к белому кирпичному бунгало, похожему на все остальные на этой улице, Джимми, искоса поглядывавший на типа за рулем, заметил, как тот нажал на кнопку дистанционного управления у себя над головой. Алюминиевая дверь гаража скользнула вверх, цементный пол залило ярким спетом. Джимми заметил в гараже стопки старых газет, газонокосилку, розовый велосипед, принадлежавший, вероятно, маленькой девочке.

— Парень, если хоть пикнешь, всажу это лезвие тебе в задницу. — Мужчина нажал на кнопку, открыв электронные замки. — Войдешь в дом и будешь все время держаться чуть впереди меня. Усек?

Джимми заметил холодный огонек, вспыхнувший в глазах типа, однако промолчал. Тот схватил мальчика за волосы.

— Усек?

— Да... усек. — Джимми закусил нижнюю губу, с трудом сдерживая слезы.

— Отлично. Теперь входи.

Входная дверь вела на кухню. Оказавшись в коричневой с золотом кухне,. Джимми сразу же почувствовал себя неуютно. Кленовый стол, стулья и букет из сухих цветов на столе еще больше усиливали это ощущение. На холодильнике красовались неумело разрисованные рождественские картинки — Санта-Клаус из книжки для раскрашивания, неряшливо закрашенный синим, штрихи, оставленные цветным карандашом, словно метались по бумаге, вырываясь за границы черных линий, а рождественская елка, неумело вырезанная из картона, была украшена орнаментом из фольги.

Мужчина проследил за взглядом Джимми.

— Это моя дочь. — Он подошел к холодильнику, сгреб с него эти неуклюжие поделки и спрятал в выдвижном ящике рядом с холодильником. При этом он бормотал себе под нос: «Всякому отребью достаются хоть какие-то мозги. А что досталось ей?»

Тип повернулся к Джимми, задышав глубже, тяжелее. Потом едва заметно улыбнулся. Похоже было, что ему не по себе. Здесь, в ярко освещенной кухне, он выглядел на все пятьдесят. А то, что одевался как подросток и накладывал на щеки ярко-красные румяна, лишь подчеркивало возраст. Джимми смотрел на него не отрываясь, пытаясь подавить страх. Это и впрямь был очень странный малый. Джимми вытащил из кармана куртки сигарету. Закурил, слегка откашливаясь, прочищая горло.

— Ну, парень, что теперь?

— Ах да, ты не любишь терять время даром, верно, малыш?

Джимми выпустил к потолку тонкую струйку дыма.

— Не понимаю, о чем ты.

Мужчина снял бейсбольную кепку и швырнул ее на холодильник. Затем уставился куда-то в пространство и произнес:

— Он не знает, о чем я. Ну не умора ли?

Слова его имели как бы двойной смысл: за ними скрывалась также и злоба, даже ярость, и Джимми со страхом думал о том, что произойдет, когда ярость эта выплеснется на него.

Но Джимми не хотел, чтобы тип узнал, о чем он думает, не хотел, чтобы тот понял, насколько он напуган.

Джимми повернулся к окну, но увидел за окном лишь непроглядную тьму. На подоконнике лежала открытка — изображение Девы Марии с нимбом над головой. Джимми взял открытку с подоконника и стал читать. Но успел прочесть только имя — Адель Моррис — и дату (прошлый месяц), как вдруг мужчина вырвал открытку у него из рук. Он повернулся. Тот стоял, держа открытку высоко над головой — точно опасался, что Джимми вырвет ее. Лицо его пошло красными пятнами и исказилось гневом. Румяна стали почти незаметны на его пылающих щеках. Он снова пересек кухню, направляясь к выдвижному ящику, в который спрятал детское художество. Укладывая открытку на дно ящика, он бормотал себе под нос:

— Сопливый подонок не должен даже прикасаться к ней. Эти мерзкие лапы оскверняют память о моей тете. Никогда! Никогда!

Джимми бросил взгляд на дверь, прикидывая, удастся ли ему выбраться наружу, прежде чем хозяин его схватит. Но тут вдруг заметил, что тот пристально смотрит на него. Лицо мужчины вновь обрело нормальный цвет, а дыхание стало спокойным. Полыхавшая в нем ярость внезапно исчезла, уступив место странному спокойствию, причины которого Джимми не мог понять. У него лишь появилось чувство, что мужчина его как бы оценивает, изучает.

Джимми переминался с ноги на ногу, осматриваясь в поисках места, где можно было бы оставить свой окурок.

— Что ты так на меня смотришь? А? — спросил он, не выдерживая этого пристального взгляда.

Ответа не последовало.

У этого типа были голубые водянистые глаза, по-прежнему буравившие Джимми, словно видевшие его насквозь, проникавшие под маску «крутого малого», которую Джимми пытался на себя надеть. Казалось, что он видит страх, затаившийся в душе Джимми, страх, метавшийся в нем и трепетавший, словно живое существо.

Джимми бросил сигарету в раковину. Малый подошел поближе и, ни слова не говоря, стал раздевать его, начав с куртки и рубашки. Джимми попытался улыбнуться:

— Приступаем к делу, а?

Джимми рассчитывал, что начало любовных игр даст ему возможность взять ситуацию под контроль и почувствовать себя увереннее. Но холодные руки, касавшиеся его тела, и манера механически снимать одежду — сначала куртку и то, что было под ней, а затем и джинсы — сбивали с толку. Причем делал он все это не произнося ни слова и выглядел как-то слишком странно, даже жутковато, так что Джимми оставалось лишь надеяться, что все скоро закончится, что потом он все же вырвется на волю, даже если его не отвезут обратно в пригород.

— Почему ты молчишь? Teбе нравится эта штука?

Тип стоял перед ним на коленях, внимательно рассматривая его. Джимми очень хотелось, чтобы его член отвердел, он даже пытался представить, что под ним Мирэнда и что ее глаза смотрят на него, когда он в нее входит, но это не подействовало.

Тип зашептал:

— Это для твоего же блага, малыш. Я могу кое-чему тебя научить, дать тебе урок. Может быть, это тебя изменит. Может быть, ты меня даже поблагодаришь.

Джимми попытался рассмеяться, но его смех больше походил на кашель.

— За что?

— За то, что я укажу тебе стезю. — Теперь он стоял перед Джимми, смотрел ему прямо в глаза, хотя казалось, он смотрит сквозь него. — Путь к праведности, сынок. А боль — кратчайший путь.

Держа Джимми руками за шею и вынуждая его идти впереди, он подвел мальчика к столу. Смахнул на пол засохший букет.

— Не думай, что для меня это будет удовольствием, малыш. Я делаю это только для того, чтобы кое-чему научить вас, ребятишек. Мне это не по душе. Я нахожу удовольствие только в супружеской постели.

— Конечно, — прошептал Джимми. — Я понимаю... — Он почувствовал, что ему трудно глотать. Скоро все кончится, говорил он себе. Ведь тебе и раньше приходилось проделывать всякие дрянные фокусы.

По-прежнему держа мальчика за шею, мужчина толкнул его на деревянный стол. Джимми почувствовал щекой его гладкую поверхность: стол будто смазали жиром. И еще уловил запах лимона, от которого внутри у него все сжалось. А потом почувствовал чужую отвердевшую плоть.

— Эй, парень, может, взять немного крема? Тогда пойдет намного легче.

Джимми ужасно не хотелось, чтобы его внутренности разрывали, но боль иголками пронзила его, когда этот тип вошел в него сухим.

— Боль, мой мальчик. Помнишь, что я говорил-? Она тебя излечит.

Джимми закрыл глаза и прикусил губу с такой силой, что кровь брызнула ему в рот, в то время как толчки пениса внутри него заливали все его тело волнами адской боли. Но он решил, что не закричит. Тип вдруг заголосил:

— О Боже, я искренне сожалею, что оскорбил тебя. Мне отвратительны мои грехи, ибо я боюсь утраты вечной жизни на небесах и мук ада...

Джимми представлял себе, что он не здесь, совсем не здесь... Он видел озеро Мичиган, сверкающее в свете жаркого августовского дня. Пляж был заполнен людьми, а он и его друг Уор Зон бросились в воду, и от их тел разлетелись во все стороны брызги...

Он почти не почувствовал, как струйка теплой крови стекала по его бедру.


Несколько часов спустя. И тьма вокруг. Матрас и что-то мягкое под ним. Он вспомнил, что его отодрали, вспомнил острую боль, пронзившую его, когда этот тип вошел в него. Он помнил, как тот пыхтел и хрюкал. Он мечтал, чтобы тот кончил поскорее.

Он помнил запах его тела и как потом тип швырнул его на спину и забросил его ноги себе на плечи. Помнил, что думал: это никогда не кончится...

А что еще? Что еще? Почему ему кажется, что тело онемело? Откуда ощущение, что он не может встать? Откуда этот холод и почему мокро между ногами?


Джимми не мог вспомнить, как добрался до своей комнаты. Перед глазами — вспышки красного, белого, синего... Жестянка «Криско». Господи, сердце его сжалось, когда он все же вспомнил. Он попытался повернуться и почувствовал пронизывающую боль в прямой кишке. Тошнота и горечь поднимались к горлу.

Он слышал голос мужчины, когда тот молился: «Святая Мария, исполненная благодати, Господь с тобою...»

Джимми не хотел бередить память, но здесь, в темноте, было легко вспоминать и видеть. Он не хотел видеть себя, зачерпывающего «Криско» из жестянки.

«Это его излечит» — он вспоминал, как мужчина шептал эти слова, будто обращался к кому-то третьему, находившемуся в комнате. Джимми помнил только до этого момента — вскоре после этого он отключился.

Теперь, когда его глаза привыкли к полумраку, он видел, что находится в комнате, походившей на кабинет. У стены стоял письменный стол с компьютером. Над письменным столом — изображение Иисуса, распахнувшего одежды, обнажившего грудь. Везде были газеты — сложенные стопками на письменном столе и раскиданные по полу. Настенные шкафы были забиты журналами и книгами в мягких обложках.

Что со мной будет?

Джимми закрыл глаза, пытаясь не двигаться, лежать спокойно, чтобы вновь не пронзила боль, от которой спирало дыхание. Он лежал тихо, вспоминая то время, когда ему было одиннадцать.


Одиннадцать. Это было с четверга на пятницу. Лето. Он пытался задремать, ворочаясь в своей постели. Простыня под ним была вся мокрая от пота. Вентилятор не приносил прохлады, зато громко гудел, отгоняя сон. Но гудение это не заглушало всхлипываний матери в соседней комнате и стоны (двоих? или троих?) мужчин.

Джимми повернулся к стене. Там была длинная трещина, и он попытался сосредоточить на ней свое внимание, проследить ее путь вниз — от середины стены и до его постели.

Он зажал руками уши, чтобы не слышать Карлу и парней, которых она привела домой. Привела, чтобы путаться с ними.

Он почувствовал возбуждение, его плоть отвердела, и это было отвратительно. Ведь она была его матерью.

Джимми сел в постели, когда скрип пружин, стоны в соседней комнате сделались невыносимыми. Он дотянулся до своих шорт, лежавших рядом на стуле, и поднял майку с пола. Тихонько оделся, стараясь не думать о звуках, доносившихся из соседней комнаты.

Через несколько минут он вышел из квартиры, осторожно прикрыв дверь, хотя и не сомневался в том, что его не хватятся.

Карла будет спать долго.

А кто мог сказать, чем займутся мужчины?

На улице, на Лоренс-авеню, все выглядело необычно — после полуночи кварталы эти становились для него чужими. Машин было мало, а те, что все же были, ехали гораздо медленнее, чем днем. На углу какие-то ребята открыли пожарный гидрант, вокруг него растекались огромные грязные лужи.

Джимми, старавшийся держаться подальше от яркого света уличных фонарей, остановился, прислонившись к двери фабричного склада, прижимаясь спиной к металлической решетке.

Мимо прошел какой-то чернокожий, на вид очень потешный — из-за какого-то увечья бедняге приходилось держать руку за спиной, и она болталась, точно собачий хвост. Джимми попытался встретиться с ним взглядом, улыбнулся, но парень мельком глянул на него и прошел мимо.

— Ты испорченный, — процедил он сквозь зубы.

Джимми фыркнул ему вслед.

Сначала он не заметил машины, но когда желтый «камаро» проехал мимо в третий раз, Джимми отделился от решетки и направился на запад по Лоренс-авеню.

Машина, проехав к ближайшему переулку, замедлила ход, как бы приноравливаясь к его шагу. Джимми зашагал быстрее. Машина прибавила скорость. Джимми глянул через плечо и увидел крышу своего дома. Ему захотелось домой. Щеки его горели, он почувствовал, как руки и ноги деревенеют. Может, ему просто захотелось спать?

«Камаро» обогнал его и остановился неподалеку у обочины. Проходя мимо, Джимми услышал, как щелкнула, открываясь, дверца машины. Джимми замедлил шаг и заглянул в темный салон машины.

Парень с копной курчавых волос, бесцветных в темноте, и в очках в тонкой оправе улыбнулся ему из-за приоткрытой дверцы.

Джимми с трудом сглотнул слюну. Он достаточно хорошо знал жизнь улицы, чтобы понять, чего, вероятно, хотел парень. Он зашагал помедленнее, готовый в любой момент остановиться.

В памяти вдруг всплыли звуки, доносившиеся из комнаты матери. Он скосил глаза на парня. Сидевший за рулем машины по-прежнему не отрывал от него взгляда. Он улыбался. Джимми чуть прикусил губу.

— Привет! — Голос заставил его вздрогнуть. Джимми обернулся.

Набрав побольше воздуху в легкие, повернул назад. Подойдя, он наклонился к приоткрытой дверце.

Штаны парня были расстегнуты.

— Что ты делаешь? — спросил его Джимми.


Утром мужчина вернулся. Слабый свет сочился сквозь высокие прямоугольные окна. При свете дня он выглядел иначе: на нем были хлопчатобумажные штаны и рубашка из шотландки. Смотрел он на Джимми по-отечески. Улыбнувшись, присел рядом на корточки.

— Как чувствуешь себя, сынок?

Он ослабил бельевую веревку на запястьях Джимми. Его голос, его прикосновения были совсем не те, что накануне вечером. Перемена оказалась настолько разительной, что на минуту Джимми оцепенел, он был не в силах отвечать. Но, вспомнив ярость, пылавшую накануне в его глазах, решил, что лучше будет, если он все же ответит.

— Немного больно.

Мужчина освободил от пут и ноги Джимми.

— Да, придется потерпеть. Ты немного кровоточишь, но это скорее всего сосуды... Я уверен, что с тобой все будет в порядке.

Джимми содрогнулся.

— Тебе нравится эта комната? Это чердак. Я сам здесь все устроил. Джимми огляделся. От него ждали комплимента? Или чего-то еще?

— Хочешь позавтракать?

При упоминании о еде в желудке Джимми все перевернулось. Последний раз он ел вчера в десять утра, а он не мог позволить себе обессилеть от голода, иначе ему никогда отсюда не выбраться.

— Гм... да. — Джимми заставил себя сесть, хотя это вызвало новый приступ боли. Он заерзал, стараясь найти такое положение, чтобы боль распределилась равномерно.

Мужчина поднялся и вышел из комнаты.

Через минуту он вернулся с подносом. Джимми со своего места не видел, что там на подносе, но тип улыбался ему, он весь сиял.

— Закрой-ка глаза, сынок, — проговорил он, голос его задрожал от возбуждения. — У меня для тебя сюрприз.

Джимми закрыл глаза, почувствовав, как защемило сердце. В ноздри ударил запах пота, горячее дыхание обдало ухо.

— Джимми, открой глаза.

Джимми открыл глаза и посмотрел на поднос у себя на коленях. Вареные яйца, бекон, бисквиты, немного клубничного джема и молоко. Прекрасно... Если не замечать сигаретного пепла, покрывшего яйца, не очень-то аппетитные на вид. Бекон плавал в лужице застывшего жира. В джеме обнаруживалась белесая капля, напоминавшая сперму. От молока же разило кислятиной. И довершали картину несколько тараканов, сновавших по подносу и наслаждавшихся пиршеством.

Джимми поднял голову, и по щекам его вдруг покатились слезы. Он в досаде поднял руку, быстро утирая их. Сжав плотно губы, он словно проглотил свою печаль. Нет, он не покажет этому мерзкому типу свою слабость.

Тип сжал его лицо в своих ладонях с такой силой, словно хотел раздавить его. Улыбки на физиономии как не бывало.

— Не плачь, малыш. Я ненавижу слезы. Разве твой папочка не говорил тебе: «Не плачь, а не то у тебя действительно появится повод поплакать?» — Он ненадолго замолчал, задумался. Потом сказал: — А ведь ты, наверное, не знаешь, кто был твой старик. Вероятно, твоя мамочка тоже этого не знает.

Джимми, не моргая, уставился на противоположную стену. Тип, конечно, был прав. Откуда ему знать, кто его отец.

— Ты будешь есть?

Вопрос, повисший в воздухе, остался без ответа, — слова, почему-то столь страшные, звучали у него в ушах зловещим эхом. Как хотелось ему повернуть время вспять, вернуться в те мгновения, когда этот тип еще не успел заговорить с ним. Тогда бы он ушел, и их знакомство не состоялось...

Дыхание Джимми участилось.

— Я не могу это есть. Я не могу...

— Тогда таскай это на своей харе, дерьмо неблагодарное.

В лицо ему полетели яйца и бекон. Джимми закрыл глаза.

— Мы покормим тебя. Ты ведь любишь, чтобы тебя кормили, паршивый потаскунчик? — Он схватил что-то с подноса. Свернувшись в комочек, Джимми пытался уклониться, но тип, прижав его руки, размазывал по лицу мальчика что-то липкое и жирное (джем вперемешку со стылым жиром, возможно, тараканов).

Когда мучитель его утихомирился, Джимми открыл глаза. Тип пристально смотрел на стену, смотрел не отводя взгляд от какой-то точки. Он бормотал:

— Надо убрать его отсюда, правда, тетушка? Марианна с Бекки будут через несколько дней, и я должен убрать его отсюда, чтобы не узнали... Правда, тетя, я ведь должен...

Глаза его остекленели, и Джимми показалось, что он даже не понимает, кто рядом с ним. Говорил он как-то монотонно, отрешенно, голосом, лишенным всяких эмоций.

Джимми повернулся, подтянув к подбородку колени. Он не мог больше слышать этот голос.


Темнота. Надо как-то удрать. Пустая комната освещалась лишь бледным светом зимней луны, проникавшим снаружи. Джимми знал: если он не выберется отсюда, этот человек его убьет.

Он думал: как же случилось, что он зашел столь далеко — и так быстро? Три года назад он воровал конфеты из аптеки на углу, играл в прятки. И толком не знал, что такое секс. Теперь он знает, знает слишком много.

Шаги за дверью. Сделав отчаянное усилие, он подтянул к животу вновь связанные лодыжки, свернулся калачиком, готовясь к обороне.

Дверь открылась. Джимми закрыл глаза. Он слышал, что тип приближается к нему, слышал хруст его суставов, когда тот присел на корточки.

Может, притвориться спящим, и он оставит меня в покое?

Рука, липкая и теплая, пробежала по его телу. Джимми содрогнулся.

— Я знаю, ты не спишь.

Говорил он монотонно и бесстрастно. Голос этот словно прорезал темноту, слова впивались в мозг. Спина Джимми покрылась холодным липким потом.

— Так что открывай глаза и взгляни-ка на меня.

Перекатившись на другой бок, Джимми сделал, как ему велели. Тип явился со свечой. Голый, он сидел на корточках рядом с Джимми, и теперь видно было, какой он пузатый. Живот его складками свисал между коленями. Грудь покрывала густая поросль черных волос. Член, твердый и красный, выдавался далеко вперед. Нет, пожалуйста, не надо больше. На полу стояла та же самая жестянка «Криско». Джимми заскулил, захныкал.

— Нравится то, что видишь?

Улыбка промелькнула на его лице, но тотчас же исчезла, словно умерла.

— Ты должен... а иначе ничего не выйдет. — Он придвинулся к нему, придвинулся так близко, что Джимми почувствовал на лице его зловонное дыхание. — Но это может тебе помочь, сынок. Надеюсь, ты это понимаешь.

И тут же, без всякой видимой причины, его лицо исказилось гримасой.

— Засранцы вроде тебя — вот кто разрушил мой брак. Просто-напросто погубили меня. Если бы не такие, как ты... — Он осекся, замолчал, пытаясь успокоиться. Потом продолжил тем же бесстрастным тоном: — Если бы не такие, как ты, я был бы счастлив. Порядочный отец семейства, которому нет нужды тайком от своей милой жены удирать из дома, чтобы возиться с такой уличной мразью, как ты. Но тебе-то я должен помочь. Я все исправлю...

Джимми не сводил с него глаз, ожидая истязаний, ожидая боли: он не знал, что ответить, чтобы помешать тому, что, он знал это, должно произойти.

— А теперь дай мне помочь тебе. Или хотя бы попытаться помочь.

Он перевернул Джимми на другой бок, отодвинув подальше от себя, и Джимми почувствовал, что его спине стало горячо, — растопленный воск капал на кожу.

Он вздрогнул, скорее от неожиданности, чем от боли. Воск быстро застывал. Тип снова перевернул Джимми к себе и стал капать горячим воском на его пенис. Джимми дернулся. Тип положил ладонь ему на живот.

— Лежи тихо. Будет лучше, если ты поможешь мне.

Он капал воском до тех пор, пока пенис и яички Джимми не покрылись восковой коркой.

— Я развяжу веревку, — зашептал тип, — чтобы нам удобнее было заниматься нашими уроками. Но без фокусов, малыш, иначе ты покойник. — Он хлестнул Джимми по лицу тыльной стороной ладони. — Понял?

— Да. — Только бы поскорее все это кончилось.

Мужчина схватил мальчика за лодыжки и закинул его ноги себе на плечи. И снова Джимми мысленно перенесся куда-то в другое место...


Позже тип вернулся. При свете свечи он казался высоким и грозным. На нем был длинный халат с капюшоном, в руке он держал тарелку.

— Я принес тебе поесть. — Он поставил тарелку возле Джимми. Мальчик инстинктивно зажал пальцами нос. В тарелке были экскременты.

— На этот раз ты все же подкрепишься. Ты ведь хочешь вырасти большим и сильным?

Джимми с ужасом глянул в тарелку. Он чувствовал, что его вот-вот вырвет.

— Ну давай, жри.

Джимми протянул руку и взял тарелку. Он не мог это есть, не мог... Глаза мальчика умоляюще смотрели на мужчину, но пристальный взгляд его мучителя был застывшим, в глазах не было ни искорки, не мерцало даже пламя свечи...

Свеча! Джимми осенило: может быть, вот его спасение! Только бы он отвернулся, — может, удалось бы поджечь его халат. Может, удалось бы... Но зачем ему поворачиваться?

Ответ на немой этот вопрос пришел с улицы. На противоположной стене комнаты промелькнула полоса света, послышался шум подъезжающей машины.

— Какого черта! — Мужчина резко повернулся к двери.

Джимми наклонил свечу, — пламя лизнуло подол халата. Он замер от ужаса при мысли, что его ждет, если попытка не удастся.

Халат довольно долго тлел — и вдруг вспыхнул ярким пламенем, охватившим едва ли не весь подол. Однако мужчина не чувствовал этого. А когда наконец понял, что горит, Джимми уже на месте не было: вскочив на ноги, он скользнул вдоль стены и затаился в углу комнаты, готовый к бегству.

И тут пламя, вспыхнувшее еще ярче, охватило уже весь халат. Наконец мужчина закричал — из глотки его вырвался Пронзительный, отчаянный вопль, полный боли и страдания. В комнате запахло горелым мясом.

— Сукин сын! — завопил тип, бросаясь на пол, он извивался, корчился, катался, пытаясь погасить огонь, при этом старался держаться подальше от стопок газет.

Джимми рванулся к двери, задыхаясь от дыма, заполнившего комнату. Его рука была уже на дверной ручке, когда он вдруг почувствовал, что его схватили за плечо. Он повернул ручку, отчаянно пытаясь вырваться, словно животное, попавшее в капкан.

— Нет! — закричал он. — Нет!

В этот миг еще одна рука вцепилась в другое плечо Джимми.

Джимми почувствовал, что его втаскивают обратно в комнату. Он вскрикнул, внезапно оказавшись на полу, — ничто не могло задержать его падения. Падая, он ударился о письменный стол. У него перехватило дыхание, в глазах потемнело.

— Неблагодарная мразь! — орал хозяин.

Комната наполнилась запахом паленой ткани и еще чем-то, сладковатым, тошнотворным — запахом горелого мяса, как сразу понял Джимми.

Но ожоги пострадавшего оказались, очевидно, не слишком серьезными. Во всяком случае они его не беспокоили. Он стоял над Джимми, злобно крича, извергая потоки ненависти. И вдруг, на секунду замолчав, он снова заговорил спокойно, монотонно, видимо, кому-то что-то объясняя:

— В конце концов, я должен был попытаться... — Тип взглянул куда-то в сторону. — В конце концов, я пытался сделать это для него. Я всего лишь хотел ему помочь. Вы же меня можете понять, я знаю, что вы можете... Я...

Он внезапно замолчал. Под окном хлопнула дверца машины. Послышался женский голос, хотя нельзя было разобрать слов.

— Марианна? — Тип вопросительно уставился на Джимми, как будто мальчик мог дать ему какой-то ответ. — Да, да! Я должен от него избавиться.

Он подошел к письменному столу, начал рыться в ящиках. Джимми, встал на четвереньки, пытаясь преодолеть слабость и головокружение — ведь ему еще предстояло подняться на ноги.

— Я должен сделать это, чтобы она не узнала, так ведь?

Мужчина достал из ящика охотничий нож в ножнах. В следующую секунду лезвие сверкнуло в серебристом свете луны.

— Скоро я покончу с этим, — шептал он. — Можно запихнуть его в чулан, а потом как-нибудь от него избавиться. И она никогда не узнает. — Он захихикал.

Так и не выпрямившись в полный рост, Джимми метнулся в угол, спасаясь от надвигавшейся опасности.

Мужчина улыбался.

Внизу хлопнула дверь. На лестнице послышались шаги, а затем голос маленькой девочки:

— Папочка! Папочка!

— Не волнуйся, сынок, сейчас отправишься на небо.

Джимми выставил вперед ослабевшую руку.

— Послушай, ты не можешь этого сделать. Тебя поймают.

Раздался звук шагов, кто-то поднимался по лестнице. Послышался женский голос:

— Бекки! Осторожнее, не спеши! — Потом: — Дуайт! Ты там, наверху?

Мужчина занес нож. Шаги слышались совсем рядом.

— Дуайт!

Тот взглянул на дверь, потом на Джимми, потом опять на дверь.

Дверь отворилась. В комнату заглянула девочка лет четырнадцати Джимми разглядел рыжие вьющиеся волосы, очки с толстыми линзами и сутулую фигуру.

Дуайт резко повернулся.

— Бекки, убирайся отсюда! — завопил он.

Лицо девочки сморщилось в слезливую гримасу, она отступила за порог, захлопнув за собой дверь.

— Почему папа разозлился на меня? — В детском голоске послышались истерические нотки.

— Проклятие! — заорал Дуайт, уронив нож на пол, выбежал из комнаты, и через несколько секунд Джимми услышал, как он препирается с кем-то за дверью.

Женщина говорила с обидой в голосе, сквозь слезы она снова и снова спрашивала, что в доме происходит, что горит. Л девочка вопила где-то в глубине дома:

— Почему папочка сердится? Почему папочка сердится?

Джимми открыл дверь чулана и нашел свою одежду, лежавшую на полу. С трудом держась на ногах, он все же заставил себя одеться и открыл дверь.

Троица в холле замерла, уставившись на него, точно на привидение. Толстая женщина с жесткой копной светлых волос, увидев его, раскрыла рот. Наконец, повернувшись к мужчине, спросила:

— Дуайт... кто... — Она не договорила.

Джимми думал лишь о том, как бы побыстрее убраться отсюда.

— Пока, — прошептал он, проскальзывая мимо них.

— Кто этот мальчик? — спросила девочка, когда Джимми уже спускался по лестнице.

Джимми не стал дожидаться ответа. Он торопился вдохнуть холодный декабрьский воздух, воздух свободы:

Глава 3

Марианна Моррис едва ли бы могла объяснить, почему не ушла от мужа и продолжала вести эту безрадостную жизнь, давно лишенную секса. Может быть, ради Бекки, которая сейчас спала на сиденье рядом с ней? Может быть, потому что боялась одиночества?

По мере того как Марианна приближалась к дому, уставшая после девятичасовой езды из Янгстауна, штат Огайо, она осознавала, что чувствует и чего не чувствует, и думала о том, насколько понимание этого упростит ей жизнь.

Но одно лишь Марианна знала точно: она не испытывает никакой радости при возвращении домой.

Перед ней выросло белое бунгало, лишенное своего рождественского убранства. В отличие от многих других домов на улице оно казалось хмурым и безжизненным. Дом, — но не семейный очаг.

Она гадала, дома ли Дуайт; и если дома, то чем занимается. С тех пор, как две недели назад умерла тетка Адель, заменившая ему мать, он полюбил подолгу сидеть в потемках. Однажды она застала его что-то нашептывающим и, прислушавшись, поняла, что он говорит с покойной теткой. Поняла она, впрочем, и другое: он сознавал, что тетя Адель умерла. Но все же она похолодела и, как это часто с ней бывало, стала раздумывать — кто такой Дуайт на самом деле?

Когда Марианна заглушила мотор, единственным ее ощущением была усталость. Усталость, пронзившая ее насквозь, усталость, придавившая ее настолько, что она сильно сомневалась в том, что сможет выйти из машины и внести в дом сумки, свою и Бекки.


Едва она распахнула входную дверь, как в нос ей ударил запах гари. Взглянув на Бекки, Марианна поняла: дочь тоже уловила дымный запах.

Прикрыв глаза, с ключами в руке, Марианна в изнеможении привалилась к дверному косяку. Что теперь? Сверху донесся голос Дуайта; голос тихий и уговаривающий.

Неужели в доме мальчик? снова? Марианна закрыла дверь и положила ключи на столик у двери. Перед отъездом из Янгстауна она собиралась позвонить домой, чтобы предупредить Дуайта, — в надежде, по крайней мере, избежать встречи с очередным мальчишкой. Но в последнюю минуту передумала, решив, что раз он посещает эти свои встречи анонимных одержимых сексом и терапевта из госпиталя Святого Френсиса в Эванстоне, то, стало быть, справляется со своими отклонениями, которые деликатно называли «его проблемой».

Марианна отдавала себе отчет в том, что хотела нагрянуть внезапно, чтобы убедиться, узнать наверняка, серьезно ли его решение лечиться или оно не более чем жест.

— Я хочу к паааапочке! — тянула Бекки нараспев.

Марианна посмотрела на свою умственно отсталую дочь, покачивая головой. Двенадцать лет, и никаких признаков взросления, намека на прогресс. Двенадцать лет она мучилась с девочкой, надеясь, что когда-нибудь та станет наконец самостоятельной.

Врачи называли ее «умеренно отсталой». Что значит «умеренно»?

Марианна посмотрела на лестницу, на пелену дыма, который, как она увидела, когда зажгла свет, колыхался где-то наверху. Размышляя над тем, что же может там происходить, она не заметила сорвавшуюся с места Бекки, та побежала вверх по ступенькам, громко окликая отца.

Марианна стояла приложив ладонь ко лбу. Она прекрасно понимала, что надо остановить девочку. Но слишком уж она устала...

Наконец крикнула вдогонку дочери:

— Бекки! Осторожнее на лестнице, не спеши!

Передохнув, она стала подниматься следом.

— Дуайт? Ты там?

Добравшись до верхних ступенек, Марианна услышала, как муж кричит на Бекки, кричит, чтобы та убиралась из комнаты. Она видела, как дочь отступила за порог, увидела слезы на ее глазах, увеличенные толстыми линзами очков, которые Бекки носила постоянно. Девочка повернулась к матери, — ее губы дрожали.

— Почему папочка рассердился на меня? — закричала она пронзительно.

Марианна подошла к дочери и обняла ее, раздумывая о том, что же малышка там увидела. Дуайт вышел из комнаты, закрывая за собой дверь. Пахло от него ужасно, халат свисал с плеч черными лохмотьями. Волосы свалялись. На лице его застыла маска ужаса. По лбу струился пот, хотя в доме было совсем не жарко. И он явно избегал взгляда жены.

Марианна убрала руки с плеч дочери, осторожно отодвигая ее немного в сторону.

— Дуайт, что, черт возьми, здесь происходит?

Она направилась к закрытой двери кабинета, а Дуайт сделал шаг назад, преграждая ей дорогу.

— Это не то, что ты думаешь, солнышко.

— Я не знаю, что и думать. Что происходит, Дуайт? Господи, ты хотел поджечь дом?!

Дуайт с трудом сглотнул.

— Я опрокинул свечу. Ничего страшного. Я уже все потушил.

И тут Марианна услышала какое-то движение за дверью. Она вопросительно посмотрела на мужа.

— Ты зачем приехала? — спросил он в свою очередь. — Я думал, вы с Бекки останетесь на Рождество...

— Не надо, Дуайт. Кто у тебя там в комнате?

Он ухмыльнулся.

— Никого. Почему бы тебе не забрать Бекки вниз? Я сейчас спущусь, как только приберу.

В этот момент дверь открылась и из комнаты вышел мальчик лет тринадцати. Вид у него был перепуганный и болезненный; он едва стоял на ногах. Двигался держась за стенку, чтобы не упасть.

Марианна повернулась к мужу:

— Дуайт, кто это?

Мальчик прошмыгнул мимо них, что-то прошептав, что именно Марианна — не разобрала.

— Кто этот мальчик?! — закричала Бекки, когда тот стал спускаться по лестнице.

Парадная дверь захлопнулась. Марианна повернулась к Дуайту. На глаза ее навернулись слезы.

— Что он здесь делал?

— Я думаю... полагаю, я должен... — пробормотал Дуайт и замолчал.

— Почему папочка рассердился?! — снова закричала Бекки и зашлась в плаче.

Марианна повернулась к дочери.

— Солнышко, почему бы тебе не спуститься к себе в спальню? Тебе надо распаковать вещи. Ты же большая девочка. Я знаю, ты сама сможешь это сделать. Разве не сможешь? Ну как, справишься?

Бекки, гордая возложенной на нее ответственностью, сняла очки, вытерла слезы и, повернувшись, зашагала вниз по лестнице.

— Дуайт, мне ничего не надо объяснять, — сказала Марианна. — Я не слепая и все видела. — Отодвинув мужа в сторону, в душе радуясь тому, что весом она его значительно превосходит, Марианна прошла в кабинет. Ее взгляд сразу охватил всю картину: веревку, жестянку «Криско», свечу, охотничий нож, дыру, прожженную в ковре. В комнате воняло гарью.

Она повернулась к Дуайту, стоявшему на пороге. Тот что-то пробормотал, захватив ладонью подбородок, потом сказал:

— У меня был срыв...

Марианна сдержанно кивнула. Но куда же девались все ее слова? Те, что она должна была сказать... Собраться с духом и все сказать... сейчас... пока еще не поздно. Ведь завтра она простит его, и начнется следующий цикл их семейной жизни. Начнется все сначала.

И сколько времени еще пройдет до тех пор, пока их имена не появятся в «Чикаго трибюн», потому что ее мужа арестуют за нанесение телесных повреждений детям?

Сколько потребуется лечить его, чтобы исцелить?

Сколько встреч одержимых сексом?

Сколько еще ночей она проплачет в подушку, зная, что увядает, увядает как женщина, опустошенная и одинокая?

И как долго еще предстоит ей ревновать к этим безликим подросткам?

Дуайт продолжал:

— Но это единственная ошибка, Марианна, всего лишь один неверный шаг. На встречах группы говорят, что это вполне нормально.

Марианна прошлась по комнате и подняла с пола бельевую веревку.

— Ты это использовал, чтобы удержать его здесь?

— Да, но...

— Это нормально?

Она отбросила веревку и подняла жестянку «Криско».

— Я, как и любая женщина, хотела бы, чтобы веревка использовалась только для сушки белья. И ни для чего другого.

Дуайт смотрел на нее, не отводя глаз.

Она поднесла к его лицу жестянку «Криско».

— Тоже — нормально?

— Это последний раз, обещаю...

отя по коже у нее забегали мурашки, она взяла и нож.

— Нормально?

Губы Марианны искривились, искривились якобы в иронической усмешке, хотя усмешка эта больше походила на гримасу. Скажи эти слова, набери побольше воздуху и произнеси их.

— Дуайт, я...

Она понимала: он догадывается о том, что предстоит ему услышать; понимала и другое: слова эти должны быть произнесены. До тех пор, пока она их не произнесет, она не сможет почувствовать себя свободной.

— Дуайт, я не могу больше с тобой жить.

— Марианна, не говори так.

Лишь только слова эти были сказаны, она поняла, что теперь ей станет легче.

— У нас все равно ничего не получается..

— Это все ребятишки, Марианна, это их вина.

Взглянув ему в глаза, она окончательно убедилась в том, что все делает правильно.

— Ты полагаешь?

— Я знаю точно, Марианна.

Она слишком устала, чтобы спорить, чтобы попытаться как-то разумно объяснить его безумие.

Может быть, через неделю или две она снова с ним поговорит... Может быть, поговорит.

Сейчас она хотела только одного — уехать, находиться где-нибудь... не здесь. Теперь, когда она произнесла эти слова, она не хотела больше говорить — она устала.

Он схватил ее за плечи.

— Дорогая, поверь мне, это дети. Они меня искушают...

Он отвернулся и зашептал яростно, отрывисто:

— Грязные сопливые хренососы. Если бы не они, я вел бы достойную жизнь. Разложившиеся, мерзкие поганцы, извращенцы... готовые сосать член да подставлять свои грязные зады, чтобы их отделали до крови...

Марианна вышла из комнаты. Она больше не могла этого выносить. Она слышала все это и прежде. И знала, что Дуайт нуждается в помощи. Но не в ее власти ему помочь.

Сумки все еще стояли у двери. О деталях она подумает позже. Марианна спускалась по ступенькам, на ходу соображая, как все объяснить. Бекки.

Глава 4

Шестеро мужчин сидели в подвале церкви. В углу стоял кофейник. Все вокруг пропахло табаком.

Говорили они все разом, вернее, читали вслух из книги в пурпурном переплете. Такая книга лежала раскрытой перед каждым из мужчин — «Надежда и возрождение».

— «Редко нам случалось видеть, чтобы человек, следовавший по нашему пути, оступился. Те, кто не возрождается, — это люди, которые не могут или не хотят следовать по нашему пути. Они по самой природе не способны понять и спланировать для себя тот образ жизни, который требует неукоснительной честности. Есть и такие, кто страдает от серьезных эмоциональных и умственных нарушений, но многие из них выздоравливают, если у них есть сила быть честными».

— «Наши истории в общем плане раскрывают, какими мы были, что с нами случилось и какие мы сейчас. Если вы решили стать такими же, как мы, и готовы проделать долгий путь, чтобы добиться этого, то знайте — это первый шаг. Перед тем, как сделать остальные, мы колеблемся, упрямимся. Мы думали, что будет легче, что наш путь не столь мучителен. Но мы не смогли найти более легкого пути. Мы просим вас и заклинаем: будьте правдивы и ответственны, будьте бесстрашны в начале долгого пути. Некоторые из нас пытались остаться при своих прежних привычках, и результат всегда оказывался нулевым, пока мы полностью не отдавались работе над собой. Помните, мы имеем дело с сексуальной одержимостью — с болезнью лукавой и могущественной! В одиночку ее не преодолеть. Но есть тот, кто нам поможет, — это Бог. Да обретем мы его Ныне! С полной верой в смирение мы просим Бога о защите и поддержке. Вот мы приняли все меры, мы сделали шаги, которые предложены нам в качестве программы возрождения».

Затем мужчины начали повторять «Двенадцать пунктов», принятых программой анонимных алкоголиков. Они модифицировали эту программу применительно к своим целям, к своему недугу, который они называли одержимостью сексом.

Один из них поднялся. Он стоял опустив голову, и голос его дрожал от внутренней убежденности и потребности высказаться. У него были седые волосы, разделенные косым пробором; он носил очки в проволочной оправе, рубашку в коричневую и зеленую клетку и штаны цвета хаки. Звали его Ричард Гребб, но большинство из тех, кто жил неподалеку от него в северной части Чикаго, называли его Отцом.

Он поднес к губам пластиковую кружку с горячим кофе и отпил немного, затем добавил в кофе сахару и вновь поднес кружку к губам. Он насыпал сахар себе ложка за ложкой, пока кофе не стал сладким, как сироп; и сочетание кофеина и сахара привело его в такое возбуждение, что казалось, он сокрушит все преграды на своем праведном пути.


Немного позже, после того, как примерно половина членов общества собралась в подвале церкви и все по очереди начали рассказывать свои истории (как они боролись со своими побуждениями и пороками), настала очередь сказать свое слово Ричарду Греббу. Некоторые из членов общества знали о нем все: Ричарду Греббу был пятьдесят один год. Он был священником церкви Святой Сесилии на Лоренс-авеню в течение тридцати лет. И по-прежнему совершал богослужения в своем приходе. Но при этом не знал, почему Бог возложил на него еще один, особый крест. Ричард Гребб был педофилом.

Он искренне желал помочь убежавшим из дома детям и уличным бродяжкам и вместе с тем досаждал им своими домогательствами. Ричард Гребб хотел примирить свои желания, найти границу между добром и злом, как он это называл. Группа помогала ему. Бог, думал Гребб, помогал ему, но не достаточно. Божьей помощи ему всегда недоставало.

— Привет, меня зовут Ричард. И я одержим сексом.

Как и сотни раз до того, группа ответила:

— Привет, Ричард!

Ричард поглядел вниз, на покрытую трещинами деревянную столешницу. Он простоял так где-то с минуту, вычерчивая пальцем на столе свои инициалы.

Если бы мне не надо было говорить... — думал он, прислушиваясь к урчанию у себя в желудке. Может, это последний раз, может, потом я смогу только слушать? Он вздохнул и поднял глаза, встретившись взглядом с другими мужчинами.

Он постоянно твердил себе, что необходимо пройти через это, что, возможно, членство в братстве и его собственная сила воли помогут ему обуздать свои порочные желания.

— Я считаю, что это была благополучная неделя.

Он снова опустил глаза.

— Нет, откровенно говоря, не совсем благополучная. Я чуть не сорвался. Это — Джимми, мальчик, о котором я рассказывал вам на прошлой неделе, тот, что промышляет на Лоренс-авеню, — он исчез.

Ричард снова склонил голову.

— И я испытывал облегчение. Какое-то время даже был благодарен Господу за то, что он убрал его. с моего пути.

Но образ Джимми преследовал его: он видел Джимми обнаженным, с белой гладкой кожей. Редкая лобковая поросль, крепкий маленький задик, прохладная безволосая грудь с отчетливыми очертаниями ребер... И Ричард видел себя в собственной ванной: он лихорадочно пытается изгнать похоть то рукой, то лишь рассудком — и добивается в итоге одного — его желание усиливается... Почему этому нельзя найти замены?

Один из мужчин, тучный, рыжеволосый, подал голос:4

— Думал, что Старик явил тебе свою милость, да, Рич?

Рыжеволосый вернул его в настоящее. Он продолжал:

— Конечно, с моей стороны было эгоистично так думать. Я разговаривал с Джимми, хотел узнать его получше. Думаю, я завоевал его доверие.

Ричард заговорил быстро, торопливо:

— В пятницу, два дня назад, я собирался предать его, злоупотребить его доверием. Я даже не был достаточно честен, чтобы снять его с излюбленного угла улицы и заплатить ему за это. Нет, я собирался взять его к себе домой, на ужин... соблазнить его. Ему тринадцать лет.

Мужчины закивали. Некоторые встретились с ним взглядом. Они знали его вину. И они все понимали. Здесь и только здесь Ричард находил хоть какую-то степень понимания. Он обвел взглядом комнату и увидел их всех: мальчика восемнадцати лет, который участвовал в программе анонимных одержимых сексом в качестве стажера после того, как угодил под арест, — парень звонил по телефону женщинам, жившим по соседству, и пытался вести с ними «грязные» беседы. А также женатый мужчина, пристававший к лучшей подруге своей двенадцатилетней дочери. И еще священник, постоянно одолеваемый гомосексуальными устремлениями везде, где бы ни находился: в книжных магазинах, мужских туалетах универмагов, в банях. А вот — приверженец онанизма. Человек, распутничавший когда-то с группой себе подобных, а теперь боровшийся с желанием путаться с проститутками. И еще другие. Все они знали, что это такое — оказаться во власти желания, во власти сил, относившихся к каким-то запредельным сферам, находившихся за гранью обычного человеческого опыта. И только здесь они имели возможность говорить о своих побуждениях и страстях, не внушая своим собеседникам отвращения.

— Но когда я подошел к тому месту, его не было. В субботу я расспросил кое-кого из тех ребят, что слоняются неподалеку, но оказалось, что никто его не видел. А ведь Джимми всегда находился где-то поблизости... Так вот. Сначала я испытал чувство благодарности. Потом, зная о том, какими вещами этот мальчик занимается за деньги, и людей, с которыми он водится, я встревожился. И вот уже воскресенье, а его до сих пор никто не видел.

Молодой человек (тот, что делал непристойные предложения женщинам по телефону), теребивший бахрому пурпурного переплета, неожиданно поднял голову.

— Но вы не можете себя осуждать. Вы не можете испытывать чувство вины за то, чего не сделали.

Ричард поднял свои бледно-голубые глаза и встретился взглядом с кареглазым юношей.

— Вы полагаете, не могу?

После взаимных объятий и после того, как мужчины прочитали хором «Отче наш», они вышли на продуваемые зимним ветром улицы Чикаго и рассеялась по своим квартирам, осчастливив своим приходом жен и детей. Те же, кто не пожелал расстаться с теплой атмосферой этого своеобразного братства, отправились в кафе за углом — поболтать и найти друг у друга сочувствие и понимание.

В кафе направились многие, но не Ричард Гребб. Он шел по окраинным улицам один, понимая, что сегодняшняя встреча не принесла ему того облегчения, какое принесли прежние собрания одержимых.

Он не чувствовал в душе Бога, как это бывало раньше. Он чувствовал опустошенность и одиночество, на которое был обречен в своей борьбе с демонами страсти.

Оставь, говорил он себе, предоставь это Богу.

Бог, казалось, забыл о нем.

Может, в этом мире нет больше Бога, готового принять на себя мои заботы?

И в тот же миг он увидел вдали знакомую фигурку, к северу от Кенмор-стрит. Джимми!.. У него дух перехватило. И тотчас же он ощутил противоречивые эмоции: радость оттого, что с Джимми все в порядке, и не столь сильное — но до чего же чудовищное — желание, поднимавшееся в нем.

Джимми опирался на чью-то припаркованную машину, и Ричард Гребб никак не мог решить, подойти к мальчику или удалиться.

Однако увидев, как Джимми соскользнул на холодный промерзший асфальт, он поспешил к нему, забыв на время свою усталость и страх перед монстром, которого он называл сексуальной одержимостью.

— Эй... эй! С тобой все в порядке? — Ричард наклонился.

Мальчик лежал на холодном асфальте; он дрожал. Колени его были подтянуты к груди. Он смотрел невидящими глазами, смотрел в никуда. Ричард положил руку ему на плечо, но казалось, глаза мальчика смотрят сквозь него.

— Джимми! Джимми, я отец Гребб. Помнишь? Помнишь меня?

Лицо мальчика было белым, в красных пятнах. Ричард, прежде видевший жертв шока, тотчас же распознан его признаки. Он снял с себя пальто и обернул его вокруг оцепеневшего тела Джимми.

Ричард прижимал мальчика к груди, пытаясь согреть его теплом своего тела. Он растирал ему спину: его руки скользили вверх-вниз и обратно.

Я ничего не сделаю, обещал он себе. Но я должен забрать его домой. Прямо сейчас. Немедленно.

Ричард поставил мальчика на ноги, поддерживая его за плечи.

— Джимми, сейчас мы пойдем ко мне домой. У меня есть свободная комната. Ты можешь остаться там, пока тебе не станет лучше.

Ричард снова и снова обещал себе, что не прикоснется к мальчику. - Но в животе у него началось какое-то брожение, его охватило странное чувство — неужели желание? Всего лишь от прикосновения к этому замерзшему тельцу?

Джимми нетвердо держался на ногах, и казалось, он вот-вот упадет; в конце концов Ричард поднял его и понес на руках — как давно уже мечтал. Он шел по Кенмор, направляясь к ректорскому дому, и ветер ворошил его редеющие волосы.

Глава 5

Она сделала затяжку из деревянной трубочки, втягивая в легкие дымок марихуаны, вновь и вновь творящий волшебство. Джули Солдано жаждала свободы и находила ее в наркотиках. Прежде трое парней из колледжа давали ей марихуану в обмен на услуги, которые она оказывала, — оральный секс. Джули было все равно. Она знала, что наркотик заставит ее забыть их гнусный смех, — они всегда смеялись, уходя от нее. Наркотик заставит забыть, что она в пяти милях от дома и не знает в Чикаго ни души.

И этот жуткий холод на улицах... Джули Солдано надеялась найти приют где-то здесь, среди этого ландшафта, образуемого зданиями и огромным озером. Прошло две недели с тех пор, как ее бабушка, ее «Нана», нашла в ящике комода в ее спальне мешочек с зельем. Две недели с тех пор, как между ними произошло шумное выяснение отношений — ссора, во время которой Джули рассказала о себе все: о том, что она расплачивалась своим юным телом со старшими мальчиками из колледжа, которые давали ей в обмен наркотик. Джули помнила то спокойствие, с которым говорила всю правду о себе, помнила, как Нана смотрела на нее, — смотрела как на чужого человека, хотя растила внучку с колыбели. Но Джули стала ей вдруг чужой... Когда Джули ускользнула из трейлера в Честере, штат Западная Вирджиния, покинув свою сицилийскую бабушку, единственного родного человека, она думала, что ее смуглая итальянская красота (длинные прямые черные волосы и глаза столь темные, что Нана говорила, будто в них «можно утонуть») обманет людей и они сочтут ее старше, чем она была на самом деле. Нана всегда говорила, что она слишком умна для подростка. Да и мужчины, которые пытались подцепить ее в квартале или двух от трейлера, казалось, верили ей, если она говорила им, что ей восемнадцать, а то и девятнадцать.

Но здесь никто не верил. Ни люди в агентствах по найму, куда она обращалась, ни женщины в «Макдоналдсе», ни даже парень, у которого она позавчера вечером пыталась выудить несколько долларов. Большинство из них принимали Джули за то, чем она и была: четырнадцатилетнюю бродяжку, убежавшую из маленького городка без малейшего представления о том, какова жизнь в большом городе.


Теперь, скорчившись в гараже, находившемся на улице, названия которой она не знала, Джули ощущала острую потребность в уюте Честера, где о ней шла молва как о «дикой» и «неисправимой». Она тосковала по теплу трейлера и его запахам: аниса на Рождество, когда Нана готовила «пиццелле», всепроникающему чесночному духу, а также запахам базилика и орегано, которые росли в горшках на окнах, соперничая за доступ к солнечному свету. Цементный пол под ней был настолько холодным, что ее тело онемело, несмотря на то что она плотно запахнула свою куртку и ей посчастливилось найти картонную упаковку от газовой плиты, которую она притащила в гараж и в которой сейчас сидела.

Джули вытянула из трубки остатки дыма и выколотила пепел на холодный пол. Она ощущала привычную легкость и головокружение и теперь уже не вспомнила бы, о чем думала десять минут назад. Мысли ее поплыли. Но все же она мерзла.

Ветер свистел и завывал, задувая в бетонное сооружение. Прибавился и еще один звук — шорох дождя над головой. Джули,.бывало, находила подобные звуки привлекательными, но сейчас они нагоняли на нее тоску.

Она не могла избавиться от чувства одиночества.

Она думала о том, как пойдет на один из пляжей, войдет в воды озера, будет заходить все дальше и дальше, до тех пор пока прохладное серебро воды не сомкнется над ней.

Кто по ней заскучает?

Она повернулась в своей коробке, подтянув колени к подбородку и подставив спину ветру, продувавшему ее картонное убежище. Не обращая внимания на голод, усиленный действием марихуаны, Джули закрыла глаза, стараясь усилием воли призвать сон, чтобы он, мягкий и теплый, точно пушистое одеяло, принял ее в свои объятия хотя бы на одну ночь, только на одну ночь. Завтра ей повезет, она найдет работу, или какой-нибудь элегантный мужчина в темном костюме — она видела таких в центре города — заметит ее и захочет сделать своей.

Она вспомнила Джулию Робертс в фильме «Красотка». Она была почти уверена, что где-нибудь на углу улицы чикагского пригорода ее поджидает Ричард Гир [4].

Гараж заливало водой. Воды озера Мичиган подступали все ближе, затопляя пляжи и растекаясь по улицам к западу от Кенмор, омывая весь путь к Бродвею.

Джули поднялась на крышу восьмиэтажного строения и услышала, как по холодной лестничной клетке с шумом поднимается вода. А с неба лил дождь, лил как из ведра. Джули раздумывала — не прыгнуть ли вниз, но, повернувшись, увидела под собой темную воду, с белыми шапками пены. Вода поднималась все выше, она вот-вот поглотит ее. Наконец, наклонившись вперед, она подумала: возьми меня.


...Джули проснулась. Коробка ужасно воняла, — сырость, проникавшая снаружи, размочила картон. Услышав тихий шорох — словно рядом пробежали маленькие резвые лапки, — Джули поняла, что в ее коробке появился еще один обитатель.

Джули выбралась из своего картонного убежища. Все тело ломило и ныло. Ей казалось, что она не сможет сделать ни шагу. Дождь, который шел накануне, прекратился. Стряхнув с себя остатки сна, Джули осмотрелась и убедилась, что гараж не затоплен. Выглянув наружу, она посмотрела на утреннее небо: оно было серым, как олово, и все в темных полосах.

Она поняла, что этот день ничем не будет отличаться от шести предыдущих. И еще кое-что она поняла: с нее довольно. Джули хотела домой.

На улице, на Шеридан-роуд, Джули даже не взглянула в сторону студентов из университета имени Лойолы, спешивших на занятия. И ее больше не смущало то, что она выглядит слишком юной; она боялась стать похожей на ту женщину, что стояла под аркой надземки. Одетая в лыжную парку, в заляпанных грязью ботинках, в солнцезащитных очках и голубой лыжной шапочке, она склонилась над проволочной корзиной, вороша ее содержимое и время от времени что-то оттуда выхватывая.

Есть же способ накопить денег на автобусный билет в Западную Вирджинию.

Джули направилась ко входу в надземку на противоположной стороне улицы; она не обратила внимания ни на черный пикап-«тойоту», припарковавшийся невдалеке, ни на сидевшего в нем мужчину в бейсбольной кепочке. Джули и понятия не имела о том, что за ней наблюдают, наблюдают и оценивают ее.

В день приезда сюда Джули видела в центре, на одной из остановок кольцевой дороги, чернокожего парня, который успешно этим занимался. Вся суть заключалась в том, что нужно было привлечь внимание прохожих и вызвать к себе сочувствие.

— Кто-то украл мой кошелек, а мне надо попасть в Восточный Чикаго.

Джули бубнила заученные слова как молитву, повторяя их для всех, кто мог ее услышать. И уже двое пассажиров остановились и дали ей каждый по доллару. Просить больше (например, на билет до Западной Вирджинии) было бы явным перебором.

Три доллара за час... Чтобы добраться до дома, ей надо гораздо больше, а еще одну ночь в картонной коробке она просто не вынесет. Однако ее трясло при мысли о том, что придется раскрыть рот и раздвинуть ноги для какого-то мужчины.

И тут один из них к ней подошел. К ней подошел мужчина. Выражение, какое она прочла в его карих глазах, Джули видела л прежде. Он улыбался. Немного за тридцать, подумала Джули. Пожилой... На нем был виниловый пиджак. Под ним форменная рубашка работника заправочной станции с вышитым на ней именем: Рэй. Штаны были того же цвета, что и рубашка: ярко-синие. Потрясающе: еще одна потная обезьяна хочет мной попользоваться. Только этого мне не хватает. Она повернулась и повторила свою историю мужчине в пуховой парке:

— Кто-то украл мой кошелек, а мне надо добраться до восточной части Чикаго.

— Киска, смени пластинку. — Прошедшая мимо женщина слегка коснулась ее плеча.

Джули обернулась и увидела Рэя, все еще стоящего у нее за спиной. Он откинул со лба прядь волнистых светлых волос и улыбнулся.

— Чего надо? — хмуро спросила Джули.

Он улыбнулся еще шире.

— Отвезти тебя в Восточный Чикаго? Я как раз туда еду. — Он расстегнул пиджак, демонстрируя свою форменную рубашку. — Мне — на работу.

— Нет, нет, спасибо. — Джули отступила на несколько шагов.

Мужчина схватил ее за руку:

— Подожди минутку!

Высвободив руку, Джули взглянула ему в лицо. Лоб его был покрыт прыщами, передние зубы огромные. В левое ухо вдета серебряная серьга, изображавшая череп со скрещенными костями. От него воняло. Воняло немытым телом и табаком.

— Ведь ты, кажется, говорила, что тебе надо в Восточный Чикаго? И я туда еду. Зачем тебе здесь стоять, как паршивой побирушке, когда я могу тебя подвезти?

— Я не обязана вам отвечать. Оставьте меня в покое. .

И снова она двинулась от него, и снова он схватил ее за руку.

— Да брось ты! — Он сверкнул своими огромными зубами. — Что ты так злишься? Я просто хочу помочь.

Джули заметила, что, говоря это, он оглядывал ее с головы до ног. Его взгляд задержался на ее грудях.

— А я сказала, что не хочу. А теперь пусти меня.

Джули попыталась вырваться, но заскорузлые пальцы Рэя все крепче сжимали ее руку.

— Пусти меня, — сказала она. — Больно.

Он придвинулся ближе, дохнув ей в лицо пивным перегаром.

— Пожалуйста... поедем со мной. Я тебя не обижу. Обещаю.

Он сжимал ее руку все крепче, все больнее. Джули ответила шепотом, впившись в него ненавидящим взглядом:

— Ты что, хочешь, чтобы я закричала?

Не успел Рэй ответить, как раздался чей-то голос:

— Пусти девочку!

Рэй в испуге отдернул руку. Они повернулись, и Джули едва удержалась от смеха. И что только не увидишь в этом Чикаго. Перед ней стоял малый лет сорока пяти, не меньше, но одетый как ребята из ее школы: высокие ботинки «БН», армейские штаны и джинсовая куртка «Ливайс». Он даже наложил на лицо немного грима (она это сразу заметила), чтобы скрыть морщины и выглядеть помоложе. Неужели он не понимал, какой у него дурацкий вид?

— Кто ты, мать твою, такой? — рявкнул Рэй. — И какое тебе дело до нас?

— Девочка — моя дочь, и, если ты не оставишь ее в покое, мне придется вызвать полицию. Ты уже привлек к себе внимание. Вон, в будке, видишь?

Все трое взглянули на будку, где сидел толстый чернокожий мужчина в очках и пристально смотрел на них.

— Так что, сам уберешься? Или привести кого следует, чтоб тебя убрали?

— Заткнись, ублюдок толстозадый. — Рэй повернулся к Джули. — Он правда твой отец?

Джули посмотрела на мужчину, пытаясь понять, почему он ее выручает и вообще — что он за человек. Во всяком случае это был шанс.

— Да... конечно.

Рэй ухмыльнулся, но все же отошел, бросая насмешливые взгляды в их сторону.

Джули повернулась к мужчине:

— Спасибо, что выручили.

— Нелегко здесь одной, правда?

Джули посмотрела в сторону, оглядывая прохожих и пытаясь сообразить, что у него на уме. Она пожала плечами:

— Думаю, да.

— Я знаю одного священника, здесь по соседству. Я мог бы отвезти тебя к нему, и он тебе поможет. Он работает с детьми, с такими, как ты. Поможет добраться домой. Или, если дома не слишком хорошо, подыщет тебе место. Он добрый человек. Отвезти тебя к нему?

Джули, потупившись, прикусила губу. Неужели он и вправду собирается ей помочь.?

Мужчина придвинулся к ней ближе.

— Я знаю, что ты думаешь. Мол, на самом деле я не знаю никакого священника... Что, возможно, я захочу тебя Использовать. Как та мразь, которую мы только что отшили. Я прав?

Джули нехотя кивнула.

— Ну послушай, я бы на твоем месте постарался побыстрее убраться домой. Чтобы не закончить так же, как вон та подруга у мусорных ящиков.

Она обернулась, посмотрев на женщину, стоявшую под аркой надземной дороги. Та вытащила из кучи отбросов бирюзовый шарф и, расправив, смотрела его на свет, проверяя пригодность.

Хотя этот человек казался милым и вроде бы озаботился ее судьбой, но в нем было что-то такое, что тревожило Джули. Он смахивал на психа, на ненормального... Ну разве станет нормальный так одеваться? Разве он не понимал, что это еще больше его старит? Издали-то его можно было принять за молодого человека, не подростка, конечно, но за совсем нестарого мужчину, а вот вблизи он выглядел нисколько не моложе своих лет. Носил бы он нормальную одежду, она чувствовала бы себя с ним намного свободнее.

И Джули решила, что лучше держаться от него подальше.

— Нет, спасибо, я пойду, — сказала она, не имея ни малейшего представления о том, куда пойдет, но теперь еще более твердая в своем решении вернуться домой и убраться подальше от этих странных людей.

— Солнышко, подожди.

Джули остановилась и все же обернулась.

— Ну ладно. Тебе действительно надо в Восточный Чикаго?

Джули помолчала, размышляя, можно ли довериться этому странному типу, и подавляя желание бежать, как подсказывал инстинкт. Но, может быть, он и в самом деле мог как-то ей помочь?

— Нет, — сказала Джули. — Мне надо добраться до Западной Вирджинии. Я сбежала из дома.

— Я так и думал. Горестно видеть такое юное существо на улице без крыши над головой. Знаю, ты мне не доверяешь, но я действительно мог бы помочь тебе.

— Не пойму, как именно. — Джули пришло в голову, что, возможно, у этого типа водятся деньги, хотя он и одевается так странно. А может, он впал в детство и ему захотелось снова стать ребенком или. к примеру, помочь ребенку... То, что он говорил, звучало вполне правдоподобно. Джули вспомнила о своих трех долларах и о том, сколько времени она потратила, чтобы собрать их. Что же делать?

— Ладно, — сказала Джули. — Почему бы и нет?

Черный пикап стоял в нескольких шагах. Когда Джули и Джош, как он себя назвал, подошли к машине, девочка отступила на шаг, охваченная сомнениями — не совершает ли она ошибку.

— В чем дело, солнышко?

— Я полагала, что мы пойдем пешком. — Джули улыбнулась, подумав, что, возможно, ведет себя слишком по-взрослому. — Знаете ли, садиться в машину с незнакомыми мужчинами и вообще...

Джош с минуту молчал, словно о чем-то размышляя. Потом сказал:

— Ну, детка, ты же умница. И, как я вижу, ты не создана для жизни бродяжки. Боишься сесть в машину с незнакомым. Ну, не трусь.

Он вдруг взглянул на нее совсем другими глазами — прежних как не бывало.

— С кем вздумала шутить?

В следующее мгновение лицо его снова изменилось: глаза светились дружелюбием и добродушием. Джули, озадаченная столь неожиданными переменами в настроении незнакомца, отступила еще на шаг.

— Послушай, ты зря беспокоишься. Я работаю с отцом Греббом. Видишь ли, я помогаю ему находить детей, попавших в беду.

Джули насторожилась. Что-то тут не вязалось. Что-то явно не вязалось.

— Знаете, Джош, я не... не думаю, что мне нужна помощь, пока еще — нет. Может, лучше дайте мне адрес этого священника, и я пойду к нему сама. Когда-нибудь потом.

Джош посмотрел куда-то в сторону, потом снова повернулся к Джули, и она увидела его безумные глаза и окаменевшее лицо.

— О Боже, — пробормотала Джули. Она попятилась и, повернувшись, рванулась с места.

— Вернись! — прохрипел Джош. — Вернись, неблагодарная сучка!

И тут Джули почувствовала, что вцепившиеся в куртку крепкие руки тянут ее назад, к машине. Повернув голову, она увидела глаза не просто безумца, но насильника. Ледяной холод сковал ее. Джули не в силах была даже закричать.

Она не сопротивлялась, она даже не пыталась бороться, когда охваченный похотью безумец открыл дверцу и затолкал ее в кабину. Она сидела в оцепенении, уставившись в ветровое стекло.

Машина, набирая скорость, мчалась на запад, унося Джули навстречу судьбе, о которой она в эти минуты даже не подозревала.

Глава 6

В ноздри ударил запах дезинфекции. Это было первое, что Джимми почувствовал, когда проснулся. Он осмотрелся, охватив взглядом небольшой туалетный столик, покрытые лаком деревянные полы и груду одежды на стоявшем рядом с кроватью стуле с плетеной спинкой.

Солнечный свет сочился сквозь белые виниловые занавески. Комната казалась стерильней, настолько в ней было чисто. Голова немного кружилась, и он почти ничего не помнил, помнил только то, что священник принес его сюда прошлой ночью и что его несли вверх по лестнице.

Снаружи слышно было, как подъехал мусоровоз, раздавались звуки детских голосов. Наверное, сейчас школьные каникулы? Канун Рождества? Джимми откинулся на подушку в накрахмаленной до хруста наволочке и закрыл глаза.

Когда дверь открылась — через час или чуть позже, — Джимми мгновенно проснулся и, вскрикнув, прижался к изголовью кровати.

— Нет, не надо, не трогай меня! — закричал он.

Образы сна не оставили его: мужчина, поднос с тараканами, свеча, горящая в темной комнате... .

— Эй, все в порядке. Я отец Гребб. Я не причиню тебе вреда.

Джимми посмотрел в его серые глаза, пытаясь обнаружить в них то, что вызвало бы доверие. Слова «я не причиню тебе вреда» вовсе не гарантировали безопасность. Но Джимми, хотя и ослабел, не хотел, чтобы этот ублюдок разгадал его мысли, не хотел, чтобы он догадался о его страхе.

Они могут тебя заполучить, если поймут, как ты напуган. Джимми сел в постели, хотя это было мучительно: боль в прямой кишке отдавала в бедра и в грудь, вызывала приступ тошноты.

Он покосился на священника:

— Куда ты положил мое курево?

Гребб подошел поближе. Светлые волосы слипшимися прядями свисали на лоб мальчика, скрывая его зеленые глаза. А ему хотелось увидеть их. Он заставлял себя смотреть в сторону, но взгляд невольно обращался к этой гладкой безволосой груди, к шелковой золотистой коже. Ричард заставил себя поднять глаза и посмотреть вверх, на картину над постелью — «Вознесение Марии» с веерами пальмовых листьев под ней.

— Я не нашел никаких сигарет, когда принес тебя сюда. Но не думаю, что...

— Может, сбегаешь и раздобудешь несколько штук, а?

Джимми шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной руки.

Ричард не знал, что случилось, что так изменило мальчика, прежде полного бравады и стремившегося показать, что он — взрослый мужчина; теперь это было забитое, запуганное существо, вздрагивающее при малейшем звуке и отчаянно пытающееся казаться крепким орешком. Ричард помнил, что прошлой ночью мальчик льнул к нему, когда он вносил его по лестнице, и зарыдал, когда Ричард снял с него одежду, чтобы уложить в постель.

Ричард медленно приблизился к мальчику.

— Послушай, Джимми, все в порядке. То, что с тобой случилось, уже миновало. Теперь ты в безопасности. Ты меня помнишь или нет? — Он повторил свое имя. — Мы беседовали и прежде. На Лоренс-авеню. Ты живешь ведь где-то там, верно?

Ричард сел на постель. Мальчик подтянул ноги под себя и натянул простыню и одеяло до самого подбородка, так что остались видны только его нос и макушка.

Мальчик не отвечал. Ричард пытался установить с ним контакт, найти какие-то точки соприкосновения.

— Послушай, Джимми, я могу вернуть тебя домой, к родителям, если хочешь. Только скажи мне номер телефона или адрес. И я схожу туда.

— Дай мне пачку курева. Вот все, что мне надо. А чуть попозже я от тебя слиняю.

— Ладно, ладно... Тебе нужен отдых, сынок. Его я могу тебе предоставить. У меня не особенно много денег, но зато я могу уделить тебе все свое свободное время. И поесть тебе не мешало бы. Тосты, бекон, апельсиновый сок... Сейчас принесу.

Он поднялся и направился к двери.

— Я не ем это дерьмо. Не беспокойся.

Ричард обернулся и внимательно посмотрел на мальчика.

— Ладно, ладно... Я принесу и поставлю на ночном столике.

Он ушел и вскоре вернулся.

— Хочешь — ешь, хочешь — не ешь, дело твое.

Он наклонился и потрепал Джимми по плечу.

— Делай, как тебе лучше. Может, позже поговорим.

Джимми провожал его взглядом. Дверь за священником закрылась. Кажется, он славный малый, хотя Крошка Ти и Уор Зон — оба рассказывали, как проделывали с ним эти штучки. Но Джимми сомневался в их правдивости, не знал, верить им или нет. Уор Зону во всяком случае он верить не стал: этот придурок мог наплести что угодно, лишь бы получилась занятная история.

Он посмотрел на поднос. Тосты были золотистые и еще дымились. На подносе лежал еще бекон и стоял белый кувшинчик с сиропом. И никаких тараканов, никакой спермы. Все свежайшее.

Джимми долго разглядывал еду. Потом отвернулся, так ни к чему и не притронувшись.

Ричард Гребб сидел в своем кабинете на первом этаже. Бледные лучи послеполуденного солнца, робко заглядывающие в полутемную комнату, были единственным источником света, падавшего на длинные ряды книг, на старинное бюро красного дерева, на стулья с высокими прямыми спинками.

Наверху лежал мальчик... Ричард позволил себе минутку помечтать о гладкой симметрии этого юного тела, о бледных руках и ногах, покрытых золотистыми, похожими на пух волосами. Нет, стоп. Ричард взял в руки книгу — «Надежду и возрождение» в пурпурном переплете. Он тупо уставился на обложку. «Руководство из двенадцати ступеней для исцеления от сексуальной одержимости». Снова и снова перечитывая эти слова, он отчаянно пытался избавиться от навязчивого образа юного тела, от мысли о Джимми Фелзе, лежащем так близко, лежащем нагим.

Ричард положил книгу на бюро: буквы плясали, расплывались... Образы наступали на него, и казалось, это происходило как бы само собой, помимо его воли. Мысли Ричарда неизменно возвращались к простертому на постели юному телу: мальчик лежал обнаженным, и полосы света, сочившиеся сквозь решетчатые жалюзи, ласкали его золотистую наготу.

Ричард вспоминал, как выглядел пенис Джимми, когда он его раздевал накануне вечером, вспоминал, как он с усилием отвел от него глаза. И теперь он чувствовал, как твердеет его собственный. Он представил, как он нежно его погладит, как участится дыхание мальчика, как юное тело ответит на ласковые прикосновения.

Вот он прижал свои губы к губам Джимми и поцеловал его. И тотчас же они переплелись в объятиях, вытянувшись на постели, их нагая плоть соприкасалась: мальчик и мужчина.

Он закрыл глаза, рука его непроизвольно потянулась к ширинке. Прикосновение к собственной плоти дало бы разрядку, высвободило бы семя единственно доступным путем, избавило бы его от фантазий, наполнявших его чувством вины и стыда. Семя его излилось, и он тотчас же почувствовал позывы тошноты, и что-то заурчало у него в желудке.

— Нет, — прошептал он.

Он судорожно схватил книгу и сжал ее обеими руками, пока кончики пальцев не побелели.

И тогда он услышал крик.


Лицо человека так близко, что Джимми обдает брызгами слюны из его шипящего рта.

— А теперь ты, потаскунчик, ложись на спину. Я тебя как следует проучу. Я сделаю тебе больно.

Картина меняется. Человек, охваченный пламенем, катается по полу. Он истошно вопит. Потом вдруг встает, улыбается и подходит все ближе и ближе...

Когда Ричард открыл дверь, Джимми судорожно бился на постели; рот его был широко раскрыт, раскрыт в крике ужаса и смертной тоски.

— Боже, пожалуйста, пошли мне силы, — пробормотал Ричард.

Джимми, сбросивший простыни и одеяло, обливался потом.

Ричард поспешил к кровати.

— Проснись, Джимми! Проснись!

Священник сел на кровать и обнял мальчика.

— Нет, нет, нет, не-е-т! — Джимми повторял это снова и снова, как заведенный.

— Джимми! Тебе приснился дурной сон. Вот и все, Джимми... Джимми, проснись!

Внезапно мальчик успокоился и посмотрел в глаза священнику.

— Ты не сделаешь мне больно, не сделаешь?

Ричард почувствовал, как кровь приливает к его щекам: лицо его пылало от ненависти к себе и от стыда.

— Нет, о нет, Джимми, я хочу тебе помочь. Я только хочу, — говорил он, отодвигаясь от мальчика, — помочь тебе.

Ричард поспешно вышел из комнаты.

Электронные часы на ночном столике рядом с Джимми протикали 3.17. Джимми лежал, глядя в ослепительно белый потолок. Он очень хотел уснуть. Он хотел уснуть и не видеть снов. Никаких, и никогда не просыпаться. Но стоило ему закрыть глаза, как перед ним тотчас появлялся тип в кепочке. Он появлялся с подносом, дожидаясь момента, когда можно будет причинить Джимми боль, — такой боли он еще не испытывал. Он появлялся и выжидал момента, когда можно убить его.

В окно светила полная луна, заливая комнату серебристым светом. Джимми осмотрелся.

В такой чистой комнате ему еще ни разу не доводилось спать. И здесь было не так уж плохо. Он думал о своих друзьях, о Крошке Ти и Уор Зоне. Интересно, беспокоятся ли они о нем? Джимми было только тринадцать, но он уже семь раз убегал из дому и неделями пропадал с клиентами, которые хотели узнать, как это — «жить с ним». А вообще, все они дерьмо. Небось ни разу не вспомнили о нем. Они выходили на промысел на Сьюпер-Пауэрс, у Галереи на Бродвее и в Гранвилле. Искали клиентов в супермаркетах. Ребятишки тратили заработки на марихуану, крэк, скотчгард, на все, что попадалось под руку.

Джимми не употреблял наркотики. Во всяком случае, не часто. Он всегда говорил, что ему нужно сохранять ясную голову и твердо стоять на ногах. Он собирался выбраться из этого ублюдского квартала с его деревенскими остолопами и обшарпанными машинами, с тараканами и нечистотами на улице, с постными лицами тех, кто живет на пособие или нищенскую зарплату, которой не хватает даже на оплату квартиры. А поглядите-ка на него. Ясная голова, сообразительный. Решительный... Но его провели, поймали... он был в двух шагах от смерти. Ему всю задницу разорвали.

Джимми чувствовал, как его веки тяжелеют, как подступает сон...

Нет, спать нельзя. Ведь он снова появится... Не надо мне снов. Никогда...

Он повернулся на бок и посмотрел в окно. На той стороне улицы стоял серый двухквартирный дом, и Джимми, вглядываясь в темные окна, пытался представить, что за люди там живут и как они живут. Только бы не уснуть. Ни в коем случае не спать.


...Его тело содрогалось от спазм. Он сбежал по ступенькам двухквартирного дома и вот уже скользит на льду и падает, падает... Падение разбудило его, но только на минуту.

Теперь он сидит на ступеньках этого дома. Рядом с ним — Крошка Ти и Уор Зон. На Уор Зоне блестят розовые шорты из спандекса, и он без рубашки; ярко-розовые шорты резко контрастируют с его черной кожей. Крошка Ти с его вьющимися рыжими волосами и веснушками, в обрезанных джинсах и майке с надписью «Айрон Мэйден» выглядит на двенадцать, хотя ему уже пятнадцать. Лето: воздух отяжелел от влаги. Над асфальтом — жаркое марево, воздух дрожит. Уор Зон и Крошка Ти играют в «фризби» [5], перебрасывая друг другу диск. Уор Зон подпрыгивает и ловит «фризби» в воздухе, прерывая его полет. Он смотрит на Джимми.

— Ты не будешь играть?

Джимми молчит, не отвечает; он услышал, как скрипнула дверь у него за спиной. Когда Джимми оборачивается, небо внезапно темнеет, становится холодно. Поднимается ветер, он гонит по улице бумажки и жестянки.

— Сынок, домой, пора домой.

Джимми оборачивается. Тип уже здесь. Он держит в руке свечу и улыбается.

Джимми кричит. Он кричит и заходится от крика.

Проснувшись в очередной раз, Ричард Гребб снова услыхал крики, доносившиеся из комнаты наверху. Поспешно надев халат, он ринулся вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Боже милостивый, что так напугало мальчика? Что за ужасы ему довелось увидеть?

Когда он вошел в комнату, Джимми уже проснулся. Он сидел на кровати, глядя прямо перед собой пустыми, ничего не выражающими глазами. В бледном свете луны его щуплая грудь казалась совершенно белой. Тонкая золотая цепочка оттеняла белизну кожи.

Ричард остановился на пороге. Даже на таком расстоянии было слышно, как прерывисто дышит мальчик.

— С тобой все в порядке, Джимми?

Мальчик пристально смотрит на него. Он пытается сесть, опираясь на изголовье кровати.

— Джимми, пожалуйста, ответь, ответь мне. С тобой все в порядке? Принести воды?.. Или чего-нибудь еще?

— Мне ничего не надо.

— Хочешь поговорить об этом? О дурном сне?

— Моя жизнь и есть дурной сон.

Священник вздохнул. Наконец-то мальчик заговорил. Может быть, он теперь узнает, что случилось, или, по крайней мере, найдет возможность помочь ему. Он мысленно просил Бога придать ему сил. Он спросил:

— Можно мне подойти и сесть рядом с тобой?

— Садитесь, если хотите.

Ричард подошел к постели и сел.

— Тебя постоянно мучают кошмары, с того момента, как ты попал сюда. Хочешь поговорить об этом?

— Нет.

— Иногда стоит поговорить о таких вещах. Поговоришь, и все представляется пустяком, а разные наши страхи — просто глупостями. Расскажи мне, что это был за сон, и, может быть, тебе полегчает.

— Да что ты об этом знаешь?.. — Джимми нахмурился и поправил простыню, укрывавшую его.

— Я знаю много, Джимми. Больше, чем ты думаешь. О снах я тоже кое-что знаю.

— Что толку о нем говорить, об этом сне. Все равно все так и останется. Понятно?

— Нет. Не понимаю, Джимми. Может, ты все же расскажешь мне...

— Этот долбаный сон — он не сон вовсе, а воспоминание. Со мной случилась очень скверная история.

Отодвинувшись от священника, Джимми свернулся в клубочек, утонув в постельном белье, так что снаружи осталась только копна светлых волос.

Скоро тело под простынями задрожало, послышалось сопенье и сдавленные всхлипы, — мальчик изо всех сил старался скрыть свои слезы.

Дотронуться до него? Как дать ему понять, что я здесь ради него? О Боже, могу ли я доверять себе?

— Эй, Джимми, если ты хочешь плакать, то все в порядке. Я старый человек, а все еще иногда плачу.

Тело под одеялом оцепенело.

— Я не плачу.

— Давай поговорим, Джимми. Поговорим?

Священник подождал минут десять, но так и не дождался ответа. Он положил руку на плечо Джимми.

— Что бы ни случилось с тобой, теперь ты в безопасности, Джимми. Сны не могут тебе повредить, и я позабочусь о том, чтобы никто не причинил тебе зла.

Ричард сжал плечо Джимми.

— Я смогу тебе помочь, если ты мне позволишь.

Ричард старался придать своему голосу мягкость и доверительность, продолжая тем временем сжимать плечо Джимми.

Джимми пошевелился и, высунув руку из-под одеяла, откинул его верхний край и повернулся лицом к священнику.

Ричард даже в полутьме разглядел, как покраснели его глаза, увидел и светлые дорожки на щеках там, где слезы омыли его покрытое грязью лицо.

— Джимми, так что с тобой случилось?

— Это сделал один псих, клиент. Он сделал мне больно.

Джимми внезапно превратился в маленького мальчика. Он плакал горькими слезами.

— Он сделал мне очень больно. По-настоящему больно.

Потом он сказал, правда не очень уверенно:

— Но я... я справлюсь с этим. Это ничего. Я видел... с другими ребятами случалось и худшее. Я просто вел себя как дурак. Понимаешь, старик?

— Понимаю.

Ричард вытянулся на кровати рядом с мальчиком и обнял его. Он крепко прижимал Джимми к себе, пытаясь этим как бы отменить причиненное ему зло, чтобы мальчик забыл о том, что с ним случилось, и больше никогда не вспоминал. Гладя его волосы, он шептал Джимми на ухо:

— Теперь все в порядке. Ты в безопасности. В безопасности.

Мальчик плакал все громче, все отчаяннее; он обхватил руками спину Ричарда, крепко сжимая ее, прижимаясь к его груди. Он плакал безудержно, навзрыд и не мог остановиться, хотя прекрасно понимал, что слезы разрушают тот образ, который он для себя избрал. Все это время Ричард гладил его по спине, надеясь, что ласка умерит его боль, позволит мальчику раскрыться перед ним — тогда бы он смог ему помочь. Ричард чувствовал, каким хрупким и нежным было это юное нагое тело. Он гладил его под простынями, и мальчик доверчиво прижимался к нему. И, будь все проклято, он сознавал, что возбуждается, что желание его растет. Но чем больше усилий он прилагал, чтобы подавить свои чувства, загнать их внутрь, задушить, тем сильнее они становились. Сознание его раздваивалось, распадалось на части. Одна половина кричала: «Отодвинься, отодвинься!» Другая же -убеждала: «Останься, мальчик в тебе нуждается, он нуждается в твоей любви».

Он чувствовал, как твердеет под халатом его мужская плоть, а мальчик все прижимался к нему.

«Пожалуйста, перестань, Джимми, пожалуйста», — мысленно взывал священник.

Может быть, еще одну минутку... Может быть, вреда не будет, если всего только несколько секунд...

Внезапно тело мальчика одеревенело в его объятиях. Он шмыгнул носом и, казалось, взял себя в руки. Он сел, отодвинувшись от священника, и с минуту Ричард Гребб сидел неподвижно. И вдруг Джимми, криво усмехнувшись, запустил руку ему под халат.

Мальчик сжал его член.

— Ты, ублюдок! Я слышал о тебе. Мне надо было вести себя умнее.

Джимми говорил медленно, глядя в глаза священнику все с той же усмешкой.

— Мне лучше на вонючих улицах, чем с тобой.

Ричард молча наблюдал, как мальчик подошел к платяному шкафу, затем начал одеваться и направился к двери. А он все сидел, глядя в одну точку, пока не услыхал, как хлопнула внизу входная дверь. Тогда он уткнулся лицом в подушку, и его слезы прибавились к тем, что уже были га нее пролиты.

Глава 7

Джули скорчилась под приборной доской «тойоты». Ее била дрожь. До этого она все же пыталась что-то предпринять, — подавала знаки прохожим на углу улицы, но этот подонок вытащил откуда-то револьвер и ударил ее рукояткой по голове.

— Грязная потаскушка! — заорал он. — Ты как все остальные... неблагодарные маленькие твари. — Он спихнул ее на пол, заставив принять положение зародыша. Он шептал: — Искалечили, поганцы, мою жизнь...

Теперь револьвер покоился между его ногами, дулом вверх, — чтобы побыстрее, если понадобится, им воспользоваться. Сейчас Джули думала лишь об одном: она думала о своей Нане и о том, как она, Джули, по ней тоскует, отдала бы все на свете, только бы оказаться сейчас дома.

Этот тип — наверняка сумасшедший. Что ему нужно? Он хочет ее изнасиловать? Или убить?

Джули зашептала:

— Пожалуйста, Господи, спаси меня. Пожалуйста, Господи. Я буду хорошей. Больше не будет марихуаны. Больше не будет секса. Каждое воскресенье буду ходить в церковь. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, оставь меня в живых.

Она снова и снова повторяла эту незамысловатую молитву, до тех пор пока человек за рулем не услышал ее и снова не ударил по затылку.

— Заткнись. Сейчас же заткнись.

Мотор вибрировал; «тойота» мчалась на предельной скорости; колеса с пронзительным визгом выписывали кривые. Вдруг — скрежет тормозов.

— Паршивые старики! Всех бы перестрелять! Машину водить не научились. Будь моя воля, я бы вообще запретил им ездить. Сморчки безмозглые... Из-за таких и нормальному человеку ездить опасно.

Он еще долго что-то бубнил себе под нос, хотя «тойота», набрав прежнюю скорость, находилась уже довольно далеко от места несостоявшейся аварии.

Девочка, съежившаяся на полу, напоминала ему его дочь Бекки. Такая же капризная. Примерно такого же роста. Только эта не была умственно отсталой. Тетя Адель говорила ему, когда родилась Бекки:

— Кто-то наказан, сынок. Я знаю, что не ты. Возможно, эта ужасная женщина, с которой ты несмотря ни на что связал свою жизнь.

Он вспоминал, как давным-давно жена говорила ему:

— Дуайт, ты должен уделять ей больше внимания. Она тебя любит. Действительно любит. А тебя никогда нет рядом, чтобы заняться с нею. Никогда.

Жена тогда убежала от него в слезах.

Его никогда не было рядом, чтобы заняться с дочерью. Не было из-за такого вот отребья... вроде этой бродяжки, что сидит сейчас на полу в кабине. Они всегда его привлекали, всегда интересовали. Они выманивали его из студенческого общежития, дразнили и искушали до тех пор, пока он не понял, что надо что-то делать. Он просто должен был что-нибудь сделать. В этом не было его вины. Он не мог поступить иначе.

Но теперь он собирался расчистить этот район Чикаго. Так сказать, убрать мусор и начать жизнь сначала. И, кроме того, он будет помогать детям. Если Дуайт Моррис что-нибудь усвоил за свою жизнь, так это то, что наказание исцеляет, что оно делает человека цельной личностью.

«Молись со мной, мой мальчик», — говорила тетя Адель.

Десятилетний Дуайт пытался подавить слезы. Стоя в углу ее спальни, он мечтал вжаться в стену, слиться с ней, исчезнуть... Она заставила его снять с себя одежду; казалось, что тело до сих пор чувствует боль побоев.

Он представлял, как выглядели красные рубцы, следы бешеной злобы и ярости — из-за них он не мог по-человечески ни присесть, ни прилечь. Он хорошо знал эту боль.

«Мальчик, если ты не придешь и не получишь свое лекарство, ты никогда не будешь чувствовать себя хорошо».

Она закурила сигарету, но это простое действие заставило Дуайта съежиться. Раздувая ноздри, яростно выпустила дым. «А теперь сюда, черт возьми!» Она указала на пол, справа от себя.,

Дуайт судорожно сглотнул и двинулся к тетке. Что такого он сделал, в конце концов? Что плохого было в том, что он разглядывал дам в нижнем белье в каталоге Сирса?

— Я... Я не хотел ничего плохого, тетя!

— Иди сюда.

Дуайт медленно подошел, руки его дрожали, колени подгибались.

— Тетя Адель, у меня там болит с прошлого раза.

— Отлично! Боль сделает тебя сильнее, мальчик.

— Но мои колени...

— Что за кошачьи концерты!

Тетя свирепо воззрилась на него.

— Не заставляй меня вставать с места, чтобы дотянуться до тебя.

Она с такой яростью затянулась сигаретой, что ее щеки запали. Потом вынула ее изо рта и тщательно осмотрела оранжевый огонек на конце сигареты.

Дуайт поспешно занял место рядом с теткой. Она называла его «молитвенным местом». Это была возвышавшаяся над полом деревянная платформа, покрытая крупнозернистой бумагой.

Колени Дуайта были стерты до крови от предыдущих «молитвенных сеансов». Жгучая боль в коленях не давала ему сосредоточиться, и он никак не мог вспомнить слова молитвы.

Он осторожно опустился на наждачную бумагу. Тетка, стоявшая над ним, подтолкнула его.

— Почувствуй эту жесткость, сынок. Почувствуй и запомни эту боль. Это спасет тебя.

Дуайт закусил губу, сдерживая крик.

— Давай, мальчик, ты знаешь слова. Дуайт начал:

— О мой Боже, я искренне сожалею...


Марианна и Бекки могут убираться к черту на кулички, раз он покончил с этим. Он покажет Марианне, что она потеряла. У него будет другая женщина, другие дети, и он станет любящим отцом и примерным семьянином.

И по крайней мере одна часть Чикаго будет очищена от этих калечащих чужие жизни маленьких ублюдков. Очищена раз и навсегда.

Когда он заглушил мотор пикапа, Джули поняла, что они приехали, что это и есть конечный пункт их путешествия. Она услыхала, как перед ними открылась дверь гаража.

— Значит, здесь... — тихонько прошептала она.

Внезапно она почувствовала, что между ногами у нее стало тепло и влажно. Джули закусила губу, сдерживая слезы. Ухудшит ли это ее положение? Или наоборот?

Пикап въехал в гараж, и Джули замерла, услышав, как опустилась дверь гаража.

Что он собирается сделать со мной?

Они долго сидели молча. Наконец Джули немного успокоилась и стала прислушиваться к неровному, тяжелому дыханию своего спутника. Что дальше? Может быть, и ничего, надеялась она, может быть, он просто хочет немного секса и потом отпустит меня. Конечно, на этом все закончится. Не так уж все плохо. Разве не бывало так прежде, что у меня был секс с кем-то, кто мне не нравился? Может быть, это будет самое худшее, что меня ждет.

Но сейчас у нее было такое чувство, как совсем недавно, когда она подошла к своему туалетному столику с одним только желанием — «словить кайф» — и обнаружила, что мешочек с марихуаной (пол-унции) исчез. Но ведь было множество, миллион мест, куда мог запропаститься проклятый мешочек: он мог остаться в ее шкафчике в школе, мог быть у ее подруги Майры, которая имела обыкновение одалживать вещи без спросу, может быть, даже у Дона Хьюза, шофера грузовика из Стьюбенвилла, который недавно заглядывал к ним... Она продумывала тысячи вариантов, выдумывала самые невероятные ситуации. И при этом знала, что его нашла Нана.

Она и теперь знала, что этот псих хотел большего, чем просто трахнуться в темпе рок-н-ролла. Он мог получить это и в пикапе.

— Прекрасно, молодая леди. У меня револьвер. Сейчас будем выходить. Я хочу, чтобы ты шла впереди меня и вошла в белую дверь, которую увидишь, когда мы подойдем. Она ведет в дом. Только одно неверное движение, и я всажу пулю в твою черепушку. Ясно, молодая леди?

Джули содрогнулась. Она не могла заставить себя взглянуть ему в глаза.

— Да, хорошо, только, пожалуйста, не делайте мне больно, ладно? Я сделаю все, что вы пожелаете.

Он расхохотался.

— Ну, давай вылезай.

Когда Джули вышла из машины, глаза ее тотчас обратились к ряду горизонтально расположенных окошечек в двери гаража. Хотя они находились довольно высоко, она все же увидела некоторые из соседних домов. На улице ряд за рядом выстроились чистенькие кирпичные домики. Джули увидела даже женщину на противоположной стороне: стоя на парадном крыльце, она, укутанная-упакованная в сотни одежек (день был холодный) наблюдала за маленьким мальчиком, возившимся в снегу у дома. Женщина улыбалась. Мимо проезжали машины, и одна из них приветствовала гудком женщину на крыльце. Та помахала в ответ.

Как везде, обычная жизнь, нормальные люди... Этого не может случиться! Это как сон. Джули начала медленно двигаться к белой двери, ставя перед собой то одну ногу, то другую. Эта дверь приведет нас в дом. А что в доме?

Джули кусала ногти. Она раздумывала о том, сможет ли вырваться и подбежать к окну. Она представляла себя барабанящей в окна и кричащей в надежде привлечь внимание женщины в доме через дорогу. Конечно, он ее не застрелит, нет, — если эта женщина будет свидетельницей, женщина, которая, вероятно, знает, кто он такой, раз она его соседка.

Но потом она вспомнила, какие безумные были глаза у этого мужчины, и то, как он все время нашептывал что-то про себя. А ненависть и ярость в его голосе, когда он бормотал себе под нос?..

Джули подумала, что малейшая неосторожность будет стоить им жизни — ей, женщине и маленькому мальчику. Поэтому она и была покорной.

— Такая молодая дама могла бы передвигаться и пошустрее, — проворчал тип каким-то механическим голосом. — Ну, вперед, — скомандовал он.

Джули подбежала к двери и обернулась в ожидании дальнейших указаний. Он вытащил ключи и улыбнулся ей. У него были ровные белые зубы. Слишком ровные и слишком белые, чтобы быть настоящими.

— Я приготовил для тебя уютное местечко, — сказал он. — Думаю, тебе оно понравится.

Он отпер дверь. Распахнул ее. Внутри было темно и зловонно. У нее появилось ужасное предчувствие: вот она войдет сюда и никогда больше уже не выйдет.

— Шагай вперед, малышка. Заходи.

Джули переступила порог; мужчина последовал за ней. Он закрыл дверь, и она тотчас же почувствовала, что в доме ужасно жарко и душно. И пахло скверно — воняло разлагавшимися пищевыми отходами и какой-то мертвечиной. Она остановилась, вглядываясь в серые тени. Однако почти ничего не рассмотрела. Поняла лишь, что они на кухне: в раковине — горы грязных тарелок с объедками, мусорная корзина в углу.

— Пошли, — сказал он. — Вот сюда.

Джули прошла под аркой и оказалась в комнате. Комната, в которой она стояла и которую назвала бы гостиной, была практически пустой, если не считать занавесок на окнах, которые были задернуты, и высокой стопки газет в углу, а также глубокого кресла, обитого бежевым плисом.

— Уютно, а? — спросил он. — С точки зрения минималиста... утонченный вкус.

Джули понятия не имела, о чем он говорил.

А потом он положил ей руки на плечи и начал их рассматривать. Она чувствовала, как деревенеет, как стынет ее тело от его прикосновений.

— Расслабься, малышка. Я просто пытаюсь успокоить тебя.

Джули поняла, что вот-вот разревется.

Смех... Смех его был пронзительным, «металлическим». Казалось, она слышит его уже вечность.

— Почему ты плачешь, ужасное маленькое создание? У меня нет никакого интереса к твоей грязной дырочке.

Он ударил ее по лицу. Джули зашаталась, настолько силен был удар.

Пытаясь удержаться на ногах, она оперлась о стену. Грубая зернистая штукатурка врезалась в ее окоченевшие ладони.

— А чего же вам надо? — спросила Джули, с трудом обретя голос.

Она с тоской смотрела на входную дверь.

— Ну... я думал, ты знаешь. — Он подошел к ней поближе, вглядываясь в ее карие глаза своими мутно-водянистыми. Джули чувствовала, как сковывают, как гипнотизируют ее эти глаза, но не в силах была отвести взгляд. — Я хочу лишь наказать тебя, моя милая малышка. Вот и все. Только наказать.

Он ласково погладил ее по щеке — по той, по которой ударил. От прикосновения его руки по спине у нее пробежали мурашки.

— Да, наказать, но не сразу. Это было бы слишком... бездарно. И неэффективно. Нет, сначала я хочу, чтобы ты побыла в компании. Не беспокойся. Я все распланировал. — Он ухмыльнулся. — Все до мельчайших деталей.

Внезапно его лицо окаменело.

— Ты понимаешь, чем я здесь занимаюсь? Или нет?

Не в силах что-либо сказать, Джули покачала головой.

— Я помогаю вам. — Он склонился к ней и завопил: — Неужели ты не понимаешь?!

Она отшатнулась. Ее пробирала дрожь. Она не знала, сколько еще сможет выдержать.

Он взял ее за руку и сжал так крепко, что она закричала бы — если б могла.

— Думаю, теперь тебе пора спуститься вниз, в то местечко, которое я для тебя приготовил. Я уверен, тебе очень понравится.

Комок подступил к горлу — она не могла его сглотнуть... Он тащил ее к двери. Она догадалась — в подвал. Перед дверью он остановился.

— Там, внизу, сыро. И водятся крысы. И насекомые.

Он снова рассмеялся своим пронзительным смехом. Смеялся долго.

— Но они, моя дорогая, — наименьшая из твоих неприятностей. Когда придет Смерть, а она придет, — полагаю, ты будешь ей рада.

Он открыл дверь.


Даже в этих водянистых безумных глазах, думала Джули, должно таиться тепло или что-то такое... ранимое... Когда она увидела его на улице у входа в надземку, ей показалось, что он пытается выглядеть подростком, он старался показать ей, что они одного поля ягоды. Конечно, странно он выглядел, но хотя бы внушал какую-то симпатию... Может быть, все-таки у них есть что-то общее. Он, может быть, по-своему душевный. А значит, не обидит ее.

И в то же время она не верила всем этим домыслам. Нисколько не верила. Ты не выйдешь отсюда живой, никогда. Единственная возможность — бежать. А как, черт возьми, это сделать? Этот тип здоровенный. Хотя и носит майку с надписью «Ганз энд Роузес» и джинсы. Правда, сейчас он не выглядит подростком. Настоящий монстр. Клокотавшая в нем ярость, изливаясь наружу, обволакивала его какой-то дьявольской оболочкой, меняла черты лица и даже походку. В его глазах, то серых, то желтых, то просто бесцветных, плясали безумные огоньки. Губы змеями извивались в гримасах. Разве сбежишь от такого? И, кроме того, у него был револьвер. Может быть, заплакать? Это всегда располагало к ней людей — вернее, вызывало у них чувство жалости. У всех, кроме Наны, которая видела ее насквозь.

Он улыбнулся.

— Не пытайся делать мне глазки, мисс. Я знаю все ваши профессиональные уловки, и со мной такие штучки не пройдут. Во всяком случае, не в моем доме.

— Я ничего не пытаюсь... — прошептала Джули. — Что бы вы ни сделали со мной, пожалуйста, делайте это... и давайте поскорее.

Он рассмеялся. Джули похолодела. Вообще Джули и сама была смешливой. Она была не прочь посмеяться — над чем угодно. Даже если не понимала, в чем, собственно, заключается шутка. Но смех всегда заражал ее.

Но не теперь. Теперь от этого чужого смеха — от этого смеха — она холодела, цепенела... Убежать? Но убежит она не дальше входной двери.

Рисковать, пускаться во все тяжкие — с ней такое уже бывало, когда она выкуривала слишком много марихуаны. Хотела что-то сделать — и не хотела. Раздваивалась... И туман вокруг.

— Ты знаешь, у меня имеются специальные апартаменты, гостевая комната, и она ждет тебя.

Он снова ухмыльнулся.

— Собственно, а почему бы не показать их тебе сейчас? Мы и так уже потеряли уйму времени. Может быть, тебе даже понравится...

Дуайт Моррис пристально разглядывал это жалкое дрожащее существо. Неужели именно это их пугает? Приводит в ужас? Боже, СПИД, преступления, убийства — на это им наплевать. Они каждый вечер выходят на промысел и ломают жизнь таким, как я. Тем, кто пытается создать семью и вести нормальную жизнь.

Он приготовил для них это место, после того как Марианна и Бекки оставили его. Уехали ночью. А у него был «загул» с тем парнишкой, который поджег его.

Дуайт ухмыльнулся, вспомнив неблагодарного парнишку. Бог мой, кто бы мог подумать?! Ярость поднималась в нем, душила его...

Зато он направит на путь истинный свою гостью.

Он об этом много думал. Собственно, после того инцидента на прошлой неделе Дуайт Моррис почти не думал ни о чем другом.

Там было «место наказания», простенькое, но со вкусом устроенное. Холодный чулан для угля в подвале дома, так долго пустовавший, так долго не использовавшийся, стал весьма «эффективным» местечком. «Эффективность» — это было его любимое словцо. Проделать дыру в балке потолка и протянуть в нее кусок веревки было плевым делом. Затем Дуайт приладил туда крюк для мясных туш, приобретенный им для этой цели в магазине промышленных товаров в Бервине. Прицепив его к веревке, пропущенной сквозь отверстие, он получил то, что требовалось, — «вуаля!» — замечательное приспособление для подвешивания жертв за руки — так, чтобы они висели над потолком. Последним штрихом стал ледник Коулмана: они могут на нем стоять, пока он будет их подвязывать. Удар ногой, ящик для льда опрокидывается — и боль, боль его маленьких друзей, подвешенных в воздухе... Суставы выворачиваются и похрустывают — что-то вроде испанской инквизиции... Возможно, это приблизит их к Богу, и они станут молиться.

Тогда и только тогда начнется настоящая мука... для этой цели он и раздобыл видавший виды кожаный пояс. Дуайт знал, насколько эффективным будет это сооружение, хотя еще не имел случая проверить его в деле. Когда он с ними разделается, они станут подлинными солдатами Христова воинства. Они будут испытывать настоящие угрызения совести за ту порочную жизнь, которую вели до сих пор.

Но не должно забывать и об «одиночных апартаментах». Дуайт представил плоды своего труда: ряд деревянных фанерных ящиков длиной в шесть и шириной в два фута каждый с крышкой на петле, каждый с заранее просверленными отверстиями, которые будут великолепно служить для заключенных.

Эти ящики были похожи на гробы.

Джули спускалась в подвал. Стены, к которым она притрагивалась, на всякий случай — чтобы не упасть, были влажными от плесени. Все было влажным, серым, вонючим.

И темно, было очень темно, и потребовалось время, чтобы глаза привыкли к темноте. Но он все подталкивал ее в спину, заставляя спускаться быстрее.

Может, повернуться, заплакать — и он сжалится?..

Но она уже знала, она точно знала, что мольбы лишь разозлят его, хотя он с удовольствием их выслушает. Последняя ступенька — и подвал. Ряды каких-то прямоугольных предметов стояли на полу прямо перед ней. Их смутные очертания расплывались — не разглядеть. Коробки или гробы.

Во рту у Джули пересохло. Ей показалось... ну да, язык ее стал толще и покрылся налетом. На лбу выступил пот, хотя в подвале было холодно. И сыро. Сердце ее забилось — как молот. Он толкнул ее в сторону, протянул руку, под потолком вспыхнула лампочка. Лампочка без абажура, свисавшая на шнуре.

— Мне темнота больше не нужна, она нужна тебе.

Она не сопротивлялась, когда он завязал глаза платком. Она не хотела видеть то, что ее ждало. Он взял ее за руку.

— Вот сюда, милая леди.

Он вел ее, помогая переставлять ноги. И она вдруг поняла, что стоит на каком-то ящике.

Только перетерпи, повторила она про себя как молитву.

Ее раздели. Холодный воздух вонзился в тело. Она пыталась привыкнуть к холоду, не дрожать. Не чувствовать ничего.

Сейчас он поднимал ее руки, соединяя их вместе и связывая бельевой веревкой, или канатом, или чем-то в этом роде. Веревка врезалась в запястья и в кисти. Но она продолжала по-прежнему молчать.

— Ну не отважны ли мы, а, моя молчаливая малышка?

Джули не отвечала.

Теперь ее руки оказались поднятыми над головой, и она видела, что он привязывает веревку где-то над ее головой. Когда он ударом ноги выбил из-под нее ящик, Джули наконец закричала. Боль объяла ее плечи, выворачивая их, когда она повисла над цементным полом. Боль обжигала.

Он затолкал ей в рот тряпку, чтобы она не кричала, потом быстрым точным движением прижал к ее рту липкую ленту.

— Ничего, ничего, — шептал он, слегка задыхаясь.

Бич, кнут или пояс — у него в руке — со свистом разрезал воздух перед тем, как ударить ее. Свист прекращался лишь тогда, когда ремень соприкасался с нагим телом Джули. Боль терзала ее: обжигающая — при ударе, затем — ледяной холод.

Она и не представляла, что существует такая боль. Не представляла до сих пор.

Ремень свистел над ней снова и снова. Это все, что улавливал слух Джули, если не считать тяжелого дыхания мужчины и проклятий, которыми он осыпал ее, бормоча себе под нос: «шлюха», «сука», «потаскушка». И что еще более странно — до нее доносились лишь отдельные слова, однако она поняла — он молился, произносил слова покаяния.

Потом в глазах у нее потемнело: она потеряла сознание...

Дуайт стоял задыхаясь и прижимая ремень к ее телу. От напряжения стучало в висках, глаза вылезали из орбит. Девушка лежала у его ног. Поперек ее груди, живота и бедер тянулись полосы рубцов, они вздулись и кровоточили, рельефно выделяясь на теле, ярко-красные на бледной коже. Он закрыл глаза, пытаясь успокоиться, восстановить дыхание. Он вспоминал, как к концу избиения кусочки плоти и крови образовали розовое облачко вокруг тела девушки, а он продолжал хлестать и хлестать ее.

— Благослови ее, Отец, потому что она грешила.

...Она догадалась: ящик, в который ее бросили, сделан из фанеры. Двигаться было трудно — ее руки и ноги связаны веревкой.

Когда она все же перекатилась на бок, то смогла свою догадку проверить на ощупь — да, это фанера, легкая и ломкая, как та, которую Нана как-то использовала, чтобы соорудить будку для щенка, которого она принесла домой. Как давно это было! Сейчас это казалось сном.

Ступни ее были связаны и прикреплены к стенке ящика. Руки связаны перед грудью. Этот псих обвил кусок веревки вокруг ее талии и над запястьями, скрепив их вместе, так, что она не могла вытянуть руки и дотронуться до темной, закрытой наглухо крышки ящика. Пот струился, казалось ей, из всех пор ее тела. Она боялась, что с каждым вдохом, который делала, она вдыхает последние молекулы воздуха, еще оставшегося в этом замкнутом пространстве.

Она была голой, и фанера под ней была жесткая и растрескавшаяся, полная щелей. Позвоночник ломило. Руки и плечи онемели. Боль была тупой, как ужасное воспоминание, от которого стараешься отделаться, но оно не оставляет тебя...

Сверху на ящик он положил нечто похожее на крышку, и Джули казалось, что она лежит в гробу. А тьма была такой густой, что ее, казалось, можно потрогать руками. Если бы она могла их освободить.

Мокрые волосы облепили голову. Пот струился по лицу/пот затекал в уши.

Джули вздрогнула, когда что-то твердое и маленькое коснулось ее и засновало по бедру. Затаила дыхание, когда насекомое пробежало у нее между ногами, направляясь вниз, к коленям. Скоро к первому насекомому (Джули представила себе усики и цепкие лапки) присоединилось еще одно. И еще одно.

Все они были деловиты и спешили занять свою территорию на ее теплом, покрытом испариной теле. Теперь у нее было ощущение, что весь ящик кишит насекомыми. Она представляла себя: человеческое тело, на котором копошатся насекомые — тысячи и тысячи насекомых. Она не открывала глаз, не хотела дышать, не хотела даже думать. Она не хотела жить.

Но одна мысль все время возвращалась, снова и снова: что же дальше?

Глава 8

Уор Зон исчез.

Джимми то нервно грыз ногти, то курил сигареты, размышляя об его исчезновении и стараясь выглядеть спокойным, но мысленно постоянно спрашивая себя: удастся ли ему это, Боже, неужели тот тип его заполучил?

Он оглядел комнату, размышляя — неужто и Уор Зону довелось пройти через тот же ад, что и ему?

Думал: а не постигла ли его еще худшая участь? Потому что теперь этот безумец был разъярен, взбешен...

Джимми окинул взглядом облупленные крашеные Стены их жилья, смотрел на своих друзей, таких беспечных, таких забывчивых. Никого из них не беспокоило исчезновение Уор Зона, потому что, черт возьми, время от времени они все исчезали.

Из каморки Эвери доносилась музыка «Паблик энеми». Похожая на принцессу с ниткой бус из поддельного жемчуга, обвивавшей ее коротко подстриженные волосы, Мирэнда сидела, рисуя что-то в своем блокнотике для эскизов. Ее ноги были вытянуты вперед, прикрытые длинным белым струящимся платьем. Бог знает, где она добывала свои наряды. Божий промысел, Армия спасения, какой-нибудь псих, который вдруг захотел купить ей что-нибудь «хорошенькое» в обмен на право помочиться на нее или что-нибудь в этом роде? Кто знает?

Но сейчас она казалась маленькой девочкой, ребенком. Ее голубые глаза, встречаясь с его глазами, светились, легкая улыбка играла на губах, освещая ее веснушчатое лицо. Она выглядела еще моложе Джимми.

И все же Джимми помнил, как всего неделю-другую назад нашел Мирэнду в переулке к западу от Бродвея лежащей в луже собственной блевоты. Ее обволакивал запах «Бешеной собаки 20/20». Наверное, была с клиентом, думал он, пытаясь помочь ей подняться...

Уор Зон исчез.

И Эвери, старший из них — ему уже было шестнадцать, — выпрямившись, ходил взад-вперед, отбивая ладонью такт, барабаня по любой пригодной для этого поверхности, наслаждаясь ритмами. Неужели он не понимал, что Уор Зон, возможно, попал в беду? Но Эвери был не из тех, кто может о чем-либо беспокоиться. Он всегда думал о себе и только о себе. Возможно, так было нужно, чтобы выжить? Эвери не мог заниматься проституцией. При таких прыщах ему бы долго пришлось дожидаться клиента. Поэтому он промышлял, чем мог: приворовывал, сбивал с ног старых леди, чтобы украсть кошелек, мошенничал, если представлялся случай... Но что бы ни удалось Эвери заполучить, будь то пища или деньги, — он никогда и ничем не делился. И горе было тому, кто пытался урвать хотя бы немного из того, что Эвери удавалось притащить домой. Единственный человек, кто, по-видимому, проявлял к нему какую-то симпатию, был Рэнди. И поскольку хозяином дома являлся Рэнди, Эвери нельзя было прогнать.

Кто-то тронул Джимми за плечо. Он поднял глаза и увидел Крошку Ти, улыбавшегося ему. Неужели Крошка Ти, которому минуло пятнадцать, всегда будет выглядеть на одиннадцать? Сейчас на нем была серая водолазка «Мьютант ниндзя тетлс» — под горло, но с короткими рукавами, джинсы с заклепками и высокие ботинки. Он выбрал для себя именно этот образ, и ему удавалось получать от своих клиентов больше, чем кому бы то ни было. Потому что все они считали его таким юным. Но парень был ловок. Крошка Ти мог подцепить какого-нибудь клиента у Галереи и заставить того типа считать, что это он сделал первый шаг. Джимми знал половину парней, с которыми бывал Крошка Ти, но увидев Крошку впервые, все они считали его девственником.

— В чем дело, парень? Что-то тут неладно?

Он прикоснулся ладонью ко лбу Джимми.

Джимми улыбнулся. Крошка Ти просиял, и одна из его рыжих кудряшек упала ему на глаз. Он откинул ее назад. Джимми свернулся в клубочек. С тех пор, как он вернулся, он больше лежал, и они все знали, что с ним случилось что-то скверное. Но никто ничего не говорил... пока еще не говорил. Не знать ничего об этом — было удобно, это облегчало им жизнь: можно было спокойно выходить на промысел и зарабатывать деньги. Никто из друзей не любил говорить об опасностях. СПИД? «Мы имеем дело с женатыми ребятами, которые выглядят здоровыми, чистыми. Извращенцы? Убийцы? Психи? Черт, мы же все — прекрасные психологи. Нас никогда не увидишь с каким-нибудь мерзавцем».

— Ничего, — сказал Джимми. — Я просто думал об Уор Зоне, понимаешь? Я не видел его несколько дней.

— Вероятно, ой вернулся к своей маме. Ты ведь знаешь, как это бывает. Фу — дерьмо все это!

Крошка Ти присел на корточки рядом с Джимми.

— А может, он с Солом?

Мальчики обменялись взглядами. Сол жил на Золотом берегу, в роскошном многоквартирном доме над озером. Мебель черного дерева, обитая кожей, причудливое освещение, хром и зеркала. Время от времени он появлялся на окраине, выискивая мальчика, который бы разделил его одиночество, «сынка», как он любил говорить. Как только Сол встретил Уор Зона, все остальные мальчики забыли, что значит жить в роскоши, потому что Уор Зон заменил всех. И ходила такая шутка: через годик-другой Уор Зон станет слишком стар для таких, как Сол.

Джимми кивнул. Конечно, очень может быть. Но через минуту подумал: вероятно, именно так они думали и о тебе, когда ты исчез.

Сколько же времени должен отсутствовать Уор Зон, чтобы они хоть чуть-чуть забеспокоились?

Крошка Ти отошел, а Джимми снова улегся на матрас.

Совсем не обязательно, чтобы с Уор Зоном случилось то же самое, что и с тобой. Здесь ты в безопасности, и только это имеет значение. Мать твою, ты дома.

Джимми оглядел комнату.

Угол Лоренс-авеню и Кенмор. Недалеко от озера, близко к надземной дороге, к заведению братьев Доминик, к Галерее «Сьюпер-Пауэрс» и улицам, где все они могут заработать какие-то деньги. Все это, наверное, обречено на снос и потому так запущено. Здесь крысы резвятся на лестницах и нет электричества и водопровода. И им приходится проскальзывать туда и обратно через дверь подвала или через черный ход, убедившись, что за ними не следят. Зато здесь можно провести ночь в уединении... Это место они справедливо считали домом, по крайней мере, пока его не обнаружат полицейские, какая-нибудь шайка или еще кто-то.

Джимми, Мирэнда, Эвери, Крошка Ти и Уор Зон оставались здесь с лета, когда Эвери повстречал Рэнди и тот позволил ему провести здесь ночь. Эвери рассказал им об этом доме, где они могли жить бесплатно, без оравы матерей, сутенеров, членов шайки, полицейских. Рассказал и о Рэнди, парне постарше их. Сначала Эвери хотел заставить их платить ренту — Джимми каждый раз помирал со смеху, вспоминая об этом. Этот жирный парень хотел получать от них долю, от всех их доходов, от всех денег, которые им платили клиенты. Рэнди с этого не имел ничего. Но Рэнди был добрый малый. Он как бы опекал их всех, даже когда делал вид, что они ему надоели. Рэнди — ему было двадцать шесть — жил в этом обреченном доме уже больше года. И он сделал все, чтобы жилище выглядело прилично: раздобыл и повесил занавески, притащил подушки и матрасы, чтобы можно было спать или заниматься любовью. Здесь было холодно, но, черт возьми, это был дом, лучше, чем вентиляционная решетка на тротуаре в холодную ночь. Они все внесли свою долю: притащили одеяла, старую одежду и тряпье... В холодные ночи они спали под ними вповалку, согревая друг дружку. Если было совсем уж скверно, разжигали огонь в старом мусорном ящике, который принес Рэнди, но предпочитали не злоупотреблять этим: отблески света могли привлечь внимание незваных гостей. Они стали как бы маленькой семьей в своем «курятнике», а Рэнди был вроде матери-наседки. Так они его называли, но он этого терпеть не мог. По крайней мере, делал вид, что прозвище ему не по душе. Рэнди был странный — молчаливый, никогда не произносил больше трех-четырех слов за раз. Джимми поначалу решил, что парень, должно быть, невзлюбил его, потому что тот все время молчал. Эвери намекал, что Рэнди принимает много наркотиков, и не марихуану, а героин, ЛСД и тому подобное дерьмо.

Беспокоился ли он, что Уор Зон исчез? И где сам Рэнди сейчас? Слишком старый, чтобы заниматься проституцией, Рэнди зарабатывал на жизнь (если это можно было так назвать), собирая алюминиевые банки и воруя еду из бакалейных лавок.

Мирэнда показала Джимми язык и протянула картинку, которую нарисовала. Не картинка — сплошные каракули. Но Джимми все же удалось различить фигуры мужчины и маленькой девочки и надписи, как в комиксах: мужчина говорит: «Давай займемся сексом», а девочка отвечает: «Ува-ува-ува», как делают младенцы, когда плачут.

— Этому дерьму место в Институте искусств, подружка, — Джимми поскреб в затылке, — или в палате для психов.

— Мать твою. — Мирэнда отложила свой блокнот. — Пошел ты.

Она уселась на матрас рядом с ним и положила голову ему на плечо.

— Что-то с тобой творится с тех пор, как ты исчезал. Хочешь, поговорим?

— Я вот думаю... Куда запропастился Уор Зон?

— А в чем дело? Он ведь и раньше исчезал, а ты и в ус не дул.

Джимми не хотел говорить о своих подозрениях, потому что это привело бы к разговору о том, что случилось с ним самим, а он не желал этого.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Просто странное чувство, понимаешь? Будто случилось что-то скверное.

Мирэнда долго и внимательно смотрела на него, словно действительно могла понять, что его беспокоит, прочесть это в глубине его зеленых глаз. Мирэнда верила во всякую чушь вроде магических кристаллов и перевоплощения, умения двигать вещи силой мысли и способности читать чужие мысли. Но в конце концов, что с нее возьмешь: Мирэнда была всего лишь четырнадцатилетней пьянчужкой, продававшей себя мужчинам за бутылку «Бешеной собаки 20/20» или «Сиско».

— Когда я еще жила с мамой, я всегда знала, когда отец ее избил. Даже если была в школе. У меня, появлялись такие судороги. Ну, что-то вроде щекотки. Может, тебя беспокоит психическая вибрация?

— Слушай, но что делать, если я все-таки прав и Уор Зону надо помочь?

Джимми вытащил сигарету «Кул» и закурил. Он выдыхал дым, а Мирэнда, помахивая рукой, разгоняла его, делая вид, что задыхается.

— Тебе это так необходимо?

— Я просто нервничаю. А тебе не обязательно маячить передо мной, • так ведь?

— Думаю, не обязательно. — Мирэнда отошла, оставив его наедине со своими мыслями.

Уор Зон исчез.


— Ты так красив, — сказал Сол, проводя тыльной стороной руки по лицу Уор Зона. — Черная кожа теплее, и она у тебя такая гладкая...

Козел, думал Уор Зон, но улыбался Солу. Сол... Что он вообще за тип? Тридцать семь... У него была какая-то работа в центре, он большая шишка. Работа, связанная с компьютерами, с каким-то электронным дерьмом. Уор Зон ответил ему взглядом не потому, что хотел этого, но потому что знал: это нравится Солу. Однажды он сказал, что такой взгляд придает особую «неповторимость» их встречам. Мать его растак. Сол был высоким и стройным, что вполне соответствовало его женственным жестам. Пальцы у него были длинные и тонкие, как у женщины. На лице, испещренном оспинами, похожими на лунные кратеры на поверхности луны, всегда лежал тонкий слой косметики. То, чего не мог скрыть грим, прекрасно скрывала ухоженная борода. Его светло-каштановые волосы были коротко подстрижены, завиты и на концах высветлены. Этот человек был классическим типом «куин» — пассивного гомосексуалиста. Но Уор Зон мирился с этим, потому что бабки были большие, а работа легкая.

Хотя это уже случалось много раз прежде, но Уор Зон замер, когда Сол поднял его рубашку и просунул под нее голову.

— Дай-ка мне еще дозу, парень. — Уор Зон взял из рук Сола маленькую деревянную трубочку, нашел на столе зажигалку и поднес огонь к чашечке трубки. Прикрыв чашечку зажигалкой, Уор Зон втянул в себя дымок марихуаны, представляя, как его легкие наполняются им.

Ему хотелось вырубиться, ничего не чувствовать. Ведь всегда есть куда пойти, думал Уор Зон, ощущая прикосновения рук Сола, гладившего его по волосам. Сол задышал глубже, тяжелее. Скоро он потянулся к пуговице на джинсах Уор Зона.

Он снова затянулся трубкой. Чуть отстранил ее, закинув голову и выдыхая дым, поднимавшийся к черным светильникам.

Сол толкнул его на черный кожаный диван.

— Черное на черном, — прошептал он.

В желудке у Зона забурлило.

— Давай освободим тебя от этих грубых тканей.

Что за черт? Почему этот человек не может говорить по-человечески? Сол стянул с него джинсы, и Уор Зон лежал перед ним в ожидании, глядя на стену.

— Еще одну дозу, — прошептал он, — всего одну.

— Конечно, — прошептал Сол, — это только усилит ощущения, мой темный рыцарь.

Он массировал бедра Уор Зона, пока тот подносил трубку к губам — в надежде на забвение.

Позже...

— Что за черт?! — кричал Сол, стоя над ним. Уор Зон повернулся на водяном матрасе. Яркая лампа слепила его. Он протер глаза и сел, покачиваясь на матрасе.

Сол держал в руках микрокассетный магнитофон. Магнитофон Сола. Уор Зон увел его недавно с письменного стола Сола. Лоб его покрылся испариной. Он лихорадочно подыскивал правдоподобную причину. Почему магнитофон оказался в зеленой холщовой сумке, которую он принес с собой?

— Это твой магнитофон, парень. — Уор Зон ухмыльнулся. — Ты все испортил. Это был мой сюрприз.

На мгновение гнев на лице Сола сменился недоумением.

— Какой еще сюрприз?

— Понимаешь, я собирался записать нас на магнитофон. Ну... когда мы этим занимаемся. Ты мог бы слушать эту запись, когда меня здесь не будет. — Он улыбнулся.

Сол воззрился на него. Уор Зону стало не по себе, — он знал, как ведет себя Сол, когда злится. Уор Зон начал потихоньку, дюйм за дюймом, отодвигаться, пытаясь вспомнить, где лежит его одежда, на случай, если придется бежать.

— О! — воскликнул Сол. — Так ты положил его в сумку, чтобы записать звуки, которые мы производим в порыве страсти, и я не знал бы об этом.

Он говорил, как женщина, подкрепляя слова жестами.

— Да, приятель, верно. А что? — Уор Зон испугался, что испортил дело.

— Тогда у меня к тебе вопрос, молодой человек. — Сол наклонился, приблизив к Уор Зону свое бородатое лицо, и проговорил сквозь зубы: — Ответь мне. почему же эта штука не была включена?

— Хмм... — Уор Зон ухмыльнулся. — Наверное, забыл...

Уор Зон приподнялся.

Сол с силой толкнул его обратно, вода в матрасе забурлила, слова водопадом извергались из уст Уор Зона:

— Приятель, ты ошибаешься, понял, ошибаешься. Я не собирался его красть, правда.

— А кто говорит о краже?

Сол швырнул магнитофон через всю комнату, и тот угодил в большое круглое зеркало на стене. Осколки со звоном посыпались на пол, а из магнитофона послышался голос Сола:

— Хэлло, дорогая, — говорил Сол, — твой папочка скучает по тебе и хотел бы прийти на твой день рождения.

Подбежав к магнитофону, Сол стал топтать его ногами. Лицо его было багровым от ярости.

Но Уор Зон не долго наслаждался этим зрелищем. Это была пауза, в которой он так нуждался, — его, Уор Зона, шанс.

Он был уже на пороге гостиной, когда почувствовал, как рука Сола обхватывает его шею.

— Куда направляемся, малыш?

— С меня довольно, приятель. Ты получил, что хотел.

Уор Зон повернулся и взглянул ему в глаза.

— Ты получил, что хотел, извращенец. Теперь пусти меня, пока я не располосовал тебя.

Сердце Уор Зона неистово колотилось, руки дрожали. Но он заметил, его бравада произвела на Сола впечатление. Сол был озадачен. Он снова взглянул Солу в глаза. Потом плюнул ему в физиономию.

Сол заморгал глазами, и Уор Зон увидел на них слезы. В конце концов, он был п росто бабой, этот Сол.

— У нас с тобой могло бы получиться нечто особенное, Кеннет, — сказал Сол, обращаясь к нему по имени, чего Уор Зон терпеть не мог. — Я сделал бы много хорошего для тебя, молодой человек. Много-много хорошего. — Он заплакал. — Пожалуйста, не уходи. Мы забудем это. — Он улыбнулся. — Я вспылил. — И это еще не все, что ты потерял, болван.

Уор Зон прошел мимо него, направляясь в гостиную, где на черно-белом кафельном полу горой лежала его одежда.

— Не нужно мне твоего «хорошего».

Уор Зон начал одеваться, яростно натягивая рубашку и джинсы. Может, лучше было бы подождать до утра, размышлял он, вспомнив о холоде снаружи. Может быть, не надо было так торопиться? .

Уор Зон покачал головой и надел куртку.

— Я мог бы стать тебе вроде отца, Кеннет, — сказал Сол.

Уор Зон остановился. Он почувствовал тошноту. Его мутило. Так всегда случалось, когда ему напоминали об отце.

Воспоминание: восьмилетний Уор Зон заперт в чулане. Темно и трудно дышать. Уор Зон лежит свернувшись в клубочек среди катышков пыли и старой обуви. За дверью его отец. Он шепчет:

— Кении, здесь крысы. Они лезут к тебе. Крысы могут проскользнуть под дверь. Ты чувствуешь их, чувствуешь, как они гложут твои маленькие пальчики? Крысы идут, Кении. Они съедят тебя.

И ему действительно казалось, что крысы гложут его пальцы. И он кричал. Но когда отец выпускал его много часов спустя, перед тем как с работы должна была вернуться мать, на теле его не было ни крови, ни укусов. И все-таки всегда оставалось ощущение, что крысы там были.

— Мне не нужен никакой дерьмовый папаша. — Уор Зон снова плюнул Солу в лицо. — И ты мне не нужен.

Уор Зон закончил одеваться, собрал свои пожитки в зеленую сумку и ушел.

На улице лил декабрьский дождь. Который час, мать твою? — соображал Уор Зон.

Машин было не много, и небо над озером казалось светлее в том месте, где сливалось с водой. Приближался рассвет. Он быстро зашагал к подъездной дорожке.

Увидев впереди пикап, отъехавший от парковочной площадки, подумал: черт возьми, как вовремя. Он поднял большой палец.

Черный пикап «тойота» подкатил ближе. Ему повезло, удача сопутствовала ему: машина остановилась невдалеке от него.

Уор Зон побежал к ней. Он особенно не разглядывал того, кто сидел в кабине. Он думал лишь о том, что ему крупно повезло. Ему показалось, что в машине — молодой парень, и это тоже было неплохо. Человек за рулем улыбнулся Уор Зону.

— На север? — спросил он, когда Уор Зон открыл дверцу.

— Да, парень, мне в пригород.

— Как раз по пути, старик, залезай.

Уор Зон забрался в машину и увидел, что малый был значительно старше, чем показался с первого взгляда. Его небольшой рост и одежда ввели Уор Зона в заблуждение. Но это — нормально: каждый хочет выглядеть помоложе. Уор Зон был рад, что малый оказался рядом в ту минуту, когда он выходил от Сола. Точно этот парень специально его дожидался.

Глава 9

— По правде говоря, юность для меня не так важна, — объяснял Дуайт своему отражению в зеркале. — Это путь к концу. Малыши такие доверчивые...

Он отложил карандаш для бровей и еще раз посмотрелся в зеркало.

— Эти маленькие ублюдки доверяют мне больше, если видят, что я близок к ним по возрасту.

...Он подчернил карандашом седые волоски в бровях и взял розовую помаду, чтобы подрумянить щеки. На нем была синяя бейсбольная шапочка из джинсовой материи, — он уверял себя, что теперь-то уже никто не скажет, что его темные волосы редеют и что на лбу залысины. Черная фуфайка и протравленные кислотой черные джинсы «Ливайс» стройнят меня, размышлял он, направляясь в спальню и глядя в большое, в человеческий рост, зеркало.

Он представил себя одним из них, представил себя приближающимся к какому-нибудь грязному и вонючему уличному замарашке. В кадрах, прокручивавшихся в его мозгу, ярко высветилась картинка: он на окраине Чикаго, он всего лишь один из подростков, ну, может, чуть постарше...

Такой внешний вид сослужил ему хорошую службу, сделал его неприметным.

Снизу донеслись глухие удары.

Лицо Дуайта приняло озабоченное выражение, он снова взглянул в зеркало, проверяя, какое впечатление производит его внешность.

— Тихо! — закричал он. Ну чего они еще хотят, эти маленькие монстры?

Теперь, когда в подвале их было уже двое, потребность становилась все более настоятельной. Дуайт всегда им удивлялся: они, кажется, должны были бы знать, что их образ жизни влечет за собой кару, которая постигла их теперь. Где же их достоинство?

Люди, если только этих маленьких тварей можно назвать людьми, должны принимать свое лекарство, платить за свой образ жизни.

Неужто не понимают, Что такая плата обеспечит им спасение?

Когда же они поймут, что он оказывает им услугу?

Гром ударов нарастал. Господи, если они будут продолжать в том же духе, они разнесут весь дом. А если они вырвутся на свободу, то все его труды пойдут насмарку. Ну уж нет, его труды не должны пропасть даром. Он скорее умрет, чем отступится. Дуайт направился к лестнице.


Джули поняла, что он привел кого-то еще. Она заснула. Сон был неглубокий, прерывистый, она ежеминутно вздрагивала и просыпалась; иногда ей снился сон, кошмарный сон — она едва удерживалась от крика, вспоминая его. Эти образы то и дело всплывали в ее сознании: мрак, руки, покрытые струпьями, они тянутся, чтобы схватить ее. Трупы, белые и раздутые, всплывающие на поверхность холодного темного озера.

Но какой кошмар сравнится с действительностью? Услышав, что он ведет мальчика (Джули была уверена, что это мальчик, она слышала его голос), она подумала: интересно, как он его поймал? Так же как и ее — взял добротой и улыбкой? И сколько лет этому мальчику? Судя по голосу, он не старше ее. Хотя на слух точно не определишь...

Сначала она обрадовалась, что рядом появился кто-то еще. Может быть, вместе они смогли бы выбраться. Но почувствовав, как в тело врезаются веревки, связывавшие ее руки и ноги, она поняла, что бегство, будь их здесь хоть сотня, невозможно. Она не могла примириться с мыслью о том, что больше не увидит солнечного света. Кто-то должен вмешаться, помощь придет откуда-то извне.

Но кто придет сюда за такой, как она?

Кому она нужна?

Уор Зон снова забарабанил пятками по боковой стенке ящика. Он во что бы то ни стало хотел выбраться из этого вонючего ящика. Он этого не вынесет. Кругом какие-то ползучие твари... И невозможно дышать. Все тело ныло, суставы ломило. И кляп во рту... Пот сочился изо всех пор. Он купался в поту.

«Крысы идут, Кении».

Его пятки были стерты, возможно, кровоточили.

«Они на тебя нападут».

Воздух в ящике, казалось, иссякал. Скоро он задохнется. Здравый смысл подсказывал ему, что он должен беречь силы. Если он будет биться, извиваться, колотить в стенку ящика, он лишь приблизит свою смерть.

Но, Боже, ему этого не вынести...

«Они сожрут тебя, Кении. Они обсосут твои маленькие косточки дочиста, да, сэр».

Бум! Бум! Бум! Дерево под его ногами было неотесанным, грубым, шероховатым, и с каждым ударом Уор Зон ощущал боль все острее, чувствовал, что с каждым ударом он слабеет.

Но ему было все равно. Какой у него выбор? Лежать в потемках и ждать?

Он снова лягнул ящик что есть силы.

— Терпение! Терпение! — кричал Дуайт, спускаясь по ступенькам. — Боже милостивый, вы, ребятишки, и понятия не имеете о хороших манерах, о дисциплине, верно?

Он начал что-то бормотать, слова потоком вырывались у него изо рта.

— Грязные, мерзкие твари. Вы не заслуживаете ничего, даже наказания. Но я настолько добр, что позабочусь о вас. Боже, зачем ты привел их в этот мир? Разве нам нужна их грязь? Их извращенность? Я ненавижу их всех. Ненавижу их...

Он вдруг замолчал. Прикрыл глаза и задышал медленнее, восстанавливая дыхание, успокаиваясь.

Откуда этот взрыв эмоций? Он должен держать себя в руках, если хочет помочь этим детям... помочь им через наказание удостоиться благодати.

Внезапно перед ним возникла его тетя Адель. Да, Дуайт увидел ее, но не такой, какой видел в гробу месяц назад, а такой, какой она была при жизни, когда он был маленьким мальчиком. Она носила мужские фланелевые рубашки, подвернутые до икр джинсы, белые носки и грошовые легкие туфли.

— Ты будешь молиться со мной, дитя.

Дуайт зажмурил глаза, пытаясь избавиться от навязчивого видения: двенадцатилетний Дуайт, распростертый на полу своей спальни, голый, вздрагивающий каждый раз, когда ремень, который она держит в руках, опускался на его спину и ягодицы.

— Молись со мной, дитя. Это единственный путь к спасению.

Пряжка врезается в его нежную плоть.

Дуайт потянул за шнурок выключателя, и подвал залился ярким светом. Перед Дуайтом два фанерных ящика. Один из них, тот, что слева, слегка покачивается, когда маленький мерзавец обрушивает на его стенку очередной удар. Дуайт чувствовал, что его снова охватывает ярость, он представил, как откидывает крышку ящика и приканчивает маленького ублюдка на месте: сжимает пальцами тощую шею этого хренососа и сворачивает ее, выдавливая из него жизнь. Это станет ему последним уроком. Мертвым он увидит, на что похож ад.

Дуайт заставил себя сделать еще один глубокий вдох, пытаясь переключиться, не обращать внимания на грохочущий ящик.

— Самоконтроль, — твердил он себе, — самоконтроль — вот что самое главное. Твой план никогда не сработает, если ты утратишь хладнокровие. Ты должен всех их собрать. Всех своих маленьких друзей...

Он думал о Джимми Фелзе, думал о свече.

— Нет, — сказал он, мысленно воздвигая в своем сознании высокую стену. — Помни — спокойствие.

Дуайт поднял крышку ящика и посмотрел на существо внутри, запуганное и покрытое испариной.

— В чем дело? О Боже, какая вонь. Неужели эта тварь обмаралась?

Он протянул руку, дотронулся до одного из концов гибкой клейкой ленты, закрывающей рот мальчика, и отодрал ее.

— Ах, — захныкал пацан.

— Чего ты хочешь? Обмарался? Ну, сынок, это твои проблемы. Я говорил тебе, когда привел сюда, что буду заботиться о твоих естественных потребностях дважды в день. Если у тебя отсутствует самоконтроль, лежи в дерьме.

Произнося эти слова, Дуайт помрачнел. «Если ты не обладаешь самоконтролем, оставайся в дерьме, мой мальчик». Тетя Адель воззрилась на него сверху вниз, ее губы слились в тоненькую ниточку. Она сдвинула на лоб очки в роговой оправе и устало провела рукой по коротко остриженным волосам. Дуайт болел гриппом и горел в лихорадке, обливаясь потом на запачканных калом простынях.

— Но, тетя, это понос. Я ничего не мог поделать.

Она выбросила вперед руку столь стремительно, что глаза Дуайта едва уловили это движение. Щека его покраснела от пощечины.

— Не говори мне о поносе, молодой человек. Небольшой грипп — недостаточная причина, чтобы не дать себе труда встать с постели и добраться до туалета.

— Я чихнул и вот...

Снова взметнулась рука.

— Не перечь!

Дуайт похолодел, тело его тряслось в ознобе. В желудке бурлило. Он боялся, что от вони его еще и вырвет. Ярость тетки приводила его в ужас. Он молил Бога, чтобы она поскорее ушла.

— Тебе нужны чистые простыни, ты хочешь лежать в чистой постели? Ты знаешь, где лежит постельное белье, мальчик!

Бог услышал его мольбы. Тетка покинула комнату, оставив после себя запах сигареты «Уинстон».

Дуайт расслабился, пытаясь собраться с силами, чтобы выбраться из постели и убрать за собой, помыться.

Дуайт помотал головой, отгоняя жуткие воспоминания. Тетя Адель должна была делать то, что делала, чтобы он стал сильным. Он снова воззрился на существо в ящике. Оно не спускало с него глаз. Темные глаза моргали. На нижней губе выступила капелька крови, вероятно, там, где рванул пластырь очень сильно.

— Слушай, приятель... — прошептало существо. Голос мало отличался от карканья.

— В чем дело? Говори, молодой человек!

— Приятель, ты должен выпустить меня отсюда. Я этого не вынесу. Я сделаю все, что ты хочешь. Дам тебе все, что у меня есть...

Дуайт наклонился и попытался заклеить его рот другим куском клейкой ленты, но чернокожее существо извивалось и мотало головой, затрудняя его действия. Дуайт протянул руку и сжал нижнюю челюсть мальчика с такой силой, что губы у него выпятились.

— Не дерись со мной, сынок. Не сопротивляйся. У тебя нет ничего, что мне нужно. Поэтому не проси ни о чем.

Дуайт наконец залепил ему губы. Он улыбнулся.

— Просьбы неуместны, молодой человек.

Дуайт вглядывался в темно-карие глаза, стараясь запомнить это выражение ужаса, наслаждаясь им. Он знал, что так должно быть, что это возмездие.

— Попозже устраню твои маленькие неудобства, — сказал он. — Но сейчас я ухожу, так что твое брыканье ничего тебе не даст.

Он вздохнул:

— И, кроме того, ты, вероятно, мешаешь спать своей соседке.

Низко склонившись над ящиком, он приблизил свое лицо к лицу мальчика.

— Скоро у тебя появится компания, я привезу тебе приятеля.

Дуайт накрыл ящик крышкой. Удары в деревянную стенку возобновились.

— Потерпи немного — и ты не будешь разочарован, — сказал Дуайт и, покачивая головой, направился к лестнице.

Галерея «Сьюпер-Пауэрс» находилась на углу Кларк и Фостер на северной окраине Чикаго. Она располагалась в передней части магазина и представляла собой зал с игровыми автоматами: огромные окна из цельного стекла, хотя и потемневшего от многих слоев грязи, открывали взгляду ряды автоматов для игры в пинболл — подобие автогонок и велоигры. Из парадной двери, которую обычно держали открытой, доносились звуки колоколов, гонгов и гудков.

Тот, кого не смутили отбросы и грязь на тротуаре, щербатое стекло, пробитое шарикоподшипником, с сетью трещин, разбежавшихся от этого отверстия, тот без труда убеждался, что здесь всегда можно встретить ребятишек от десяти до пятнадцати. Славное местечко.

Прекрасное место для меня. Дуайт Моррис, давая задний ход, въехал на парковочную площадку к югу от Галереи.

Их тут пруд пруди, ухмыльнулся Дуайт. Пруд, полный мелкой рыбешки, которая только и ждет, чтобы ее поймали. Дуайт знал, что возле Галереи он не единственный мужчина среднего возраста. Другие такие же, как он, кружили между игровыми автоматами, делая вид, что их интересует неон, гудки и звонки.

На самом же деле они выискивали среди ребятишек того, кто отвечал им взглядом, с кем есть «контакт».

И всегда находились отважные, всегда находились бродяжки, которые готовы были подойти к ним под любым предлогом (который час?), попросить сигарету, огонька или лишнюю мелочь.

Спаситель придет к ним, но попозже.

В конце концов, не мог же он спасти весь мир.

Дуайт чувствовал, что сегодняшний вечер будет особенным. Вечер, которому суждено стать образцом для всех последующих вечеров. Он вдыхал прокуренный холодный воздух. Конечно, когда он закончит свои дела, это место — Галерея — станет снова безопасной для гуляющих здесь семей и приличных детей.

Для семей и детей... как у него когда-то. Но свою семью он потерял.

По мере того как он приближался к Галерее, шум изнутри становился все громче. Дуайт чувствовал запах табачного дыма и думал, что нормальные мальчики и девочки должны быть уже дома и пить молоко с печеньем, а не раскуривать сигареты и продавать свое тело.

Стыд и срам...

Надвинув на глаза свою бейсбольную кепочку, Дуайт вошел в Галерею. Он подошел к машине с жетонами и скормил ей доллар. Расположился перед «Миссис Пэк-Мэн» и начал манипулировать рычагами: опустил жетон и ухватился за ручку автомата, но глаза его не смотрели на экран. Он наблюдал за детьми. Все — в разорванных джинсах и со странными прическами. Какое право они имели на приличную жизнь? Ну, достаточно. Дуайт взглянул на экран. На экране — полнейший сумбур, потому что никто не следил за «Миссис Пэк-Мэн» и никто не пытался ее защитить.

Я должен оставаться спокойным, иначе я не найду того, кто мне нужен, того, кто необходим мне для моей коллекции.

Он вспомнил, как прошлой ночью он чуть не упустил этого черномазого пострела. Дуайт подошел к нему с какой-то уловкой, придуманной на всякий случай, — об игре в пинболл, но в этот момент к нему подошел другой мужчина — примерно его возраста, возможно старше — и испортил игру. Он угрюмо смотрел на этого явно пассивного гомосексуалиста, на эту пламенную «куин», помахивавшую сигаретой, как какая-то второразрядная Бетт Дэвис [6]. Тот разговаривал с парнишкой, вероятно, минут пять. И они вместе ушли из Галереи. Дуайт знал, что черный парнишка прекрасно подходит для его целей... настоящий бродяжка. Вероятно, обещание десяти долларов показалось бы ему вполне убедительным. Дуайт решил, что есть смысл последовать за ними, на приличном расстоянии конечно, и остановиться возле Золотого берега, куда они в конце концов и направились. И, конечно, дело выгорело. Дуайт улыбнулся, вспоминая эту маленькую тварь, дрожавшую в его подвале.

Возможно, сегодняшняя вылазка в этот питомник для мелкой рыбешки будет не слишком утомительной.

— Эй, мистер, вы собираетесь играть или просто так стоите?

Дуайт повернул голову и увидел ангела. Мальчику было никак не больше одиннадцати лет, ну, от силы двенадцать. Необыкновенно милое личико: алебастровая кожа, абсолютно чистая, и ясные голубые глаза — все это в обрамлении рыжих кудряшек. И россыпь веснушек у переносицы и на щеках. Вылитый Том Сойер. На мальчике была ярко-зеленая лыжная парка, синие джинсы (Дуайт отметил, что они не были изодраны) и новенькие ботинки. Он почувствовал какое-то странное волнение, и в мозгу словно что-то щелкнуло.

Что это было? Он снова поглядел на мальчика: джинсы ладно облегали его маленький задик.

Нет, так не годится. Контроль, я должен держать свои эмоции под контролем. Но внутри у него что-то зашевелилось. Он испытывал томление. Наказание. Вот для чего ты здесь. Рыжеватые волосы кудряшками падали на лоб. Красивый мальчик... Нет, он не для твоих целей.

— О, молодой человек, — ответил наконец Дуайт. — Как грубо... Я просто думал о том, какую избрать стратегию.

— Да, но пока вы ее обдумываете, призраки собираются вас убить.

Как мило. Почему все дети не могут быть такими, как он? Такими невинными.

— Собираешься сыграть? Чего ты ждешь?

Дуайт знал, что ему лучше пройти мимо, — мальчик не годился для его целей.

— Нет, не собирался. Я подумал, что, может быть, вам требуется совет. Вот и все.

Потом рассмеялся:

— У вас такой вид, будто вы сами не знаете, чего хотите.

— Да, думаю, эта игра не для меня. — Дуайт отошел от экрана. — Может быть, займусь чем-нибудь посложнее.

Дуайт уже собирался отойти, но мальчик его остановил.

— На вашем месте я попробовал бы сыграть в гонщика на «Гран При». Это самая спокойная игра.

— Мм-мм, — промычал Дуайт, чуть обернувшись, И тут он увидел шлюху, самую настоящую шлюшку, сидевшую за одной из машин для игры в пинболл. Она курила длиннющую сигарету. Ее голова была с одной стороны выбрита, а волосы с другой падали ей на лицо прядями разных оттенков: розового, голубого и желтого. На ней было не менее десяти пар сережек: одни свисали, другие сидели в ухе плотно. О, прекрасное дополнение к зверинцу в его подвале! Он направился к ней.

— Мистер, а может, сыграете?

Дуайт обернулся и увидел рыжеволосого мальчика.

— Может быть, попозже. — Он направился к девушке. Она улыбнулась, сделав шаг ему навстречу.

— Позже набьется много народу. И у вас не будет шанса.

Дуайт снова обернулся, нахмурился. Чего это мальчишка к нему привязался? Ангельское личико светилось улыбкой столь же невинной и ясной, как лицо его собственной дочери.

— Идите, попробуйте.

Мальчик смотрел в пол и елозил ботинком по замызганному ковру.

— Дело в том, что у меня нет больше жетонов... и я надеялся... что, если покажу вам, как играть, вы позволите мне сыграть одну игру после того, как закончите сами.

Дуайт тяжко вздохнул. Не избавиться ему от мальчишки, пока тот не добьется своего.

— Хорошо, хорошо.

Внезапно у Дуайта возникла идея:

— Или, может быть, дать тебе несколько жетонов?

Лицо мальчика выражало глубокое разочарование.

— Ну что ж, если это то, чего вы хотите...

— Да, это то, чего я хочу. — Как только Дуайт произнес эти слова, хозяин заведения подошел к девушке и зашептал ей что-то на ухо. Дуайт видел, как помрачнело ее лицо, она нахмурилась и быстро пошла к выходу из Галереи.

Мальчик по-прежнему не отрывал взгляда от пола.

— Ладно, парень, твоя взяла, но только одну игру.

Они подошли к ярко-красной видеомашине. Мальчик оказался прав, сейчас около нее никого не было.

— Давайте, давайте, — сказал мальчик.

С виду такой невинный и так жаждет сильных ощущений, что готов обратиться даже к незнакомцу, чтобы упросить его поиграть с ним. Сколько пройдет времени, прежде чем и его развратят? Он даром тратит тут время! Дуайт оглядел Галерею в надежде найти еще одного «кандидата». Потом наклонился, вошел в кабину и мгновенно почувствовал приступ клаустрофобии. Дуайт посмотрел на экран. Перед ним была гоночная трасса. Он опустил жетон в отверстие, затем положил руки на руль, наблюдая за мельтешеньем на экране: перед ним открылась дорога, и на ней мгновенно возникли избы, повороты и различные препятствия. Он повернулся к мальчику:

— Ну вот, видишь... — Дуайт осекся, увидев мальчика, стоявшего у двери кабины. Тот стоял, чуть откинув назад корпус и выдвинув вперед бедра, и Дуайт тотчас же заметил всхолмление под выцветшей тканью джинсов. Рука мальчика потянулась к ширинке и погладила тонкую ткань, сквозь которую отчетливо проступали очертания члена.

О Боже, я должен был догадаться. Здесь не бывает невинных детей.

Дуайт внезапно ощутил сухость во рту. Он протянул руку и робко прикоснулся к холмику джинсовой ткани.

Нет! Это не входит в его план.

Дуайт отдернул руку — словно обжегся.

Мальчик просунул голову в кабинку.

— Я никогда еще этого не делал. Понял? Но приятели рассказывали мне об этом.

Его голубые глаза вопросительно смотрели в черные глаза Дуайта.

— Вы не коп?

— Что? О нет, нет...

— Так вас это интересует? Помните, я никогда этого не делал.

Конечно, не делал.

— Да, возможно, я заинтересован. Хочешь, поехали ко мне домой? Может быть, мы узнаем друг друга лучше.

Дуайт почувствовал, что немного сбит с толку. Он этого не ожидал.

— У тебя есть машина? — спросил мальчик.

Он смотрел в пол, зарываясь носком ботинка в ковровое покрытие.

— Я ни к кому не собираюсь ехать домой. Но ты не сказал, у тебя есть машина?

Настоящий профессионал. Губы Дуайта уже сложились в гримасу, еще мгновение — и они зашептали бы: «сопливая потаскушка» и т. д. Нет, этого нужно обязательно забрать к себе домой.

— Да, у меня есть машина, собственно говоря, пикап, — сказал Дуайт.

— Я прекрасно смог бы обслужить тебя и в нем. — Мальчик смотрел на него улыбаясь. Его голубые глаза манили, завлекали.

Грязь, порок. Он нуждается в наказании, нуждается в том, чтобы заплатить полную цену, большую, чем кто-либо из тех, с кем он встречался.

— Я не пользуюсь для этой цели машинами. Слишком легко попасться. Тебя это не беспокоит?

— Не-е... В темноте это безопасно.

Дуайт покачал головой. Он выбрался из кабинки и направился к выходу, бросив на ходу:

— Найду кого-нибудь другого, кто захочет поехать ко мне домой. Мне там больше нравится.

Слова эти оказали надлежащее действие. Мальчик поспешил за ним.

— Я согласен.

— Ну что ж, пойдем.

Мальчик по-прежнему улыбался, улыбался с таким видом, будто ему обещали заплатить за покос газона, а не за то, что он подставит спой зад.

— Гм, сэр, сначала надо покончить с одним дельцем. — Он щелкнул пальцами.

— О, конечно. Двадцать будет достаточно?

— Разумеется, но я должен получить их сейчас. — Мальчик улыбался, а Дуайт представил, как он будет выглядеть с выбитыми зубами.

Дуайт огляделся по сторонам и, выудив из кармана купюру, протянул мальчику. Они пошли к выходу. Дуайт спросил:

— Ну, так как тебя зовут?

Мальчик захихикал и, забежав вперед, повернулся к Дуайту.

— Теодор. Но все меня зовут Крошка Ти.


Была пятница, шесть вечера. Крошка Ти стоял у галереи «Сьюпер-Пауэрс», зябко потирая руки. В Чикаго холодные зимы. В этот вечер Крошке Ти надо было немного подзаработать. Он был голоден, его подташнивало. Может, если удастся заполучить хорошего клиента, он сможет когда-нибудь обзавестись собственной квартирой. Если найдет «сладкого папочку». Ведь такое вполне могло случиться.

Мирэнда, Джимми, Уор Зон, Рэнди и Эвери — ребята что надо, не просто друзья — члены семьи... Правда, в доме холодновато. Хотя они укладывались спать, накрывшись куртками, газетами и старыми одеялами, все равно было холодно. Колючий ветер (чикагцы называли его «Ястребом») всегда ухитрялся подобраться к нему, разбудить его, заставить встать помочиться. А это было еще одно испытание, потому что в доме не было канализации.

Холодный ветер ворошил его рыжие кудряшки, заставлял ежеминутно шмыгать носом. Черт, может, Уэст-Палм был не так плох.

Ему казалось, что жизнь, которой он жил шесть месяцев назад, до того, как приехал в Чикаго на автобусе «Грейхаунд», была и не его вовсе, а чья-то чужая. Он вспоминал большой оштукатуренный дом кремового цвета, двор, где цвели гибискус, бугенвиллея, орхидеи, плюмария, жасмин и азалии. Полоску пляжа с белым песком, ограниченную с одной стороны серыми валунами, а с другой манговыми деревьями, темными на фоне бирюзовых волн. Весна приносила аромат валенсианских апельсинов, душистый воздух проникал в окна. Дули ароматные ночные ветры, напоенные солью и сладостью.

Крошка Ти осмотрелся. Вдоль грязного тротуара, гонимая ветром, громыхала жестянка из-под кока-колы. Воздух был наполнен вонью и выхлопными газами — поток машин медленно двигался по проезжей части.

Крошка Ти думал о своих троих братьях и двух сестрах. Он представлял, чем они сейчас занимаются. Вероятно, украшают дом к Рождеству, пьют эггног [7], собираются вокруг рояля «Стейнвей», чтобы петь торжественные гимны, «кэролз», в то время как миссис Эндрюс, их добрая домоправительница, с улыбкой смотрит на них...

А правда заключалась в том, что его отец, юрист, специализировавшийся по бракоразводным делам, вероятно, все еще сидел в своем офисе, а мать спала в своей комнате, благоухая джином «Танкерэй» и «Шанелью». И у него не было ни братьев, ни сестер, ни доброй домоправительницы, — временами ему казалось, что в этом огромном доме вообще никто не живет.

Крошке Ти до смерти надоело слоняться из одной шикарной комнаты в другую, и однажды утром вместо того, чтобы сесть в школьный автобус, он стащил сто пятьдесят долларов и немного мелочи из туалетного столика отца и двинулся в Чикаго. Он станет гангстером. Или найдет какую-нибудь семью в городе, может быть, польскую или ирландскую с восемью, девятью, десятью детьми, и они примут, усыновят его...

В «Сьюпер-Пауэрс» соперничество носило острый характер, но Крошка Ти знал, что уж он-то всегда найдет здесь клиента. Надо только выглядеть помоложе. А этот тип был настоящим клиентом. Крошка Ти знал, что такие, как он, обычно бывают женаты и имеют деньги, и у них есть потребность скрывать свою истинную натуру, хотя — пока у них есть деньги — всем наплевать на то, кто они такие.

Черный пикап «тойота» мчался сквозь ночь. Похоже было, что малому не терпится побыстрее доставить его домой.

Крошка Ти сидел, подобрав под себя ноги и поглядывая на человека, который его купил.

—. Как тебя зовут?

— Вопросы задаю я.

Крошка Ти вытаращил глаза.

Интересно, что этот тип обо мне думает? Что я собираюсь его шантажировать?

— Простите, я думал просто немного поговорить.

— Дуайт, — сказал тот, помолчав.

— Есть дети? Многие из парней, которых я встречал, говорили, что я похож на одного из их детей. У вас есть дети?

— У меня была маленькая девочка, — сказал Дуайт. — Сейчас она умерла.

Крошка Ти не знал, что сказать. Опустив глаза, он уставился на свои руки.

— Как насчет музыки? — Крошка Ти потянулся к приемнику. — Может быть, «Киллер Би»... а?

Он нажимал на кнопки до тех пор, пока на цифровом дисплее не показалась цифра 96. Из динамика вырвался тяжелый рок. Крошка Ти откинулся на сиденье.

— Музыкальная фабрика «Си энд Си». Вам нравится рэп? Раньше мне не нравился, но кажется, сейчас он стал лучше. Верно?

Дуайт прибавил громкость. Он заулыбался и закивал. Улыбка казалась неестественной — вымученной, натужной. К тому же у этого типа не было чувства ритма. Крошка Ти повернулся, глянул в окно. Они проезжали мимо школьной площадки, на которой резвились ребятишки, некоторые не намного моложе его. Они играли и качались на качелях. Крошка Ти с минуту раздумывал, не выпрыгнуть ли ему из машины у ближайшего светофора и не присоединиться ли к ним.

Но о чем бы он с ними стал говорить? Как он торгует своим членом? Расскажет, как ищет что-нибудь съестное в мусорном баке за «Макдоналдсом»? Эти ребята выглядели вполне нормальными, а Крошка. Ти никогда снова не станет нормальным. Он повернулся к Дуайту.

— У вас есть работа? Мой отец юрист.

Дуайт презрительно фыркнул.

— Не сомневаюсь. А ты сколачиваешь немного деньжат, чтобы в один прекрасный день поступить в колледж?

Крошка Ти снова посмотрел на ночное небо.

— У вас есть работа?

— А ты хочешь узнать? Честная работа — это совершенно непонятная вещь для таких, как ты.

Крошка Ти пожал плечами. Он повернулся к Дуайту и сказал:

— Хотите, чтоб я заткнулся?

— Хочу, чтоб ты проявил ко мне уважение.

Крошка Ти выпрямился.

— Усек,— сказал он. Немного помолчав, добавил: — Сэр.

— Так-то лучше.

Когда они приехали, Крошке Ти не терпелось войти в дом. Его всегда интересовало, как живут другие люди.

— Ой, что с тобой случилось? — спросил Крошка Ти, оказавшись в полупустом доме. Его голос отозвался эхом. Пыли кругом было столько, что он расчихался.

— Что ты имеешь в виду?

Крошка Ти рассмеялся.

— Что-что... Ну взгляни на эту комнату. Сколько пылищи. Кто-нибудь у тебя убирается?

Дуайт хмуро поглядел на него.

— Думаю, ты и сам видишь. Слушай, ты ужасно много болтаешь.

— Прошу прощения. — Крошка Ти прошел по гостиной, включил торшер. Яркий свет хлынул в комнату, и она казалась теперь еще более пустой.

Внезапно его охватил страх — что-то тут было не то... Этот человек и его жилище оказались совсем не такими, как он себе представлял. Ему случалось бывать у некоторых семейных людей, например, у бухгалтера с толстой женой и двумя ребятишками — такие клиенты любили, чтобы с ними поработали руками и языком, и потом у них возникало чувство вины, они даже плакали. Крошка Ти и раньше с этим сталкивался. Причем он чуть ли не наслаждался их чувством вины.

Но он ничего не знал об этом типе, не знал, чего тот хочет. Джимми и Мирэнда встречали таких; они подробнейшим образом рассказывали ему о клиентах с закидонами и советовали быть с ними начеку. Он слышал о наручниках, которые врезаются в тело, о кольцах, которые надевают на член, таких тугих, что яички вот-вот лопнут, горячем расплавленном воске, о льде и прочих вещах, которые заталкивают в зад. Он считал, что с ним ничего подобного случиться не может. Он всегда имел дело со славными ребятами, такими, которые хотели только одного — чтобы их по-быстрому обслужили ртом. Он считал, что хорошо разбирается в людях. Пока что Крошке Ти везло.

Возможно, на этот раз счастье изменило ему.


Этот искушал его. Ну и что? Само По себе искушение не было злом. Злом было действие. Конечно, секс с этим мальчиком доставил бы удовольствие. Он стал бы лишь средством, уроком. И он должен сделать его мучительным. Это — единственное, чем он мог бы оправдать свои действия. Спасение через боль. Он сделает это ради мальчика, для его же пользы. Сделает так, чтобы наружность мальчика оказалась в соответствии с его порочным нутром.

Тело мальчика было гибким и гладким. Дуайт представил запах его нежной белой кожи, — и тут же подумалось о детской присыпке. Он представлял гладкую кожу мальчика, нежные всхолмления ягодиц, худенькие руки и ноги с неразвитой мускулатурой, покрытые только намеком на пушок.

Он подошел к Крошке Ти.

Почувствовав руку Дуайта на своем плече, Крошка Ти весь сжался, похолодел... Промелькнула мысль: мне надо пройти через это. Скоро это кончится, и, может быть, я смогу остаться здесь ночевать. Во всяком случае у него должна быть здесь кровать.

Крошка Ти повернулся к нему, стараясь сохранять спокойствие и маску «крутой парень», каким ему советовали быть его собратья по ремеслу, потому что иначе не выжить. Давай. Действуй, и покончим с этим.

Он протянул руку и прикоснулся к щеке Дуайта.

Дуайт отпрянул. Эта тварь прикоснулась к нему. Он отступил на шаг, задышал глубже, чаще.

— Вот что... — сказал он поморщившись. — Я тебе плачу. И я делаю первый шаг. Понятно?

— Да, сэр, — ответил мальчик. Ответил едва ли не шепотом.

Крошка Ти уронил свою дерзкую руку, и она, ударив его по бедру, повисла вдоль тела. Он стоял молча, выжидая.

Дуайт поспешно вышел из комнаты и направился на кухню. Он подошел к мойке и выглянул в окно. Виден был дом через дорогу, кухонное окно прямо напротив.

Хэйлзы... Толстый Майк, толстая Жанин и трое жирных детей — все семейство расселось за столом. Ужинали. Пировали... Дуайту было невыносимо смотреть на них. Свиньи. Все до единого. Глянув вниз, на мойку, он заметил таракана, прошмыгнувшего по хромированной поверхности в направлении мусоропровода.

Почему уже одно прикосновение так волнует? Может, отвезти мальчика обратно, может быть, я должен вернуть его назад? Ведь он не долго будет вести такую жизнь. Он слишком хорош, он выберется из трясины и вернется домой. Или выкарабкается с помощью школы. Или кто-нибудь убьет его.

Отвези его обратно, Дуайт. Нет, он не мог этого сделать. Дуайт думал о Джимми, о маленьком ублюдке, о том просчете, который он совершил с этим мальчишкой; подумал — и испугался: эта ошибка может погубить его... Он не должен ее повторять. Иначе рухнут все его планы. А планы его — воистину всеобщее благо. Отвези его обратно: Ты всего лишь клиент, один из многих других. Мальчишка не расскажет. Вероятно, он даже и не запомнит тебя.

Это верно. Так оно и есть. Но не дай ввести себя в заблуждение — внешность обманчива.

Там, в Галерее, он прямо-таки проходу ему не давал со своими причиндалами: вертел бедрами, поглаживал ширинку, очерчивал размеры своего хозяйства, отчетливо проступавшего сквозь тонкую ткань джинсов.

Еще один таракан юркнул в зияющее отверстие мусоропровода. Там его ожидало обильное угощение — готовый обед «Свэнсон», к которому Дуайт так и не притронулся.

Закрытая дверь манила. Крошка Ти стоял раздумывая, — что же этот тип делает? Уж очень он странный, по-настоящему странный. Крошка Ти говорил себе: а почему бы не уйти? Ведь вот она входная дверь. В конце концов, двадцатидолларовая бумажка у него в кармане. Самое неприятное для него в этой ситуации — это поиски обратной дороги.

Черт возьми! Но он же мог бы проголосовать. Запросто. Крошка Ти не сводил глаз с кухонной двери, за которой скрылся хозяин. Он даже не услышит, как Ти уйдет, если тот не будет шуметь. И свободен, и деньги получил, не отработав за них. Ступай, ступай сейчас же. Просто уходи и все. Но хозяин мог вернуться и увидеть, что комната пуста. Он был бы разочарован...

Кажется, он говорил что-то там о дочери? Семья Дуайта, вероятно, оставила его. Вот почему в доме такая пустота. Наверное, поэтому меня И подобрал. Просто чувствует себя одиноким.

Но почему все эти мысли, все эти соображения представляются не слишком убедительными? Почему он стоит на одном месте, будто к полу прирос, почему ведет себя как идиот?

Дуайт выключил воду и задернул занавески; теперь ему уже было не видно, что делается на кухне Хэйлзов. Он вздрогнул, услышав шаги за спиной. Обернулся и увидел ангела, тот смотрел на него, переминаясь с ноги на ногу, и на лице его, словно приклеенная, застыла глуповатая бесхитростная улыбка.

— Мне помнится, я сказал тебе: инициатива исходит от меня.

— Знаю, простите, пожалуйста, — ответил Крошка Ти. — Я...

— Уходи отсюда. Я сейчас вернусь.

Крошка Ти повернулся и направился к выходу. В дверях Дуайт его остановил.

— Но еще лучше, — сказал он, — если ты сейчас же выпрыгнешь из своей одежки и заберешься на тот стол.

Крошка Ти долго смотрел ему в глаза, наверное, с минуту или больше. Сначала он присел на корточки и развязал шнурки. Потом, расстегнув пуговицу и молнию на джинсах, быстрым ловким движением стащил их с себя. И наконец, скрестив на груди руки, сдернул через голову майку. Взглянув на Дуайта, он улыбнулся глуповато-беспечной улыбочкой, пересек комнату, подошел к столу и, запрыгнув на него, улегся на спину. Раздеваясь, Дуайт не чувствовал ничего, кроме тяжелого биения сердца; он в упор смотрел на мальчика, нагишом лежащего на кухонном столе. Ноги его были подняты и согнуты в коленях: он ждал.

Почему Дуайту так трудно дышалось? С трудом стащив с себя штаны, он отбросил их в сторону. Его охватило дикое возбуждение — эрекция была настолько мошной, что член, взмывая вверх, с силой ударил его по обвислому животу.

Это должно стать уроком. Все это своего рода наказание.

Он посмотрел на мальчика, потом стянул через голову фуфайку. Его била дрожь.

Желает ли Дуайт этого мальчика? Нет, как к объекту секса он к нему равнодушен. Но это надо было сделать ради его же пользы. Мальчик сам виноват, он заслужил это наказание.

Дуайт почувствовал, как в нем вскипает ярость. Маленький бродяжка заслуживает примерного урока. Дуайт шептал: «Для твоего же блага, щенок сопливый, для твоего же блага, дерьмо вонючее. Вот сейчас мы посмотрим, кто здесь хозяин. Ты получишь прекрасный урок, ты обретешь свет, ты, мразь... Ненавижу тебя, ненавижу и всегда буду ненавидеть. Увидим, как тебя полюбит Господь. Уж я позабочусь о тебе, позабочусь...»

Направившись к столу, Дуайт задержался на секунду и погасил свет. Комната заполнилась серебристым свечением — мальчик с мужчиной стали тенями в лунном свете.

— Закрой глаза, — проговорил Дуайт громко и отчетливо, так, что бы мальчик услышал его.

Он быстро скользнул ладонями по обнаженному телу мальчика. Большими и указательными пальцами обеих рук он захватил соски на груди Крошки и принялся крутить их и дергать до тех пор, пока тот не закричал от боли. Дуайт думал: какое же усилие надо приложить, чтобы чувствительная плоть отделилась от тела и соски остались у него в руках.

Мальчик кричал и извивался на столе.

— Заткнись, парнишка! Заткнись. Это для твоего же блага.

Крошка Ти отбивался, молотил Дуайта ногами, стараясь оттолкнуть его. Потом, изогнувшись, соскользнул со стола и бросился бежать. Дуайт настиг его у двери, ухватив за волосы, рванул на себя.

— Нет, — проговорил он, тяжело дыша, — ты должен получить свой урок. И клянусь Христом, ты его получишь. — Дуайт шепотом повторял: — Клянусь Христом.

Дуайт притянул мальчика к себе, обхватив руками извивающееся тело.

— Пожалуйста, мистер, отпустите меня. Я не хочу, чтобы вы меня искалечили. Пожалуйста, позвольте мне уйти. Я никому не скажу, обещаю.

— Нет, ты не уйдешь. Ложись на стол. — Дуайт обвил рукой шею мальчика и сдавил горло так, что почти перекрыл доступ воздуха. Он все сильней сжимал тоненькую шейку; одно резкое движение — и хрустнули бы шейные позвонки. — Ты сделаешь то, что я сказал.

Мальчик затих. Дуайт ослабил хватку настолько, что тот смог кивнуть, выражая готовность подчиниться.

— Хорошо, а теперь возвращайся на стол и прими епитимью.

Дуайт протянул руку и выдвинул ящик кухонного стола. Он шарил

В ящике, узнавая все предметы на ощупь: ложки, лопаточки, проволочные венчики... Наконец рука его наткнулась на кухонный нож. Он вынул его. Мальчик снова лежал на столе. Дуайт адаптировался к темноте и видел: глаза мальчика блестят от ужаса, он весь дрожит. Бог мой. Хороший ученик, он готов к обучению.

— Не надейся, что я этим не воспользуюсь, молодой человек. — Дуайт покрутил перед Носом Крошки Ти ножом. — Я мог бы вспороть тебе брюхо, как свинье, потому что ты и есть последняя свинья, ни минуточки не колеблясь.

Мальчик не сводил глаз с ножа.

— Лежи спокойно. Не двигайся.

Дуайт подошел к кухонному буфету и достал моток бельевой веревки. Он быстро связал руки мальчика перед грудью, затем связал лодыжки.

— Необходимый элемент образования. — Дуайт близко придвинул к нему лицо. — По крайней мере, для тебя.

Оставив мальчика лежащим на столе, он подошел к другому ящику и вернулся с полотенцем. Скомкав его, приказал:

— Открой рот.

— Пожалуйста, сэр, я не буду кричать и шуметь. Обещаю.

— Открывать тебе рот силой? Тебе этого хочется?

Мальчик раскрыл рот. Дуайт запихнул туда тряпку, глубоко вдавив ее в горло, пока не почувствовал, что кляп сидит плотно.

— Очень хорошо, — прошептал он.

Дуайт провел руками по телу мальчика, ощущая юную шелковистую кожу. Его рука задержалась у левого соска мальчика. Он оттянул его так, что кожа вокруг соска туго натянулась. Мальчик извивался от боли, брыкаясь связанными ногами.

Мальчик даже не знает, что такое боль. Пока еще не знает. Дуайт взял нож и одним быстрым горизонтальным движением отсек сосок. Крик в горле мальчика под кляпом достиг крещендо. Он лягался и брыкался на столе, как дикое животное. Дуайт нажал на живот мальчика, удерживая его в лежачем положении, чувствуя всё усиливающийся теплый ток крови под своими пальцами и непрерывные судороги боли маленького тела.

— О мой Бог, я искренне сожалею, что обидел тебя, — бубнил Дуайт. — Мне отвратительны мои грехи, я страшусь утраты рая и мук ада.

Постепенно судорожные движения тела и невнятное бормотание мальчика стали ослабевать.

— Но более всего я сокрушаюсь, что они оскорбляют тебя, Господи, тебя, кто так добр и кто заслуживает моей горячей любви...

Дуайт швырнул мальчика на живот, прижав его лицо к столу. В бледном серебряном свете луны ягодицы мальчика светились.

— Это научит тебя, — шептал Дуайт. — Это исцелит тебя.

Дуайт склонился ниже, воспользовавшись рукой, чтобы ввести свой член в узкое отверстие между ягодицами мальчика.

— Если бы ты мог воспринять каким-нибудь другим образом, — закрыв глаза, произнес Дуайт и вошел в тело мальчика, продолжая помогать себе руками. Щель была сухой, и проникновение было трудным. Но это надо было сделать. В конце концов, от этого мальчику будет только лучше.

Если я смогу спасти хотя бы одного из них, даже одного, тогда я восторжествую.

Дуайт нажимал изо всех сил, яростно продвигаясь дальше, пока наконец кольцо тугих мускулов не подалось. Его немедленно окружили тепло и кровь, и он вздохнул.

В этом нет удовольствия, только обучение. Он прочистил горло и принялся за свою молитву, прерывая се резкими толчками, от которых Крошка Ти подвывал, пока не затих.

Это было спасение мальчика. Бог узнает... и поймет.

Глава 10

Мрак.

Он настолько ощутим, что кажется, протяни вперед руки — и схватишь его, обнимешь, прижмешь к себе. Но в этом мраке что-то есть — масленистое, шевелящееся. И дурно пахнущее.

Это зло.

Он боится пошевелиться, боится, что даже легчайшее движение выдаст его этому существу, скрывающемуся в темноте, и оно увидит, где он находится.

Тогда существо схватит его. .

И он умрет.

Он чувствовал, что не должен шевелиться. Невозможность двигаться в этом жутком мраке сковывает и давит на него. Но иная возможность настолько ужасна, что ее трудно вообразить. Но и не обнаруживая себя ни единым звуком, он ощущает кожей, что это существо приближается.

Тогда он делает рывок и бросается наугад головой вперед. И зло со страшным шипением поднимается ему навстречу. Он открывает рот, чтобы закричать, но голос не повинуется ему.

Ричард Гребб проснулся в поту. Сердце его гулко колотилось. Сон оставил в нем ужасную тревогу, во рту пересохло, словно он набит ватой. Сев на диване, он провел дрожащей рукой по своим редеющим волосам и надел очки в тонкой оправе. Окинув взглядом кабинет, он попытался успокоиться — вот его дубовый письменный стол, тесты по технологии, выстроившиеся на полках, вот потертый стул с зеленым кожаным сиденьем, диван, на котором он задремал, — годами знакомые и привычные ему вещи. На декоративных часах, отделанных медью и кобальтом, некогда стоявших в спальне его матери, когда он был ребенком, было 6 часов 45 минут. Через пятнадцать минут начнется собрание одержимых сексом. Он спрыгнул с дивана и поспешил вниз переодеться.

Пока Ричард ехал на своем «шеви селебрити» в южную часть города, к униатской церкви на улице Голливуд, он обдумывал, что скажет группе сегодня. На прошлой неделе он признался в своей склонности к Джимми Фелзу, сказал о своем страхе, что это влечение может расцвести и стать «действием».

А теперь он это действие совершил. Что же сказать им? Он был не единственным священником, посещавшим собрания одержимых сексом, но при этом Ричард чувствовал: все прочие члены группы смотрят именно на него так, словно их спасение находится у него в руках, как у существа близкого к Богу. Было и еще одно обстоятельство. Когда в ходе собрания каждый сообщал, сколько времени насчитывает его или ее праведная жизнь, Ричард в прошлый раз сказал, что вел себя таким образом три месяца. На этих собраниях Ричард вообще-то еще острее чувствовал себя человеком конченым, обреченным, рабом собственной сексуальной извращенности — ведь он надеялся не столько на себя, на Господа, сколько на помощь этих сборищ. А многие, кто их посещал, страдали от сексуальных проблем столь серьезно, что кончали тюрьмой, гибли их семьи, разрушались карьеры. Некоторых заживо пожирали душевные болезни. Ричард думал о Гэри Мартине, парне, который больше не приходит на их собрания, потому что его поместили в клинику Зеллера в Пеории. Гэри Мартин мастурбировал голым... в час пик у края платформы надземки поблизости от поля Ригли.

Но, размышлял Ричард, уже самого искушения, борьбы с ним, если даже оно никогда не становилось «действием», вполне достаточно. (О, как легко испарялась не удерживаемая ничем в минуты слабости его трезвость.) И тогда — снова один на площади. Иногда это казалось почти непреодолимым.

И перед Ричардом возникало видение: он, закрывающий свой гараж и садящийся в машину с включенным мотором. Так он сидит до тех пор, пока исчезают все страдания и вся борьба.

Но он понимал, что самоубийство — не выход.

А что выход? Где он?

— Меня зовут Ричард, я прохожу цикл реабилитации в связи с сексуальной одержимостью.

— Привет, Ричард.

Ричард огляделся: пятеро мужчин и одна женщина сидят вокруг покрытого шрамами и царапинами деревянного стола, перед каждым легкая пластиковая чашка. Рядом с некоторыми пачки сигарет. Кое-кто положил руки на свои экземпляры книги «Надежда и возрождение», как если бы вся сила была именно в них. На лицах напряженное внимание: всегда легче проявлять сочувствие к несчастьям других, всегда проще наблюдать со стороны. Даже этим людям, искренне мучимым раскаянием.

— Я, — сказал Ричард со вздохом, — прожил последние два дня после нашей встречи в состоянии трезвости.

Он чувствовал, что язык отказал ему, волна стыда бросилась жаром в лицо. Подняв свою чашку с кофе, он нервно отхлебнул немного теплой сладковатой жидкости. Это давало ему иллюзию включенности в какое-то занятие, давало повод помолчать. Он снова чувствовал себя школьником, пойманным на месте преступления и краснеющим за свой поступок. Подняв глаза, он посмотрел на группу людей. Каждый из них понимал, что он чувствует в эту минуту, потому что они чувствовали то же. Но никто из них не был человеком Бога.

— На прошлой неделе я рассказывал о Джимми Фелзе, мальчике, живущем по соседству. После нашей встречи я снова увидел его, беспомощно лежащего на тротуаре на Кенмор-стрит, поблизости от отеля «Соверен». Он весь дрожал. Кто-то сделал с этим мальчиком нечто ужасное. Ему причинили боль. Он был почти без сознания и едва мог говорить. Я должен был помочь ему. Клянусь именем Божьим, мои намерения были чисты. Я поднял его на руки и отнес в дом.

— И тогда что-то произошло? — спросила Элинор, сварливая пожилая женщина. В течение многих лет Элинор, когда ее настигала тяга к вакханалиям, встречалась с мужчинами днем в магазинах и отвозила их в комнаты мотелей. Ее семья не имела понятия об этом.

— Нет. — Ричард покачал головой. — Я сказал уже вам, мои мотивы были чисты. Он пробыл у меня ночь, и хотя искушение было сильным, я не поддался ему. Я читал Библию, читал «Надежду и возрождение», делал все возможное, чтобы не думать ни о чем телесном. — Он оглядел группу, заметив некоторое смущение присутствующих. — Я старался не думать о физическом, о сексуальном.

Ричард сделал еще один глоток кофе и продолжал.

— Но то, что случилось с мальчиком, было настолько ужасным, что его мучили кошмары. И ночью он кричал. В какой-то момент я встал и пошел его утешить. Я не мог не сделать этого. И, когда я обнимал его, сидя на кровати, я почувствовал возбуждение.

— Вы что-нибудь сделали мальчику? — спросил Ричи, упитанный рыжий мужчина, который, по-видимому, не представлял себе иного поворота событий.

Нет, собственно говоря, ничего такого не случилось. Но мальчик почувствовал мою эрекцию и понял. Он подумал, что я ничем не отличаюсь от тех его клиентов, которые платят ему за секс. Даже хуже, потому что я даже не был достаточно честен, чтобы заплатить ему за это деньги.

Ричард посмотрел вниз, на стол, и прошептал:

— Я предал его.

Элинор подала голос:

— Потому что вы были возбуждены? Черт, нам стоило бы использовать для наших встреч заведение Мак-Кормика, если мы захотим предаваться самобичеванию, как только впадем в возбуждение.

Ричард благодарно посмотрел на нее: глупость спасла его от приступа слезливости, а он чувствовал, что слезы вот-вот польются.

— Дело не в том, что я возбужден (а может быть, именно в этом?), — размышлял Ричард. — Дело в том, что я оказался бы способен на большее, если бы он не убежал. А он убежал в холодную декабрьскую ночь. Он шел на все, только бы сбежать от меня. Вот что страшно.

— Эй, Рич, мы здесь не для того, чтобы жалеть себя. Все мы ошибаемся. Вспомни, наши пристрастия сбивают с толку, они сильнее и коварнее нас. У тебя был срыв, и у меня тоже.

Это был Эд, уже судимый за насилие, бывший преподаватель русской литературы в Нортвестерне. Он старался поймать взгляд Ричарда и удержать его, не позволяя ему отвести глаза.

— У тебя проблема. У нас у всех проблемы. Множество людей страдает от таких проблем, столь же серьезных или даже хуже, чем наши. Мы еще везучие... у нас достаточно самосознания, чтобы приходить сюда, помогать себе и друг другу. Итак, ты говорил, что...

— Я просто почувствовал, что потерял контроль над собой, силу сказать «нет» своим чувствам. Я знаю, что не должен так настойчиво стараться взять их под контроль, надо предоставить всему идти своим чередом и довериться Богу...

Ричард вытер слезу.

— Это трудно даже священнику. Передать право на свою жизнь Богу, который возложил на тебя столь тяжелый крест. Я чувствую себя как тот парень, который пару раз в том месяце приходил на наши собрания. Как его звали? Дуайт? Кажется, на самом деле (и мы это поняли) он приходил сюда, чтобы выведать, где можно подцепить детишек.

— Мы не знаем точно, зачем Дуайт сюда приходил и почему перестал ходить, — заметил Эд.

Ричард вздохнул: может быть, наступило время дать слово кому-нибудь другому. Он мог бы сказать еще так много, но какой в этом прок? Могла ли вся эта бессмысленная болтовня что-то изменить в его жизни, если в воображении непрестанно возникал образ этого мальчика? А когда утром он обнаружил пятна на простынях и. вспомнил почти безволосые мужские тела, преследующие его даже во сне, не мог избавиться от чувства вины и ненависти к самому себе. Он прекрасно помнил этого Дуайта: ничем не примечательный тип с дряблым телом и редеющими волосами — личность, мимо которой пройдешь на улице и тут же забудешь навсегда. Но от него оставалось четкое ощущение зла. И все же, несмотря на это, ему хотелось, чтобы Дуайт ходил на их встречи. Он именно тот человек в их группе, у которого те же проблемы, и Ричард надеялся, что они смогут поддерживать друг друга. Хотя он так и не почувствовал, что этот человек близок ему.

Кто же еще, подумал он, смог бы стать ему близким?

Когда встреча окончилась, Ричард поднял воротник своего пальто, сунул руки глубоко в карманы и направился сначала к восточным кварталам, а затем повернул к югу, на Шеридан-роуд. Холодный вечерний воздух, пронизанный влагой, предвещал снег. Ощущать его на своем лице было приятно. Это отвлекало от мыслей о встрече.

В последнее время ему стало казаться, что встречи не очень-то помогают. Ричард, похоже, утратил первоначальный свой энтузиазм. Он вспоминал, как тяжело ему было сделать первый шаг, принять решение посещать собрание, вспомнил, как дрожал, когда ехал на него, как -чуть не попался автоинспектору в лапы, когда помчался на красный свет, слишком занятый своими мыслями. Но он не забывал, как много дала ему группа. Как раскрепостило сознание того, что кто-то разделяет его тайну. Встречи помогали преодолевать искушения, и к Ричарду вернулась вера в исцеление, хотя его братья и сестры по несчастью предупреждали, что это недостижимо.

Ричард перешел Шеридан-роуд, направляясь к восточной части улицы, чтобы защититься от ветра и колючего, смешанного с дождем снега.

Но уже через три месяца после первого собрания его ликованию пришел конец. Все началось с появлением нового служки Марка Фаулера — тогда-то Ричард почувствовал, что прежние искушения вернулись к нему. Он смог заставить себя не тронуть мальчика, который доверчиво рассказывал ему о своих подростковых огорчениях; о невозможности попасть в школьную баскетбольную команду.

Но Ричард веем нутром ощущал шелковистость соломенных волос под своими пальцами, когда искушение все же стало одолевать его. Нет, с этим мальчиком у него ничего не было: только прикосновения исподтишка, похлопывания по плечу, поглаживание по шее. Мальчик так и не понял, что Ричард хотел коснуться не только его волос и плеча, он желал, чтобы оба они, обнаженные, лежали рядом в постели.

Тогда группа снова помогла ему, помогла побороть соблазн. Так почему теперь утратила свою магическую силу? Почему теперь казалось, что эти встречи лишь бессмысленные ораторские упражнения? Пустые слова, которые повторялись бездумно, не имея под собой никакой жизненной основы.

Иногда ему казалось, что впереди у него сплошной мрак.

Внезапно, обогнув угол и выйдя с Шеридан-роуд на Фостер-авеню, Ричард остановился. Там, у дверей мотеля, стоял очень красивый мальчик.

На вид лет четырнадцати, похож на грека. Казалось, что в свете уличных фонарей его кожа, кожа юного греческого бога, мерцает — бледная и безукоризненная. У него были черные кудрявые волосы и такие темные глаза, что даже на расстоянии ста футов Ричард мог с уверенностью сказать, что они сливаются со зрачками. Высокие скулы и резко очерченный нос подтверждали его греческое происхождение. Одет он был в джинсовый пиджачок с серой водолазкой под ним, джинсы и теннисные туфли. Мальчик стоял возле мотеля и наблюдал за проходящим транспортом.

Ричард почувствовал дурноту. Он знал, что это ощущение вызвано чувством вины, вины из-за того внезапного приступа желания, который он испытал при виде мальчика.

Нет, ты не можешь это сделать. Пожалуйста, Боже, дай мне силы. Я только что вышел со своего собрания. Я сильней этого. Мысли беспорядочно метались, роились и сталкивались в голове Ричарда, распадаясь на бессвязные обрывки по мере того, как он, улыбаясь, приближался к мальчику.

Подойдя на расстояние, с которого уже можно было завязать разговор, Ричард стал внимательно изучать его лицо, глаза с тяжелыми веками, сонными или даже сладострастными, уголки полных ро зовых губ, опущенных так, будто мальчик был недоволен чем-то и хмурился.

— Привет. — сказал Ричард, сердце его подпрыгнуло к горлу и глухо забилось. — Как дела?

Мальчик быстро взглянул на Ричарда и снова перевел взгляд на проходящий транспорт.

Ричард остановился рядом с мальчиком, потирая руки и переминаясь с ноги на ногу. Что сказать еще? . — Холодная ночь.

— Да. — Мальчик снова посмотрел на него, и глаза их встретились.

Ричард с трудом проглотил слюну, чувствуя, как цепенеет от одного взгляда мальчика.

— Ты хочешь чего-нибудь?

Ричард молча говорил себе: повернись и иди прочь. Но его ноги будто приросли к земле.

— Ничего я не хочу, — ответил мальчик.

Ричард закрыл глаза: он ненавидел себя.

— Живешь здесь поблизости?

Мальчик впервые улыбнулся ему, показав ровный ряд белых зубов.

— Здесь, там, везде...

— А, — сказал Ричард. — Так значит, ты сам по себе?

— Можно сказать и так.

Снова и снова внутренний голос убеждал Ричарда — ничего больше не говори. Но он сказал эти слова:

— Тебе нужно место для ночлега?

Ричард выразительно смотрел на мальчика: чувство вины, страх и ненависть к себе исчезали под давлением желания.

— Место для ночлега? Может быть, и нет, — сказал мальчик. — Но, конечно, я не отказался бы от нескольких баксов.

Ричард кивнул:

— Сколько ты хочешь?

— Двадцать?..

Ричард закусил губу и сказал:

— Согласен. Хочешь снять комнату здесь?

— Конечно, но слушай, я не хочу, чтобы меня отодрали.

— Как скажешь.

Они двинулись к мотелю, когда Ричард вдруг вспомнил, что у него в кармане только три или четыре доллара.

Вот и выход, подумал он. Теперь у тебя есть извинение. Отправляйся-ка домой, где тебе и место. И можешь заниматься онанизмом, вспоминая это прекрасное греческое лицо, эти чеканные черты. Но сказал он нечто другое:

— Слушай, мне надо разменять немного денег. Вон там, возле «Макдоналдса», есть автомат. — Ричард обернулся и показал направление. Там как маяк светилась на фоне зимней ночи «Золотая арка». — Подождешь меня здесь? Я вернусь через пару минут.

— Холодно, давай поскорее.

Ричард заторопился по Фостер-авеню к «Золотой арке» — к машине, выдающей деньги по кредитным карточкам. Это последний раз, обещал он себе, последний.

Подойдя к «Макдоналдсу», он различил вдруг при свете витрин знакомую фигуру; мальчик стоял к нему спиной, но и так было ясно: он останавливал прохожих.

— Эй, мистер, не найдется ли у вас немного мелочи? Я голоден. — Мальчику приходилось напрягать голос, перекрывая шипенье шин и вой ветра. .

Это был его голос. Он не мог ошибиться — голос Джимми.

И священника охватил такой стыд, что он враз почувствовал себя совершенно больным. Бог мой, что я делаю?

Ричард оглянулся на маленького грека, который ожидал его в отдалении.

Неужели я ничему не научился?

Мальчик обернулся, и их глаза встретились. Джимми!

Джимми увидел отца Гребба и от отвращения закрыл глаза. Мать твою. Я ничего не могу сделать, чтобы не столкнуться с этим типом. Он отвернулся от священника и, коснувшись рукава пальто пожилой женщины, заныл:

— Леди, пожалуйста, вы не можете дать мне немного мелочи?

Джимми просил милостыню всю неделю.

Несколько дней назад он пытался заниматься проституцией, но не мог — у него выступала испарина и начинал болеть желудок, как только парни приостанавливали свои машины, чтобы приглядеться к нему. Кончалось тем, что он убегал, тщетно пытаясь подавить ужас и добраться до того места на улице, где он мог бы не испытывать чувства страха.

У «Макдоналдса» он клянчил мелочь в надежде набрать достаточно, чтобы купить гамбургер и пачку сигарет. И вот на тебе — за ним увязался этот извращенец поп.

Женщина порылась в кармане своего черного шерстяного пальто и вытащила четвертак.

— Не трать только на наркотики, — сказала она и заторопилась прочь.

— Я могу тебе помочь, Джимми. Что тебе нужно?

Голос звучал совсем рядом, но Джимми даже не обернулся.

— Мне нужно только одно, чтобы ты, мать твою, убрался прочь.

— Я понимаю тебя, Джимми.

Джимми поежился. Ему было неприятно, что этот человек называл его по имени. Он не знал, почему точно, но это было как-то неуместно. Он обернулся, увидел бледно-голубые глаза священника, его бескровные тонкие губы и то, как тот дрожал от ветра и снега.

— Ты ни черта не понимаешь, но если у тебя есть для меня немного денег — прекрасно, а нет, так проваливай.

Но тут же Джимми передумал и сказал:

— К черту деньги! Лучше отцепись от меня.

Ричард прекрасно понимал, что кроется за бравадой мальчика. Он видел страх в его глазах, но голод оказывался сильнее.

— Надеюсь, ты разрешишь мне объясниться с тобой. Мне очень жаль, Джимми, что это случилось у меня дома. Обещаю тебе: такое никогда больше не повторится.

— Верно, — ответил Джимми и разразился оскорбительным смехом. — Потому что я никогда к тебе не пойду.

— Я это понимаю. Я только хочу, чтобы ты знал, как мне жаль.

Ричард оглянулся и посмотрел на улицу: по Бродвею шли машины; выпавший снег еще был белый, но уже впитал в себя пленку жирного смога. К утру он станет серым.

— Я хочу, чтобы ты знал: какие бы проблемы у тебя ни возникли, я всегда готов помочь.

Он замолчал на минуту, вглядываясь в глаза мальчика с надеждой, что ему удается пробиться сквозь глухую стену недоверия.

— Я могу тебе помочь, уверяю.

— Знаю, что это за помощь такая — оргазм, верно?

— Нет, Джимми. Клянусь...

Мальчик отвернулся от него и побежал догонять внешне весьма процветающего джентльмена в ярко-синем пальто. Джимми, улыбаясь, клянчил у него деньги.

Человек оттолкнул его.

Ричард порылся в кармане. Вытащил все содержимое и, подойдя к Джимми, протянул ему карточку и несколько долларов.

— Это-то, по крайней мере, ты можешь принять от меня? Ступай отсюда, Джимми, купи себе чего-нибудь поесть. Тебя прошу об одном: сохрани эту карточку и, если когда-нибудь тебе понадобится помощь, если захочешь поговорить с кем-нибудь или переночевать в тепле, что угодно — приходи. Могу я тебя просить об этом?

Джимми молча уставился на него. Так же молча он повернулся и пошел прочь, направляясь через парковочную площадку к северной части города — косо летящие хлопья снега и вечерний сумрак поглотили его. Карточку священника он положил в карман своей куртки.

Глава 11

Фостер-авеню-бич на севере Чикаго — отличное место для прогулок. Там есть парк, огибающий озеро Мичиган к югу от пляжа. Длинная и узкая площадка для парковки машин отделяет парк от полоски пляжа. И каждую ночь, в любую погоду, на этой площадке останавливается множество машин. Одни, как не знающие покоя животные, медленно движутся по площадке: взад вперед, взад-вперед. Другие стоят неподвижно, с мордами радиаторов, обращенными к дороге.

Как правило, в этих машинах находятся только мужчины. Они часами сидят и наблюдают, как другие мужчины медленно проезжают мимо, поворачивая головы, выискивая и высматривая, но в темноте можно разглядеть лишь оранжевый огонек сигареты, то гаснущий, то ярко вспыхивающий.

Карлос Гарсия в свои пятнадцать лет уже знал все об этом парке и о нравах его завсегдатаев. Многие из постоянных посетителей восхищались внешностью кубинского мальчика — длинные черные волосы, намечающиеся усики на верхней губе, высокий, угловатый, с гладкой кожей и большими глубокими карими глазами, обрамленными длинными черными ресницами. Карлос посещал парк не для заработка. Он приходил сюда встречаться с мужчинами.

Мужчины с раннего детства были частью жизни Карлоса, единственного мальчика в семье, состоявшей только из женщин — матери, бабушки и трех сестер. Он вырос, играя в куклы, а во время игры любил переодеваться в кубинские платья своей бабушки, в которых она когда-то ходила в ночной клуб — расшитые блестками черные платья, взрывающиеся красками тропических цветов и листьев.

Но пришло время, когда мать Карлоса заставила его расстаться с куклами и переодеванием. Она вытолкнула его из дома со словами:

— Пойди погуляй, Карлос, поиграй с другими мальчиками. Видишь, они гоняют мяч. Ступай, это пойдет тебе на пользу. Мальчики не должны сидеть дома взаперти с матерями.

Так Карлос научился бродить по улицам Чикаго, узнавая многое об их нравах. Впрочем, мальчики игнорировали его, отвергая с презрением. Они знали все о его раннем детстве, о женском окружении и дразнили его, имитируя губами звуки поцелуев и называя его извращенцем и бабой.

Год назад Карлос попал в мужской туалет на Ардмор-бич. Это шлакоблочное сооружение, открытое только в летний сезон, было очагом сексуальных развлечений.

Забредя туда как-то летним днем, Карлос целый час переходил из кабинки в кабинку, читая надписи, нацарапанные на ржавых металлических перегородках: призывы трахаться, сосать, номера телефонов, описания пристрастий, антипатий, физические характеристики партнеров.

Карлос не подозревал раньше ни о чем подобном. По мере чтения сердце его билось все быстрее и быстрее, он чувствовал, как кровь приливает к щекам, окрашивая их румянцем. Ему стало жарко. Придя сюда в третий раз, Карлос встретил здесь мужчину. Это был человек много старше его. У него были темные с проседью волосы и густые усы. Переваливаясь, он вышел из соседней кабинки. Сильная эрекция его была очевидной: пенис торчал, плавки цвета хаки были спущены до икр; подойдя к Карлосу, он, не произнося ни слова, сунул свой член в рот Карлоса. Нескольких секунд было достаточно, чтобы воспользоваться услугами мальчика. Он удалился — так и не сказав ему ни слова.

Ощущая вкус семени этого человека в горле, Карлос последовал за ним и увидел, что мужчина сразу же присоединился к своей жене и двум сыновьям, ожидавшим его на пляже на одеяле.

Так это началось. С тех пор Карлос почти каждый день проводил в поисках... чего? Он никогда не мог бы объяснить этого. Хотя скоро убедился, что мужчины охотно пользовались его гладким плоским животом и задом, как и ртом. Карлос не мог сказать, чтобы секс был ему приятен. Ему нравились сами прогулки. Ему нравились слова, которые иногда произносили мужчины, хваля его внешность, говоря, как он красив. Часто он ловил себя на том, что во время акта мысли его были где-то далеко, он мечтал, что когда-нибудь потом мужчины будут с ним говорить по-дружески, разделять часть своей жизни.

Но они никогда этого не делали.

Карлос понимал, что большинство мужчин женаты и должны торопиться домой. Вероятно, к жене, которая недоумевала, где ее супруг пропадал так долго. Не раз ему случалось бывать в машинах с мужчинами и видеть сумки с продуктами на заднем сиденье, и он понимал, что это предлог, чтобы улизнуть из дома.

Потом они оставляли его одного, обычно не сказав даже и слова благодарности.

Именно тогда Карлос испытывал чувство раскаяния. Это чувство охватывало его всего, вызывая тошноту и наполняя отвращением к себе. Каждый раз, когда он опускался на колени или наклонялся к какому-нибудь незнакомому мужчине, он обещал себе, что это в последний раз. Что никогда больше он не допустит, чтобы им пользовались.

Он ведь уже понимал, что слишком хорош для этого.

Однажды он даже пошел в церковь и поставил свечку в надежде, что Господь услышит его молитву, его горячие просьбы. Бог должен помочь ему жить праведной жизнью. Но, увы, Бог, кажется, так и не услышал его. Потому что уже на следующий день Карлос оказывался на Ардмор-бич и дальше, в южной части Чикаго, в парке возле Фостер-авеню-бич, на коленях перед каким-то женатым мужчиной среднего возраста и сосал его член. И все же он продолжал надеяться, что наконец-то какой-нибудь мужчина заговорит с ним, даже сделает строгое внушение, скажет, например, что он получит СПИД, если не будет проявлять осторожность, или скажет, что его место дома с мальчиками его возраста... и все в таком духе. У него оставалась надежда.

Рано или поздно, думал он, пряча эту мысль в укромном уголке сознания, он встретит человека, который окажется непохожим на всех и заинтересуется им. Больше того, в толпе безымянных и равнодушных к нему людей он найдет человека, который полюбит его.

Молодой человек, сидевший с Карлосом в машине, так и не ответил на его взгляд. Застегнув свои джинсы, он вперился в ветровое стекло. Вытащил сигарету из кармана рубашки и закурил ее, наполнив маленький «мустанг» едким запахом горелых спичек и дыма. Карлос смотрел на яркий огонек его сигареты, когда человек делал очередную затяжку.

«Посмотри на меня», — посылал ему мысленный сигнал Карлос. — «Посмотри на меня, поговори со мной».

Человек попыхивал сигаретой и смотрел на проезжавший мимо красный «игл талон».

Карлос откашлялся и прошептал:

— Это было хорошо... не так ли?

Человек продолжал смотреть в окно, не слыша его.

— Да, — сказал он вдруг, — это было потрясающе, — но в тоне его голоса не звучало и нотки эмоции. По выговору он был жителем южной окраины Чикаго — грубый резкий акцент.

Карлос оглядел приборную доску и увидел смятый конверт. Он разгладил его и, взяв ручку, которую заметил раньше в боковом кармане на дверце машины, стараясь писать разборчиво, вывел свое имя, фамилию и номер телефона. Он передал конверт мужчине:

— Позвони мне сегодня вечером, ладно?

— Конечно.

— Ты обещаешь?

Мужчина вздохнул:

— Да, я обещаю. Слушай, мне пора. Как-нибудь увидимся. Он повернул ключ зажигания, и машина заурчала, возвращаясь к жизни. Радио, настроенное на волну WXRT, играло «Роксану».

— Я буду ждать твоего звонка. Так не забудь, ладно? Карлос открыл дверцу.

Не забуду.

Карлос следил за отъезжающей машиной, зная, что он больше никогда ничего не услышит об этом парне.


Дуайт Моррис направил свою черную «тойоту» от Лэйк-Шор-Драйв к выезду, откуда можно было добраться до парковочной площадки на Фостер-авеню-бич. Было темно, и зимнее небо казалось серебристым у горизонта и похожим на слюду. Наступало лучшее время для прогулок в парке — никаких тебе бегунов трусцой, велосипедистов и детей (все нормальные законопослушные граждане находятся дома), и парк наполнялся разного рода извращенцами. Подходящее время для сбора урожая. Время жатвы. Долго искать не придется.

Из белого «мустанга» вышел испанский мальчик.

Да, подумал Дуайт, сбрасывая скорость, время повернет вспять жизнь этого мальчугана.

Спасение из рук Дуайта Морриса. Он вытянул шею, чтобы взглянуть на мальчика и убедиться, что тот уловил его взгляд. Карлос и прежде видел черную «тойоту». Хозяин ее был человеком ничем не примечательным. Каждую неделю через этот парк проходила Целая орава таких, как он.

Но Карлос заметил, что человек явно заинтересован им. И этот интерес ободрил и в какой-то мере утешил его после того случая, когда мужчина пренебрег им. Он обернулся, чтобы не упустить взгляда незнакомца, установить контакт с ним. Он видел, как машина двинулась к северу, зная, что, сделав круг, она снова проедет мимо него. Своеобразный ритуал. Женатые осторожничали, опасаясь ареста за гомосексуальные домогательства в городском парке Чикаго.

Важно, чтобы тот парень убедился: он, Карлос, не коп.

Дуайт действительно направился на север, где Фостер кончалась тупиком на парковочной площадке. Там он повернул обратно. Но сегодня здесь слишком людно, и он решил уехать: могут увидеть, как он посадил мальчишку в машину, начнутся расспросы...

Он покачал головой. Никого не волнует судьба этих ребят. Человеческие отбросы. Но большинство из них не хотело бы оставаться на ночной улице в одиночестве. В машинах он видел зеркальное отражение себя самого.

Неужто все они так же мучились? Неужто и их так же соблазняли и манили эти маленькие извращенцы?

Спик [8] шел по проезжей части впереди машин. На нем были белые штаны в обтяжку и черный кожаный пиджак. Он покачивал бедрами. Дуайт притормозил, поравнявшись с ним. Мальчик остановился и смело взглянул прямо на Дуайта. Улыбнулся ему, сделав движение рукой к паху. Можно было не сомневаться на счет этой маленькой шлюхи.

Дуайт остановил пикап на ближайшей парковочной площадке.

Карлос, уверенный, что мужчина ждет его — он заметил проблеск интереса в его глазах, — подошел к пикапу и заглянул в него. Слава Богу, что этот не стал обнажать свой член, как это делают многие из них. Когда мужчина посмотрел на него, Карлос улыбнулся. Человек нажал на кнопку, и окно открылось.

— Холодновато сегодня вечером, ты не думаешь?

Голос человека был теплым, полным сочувствия. Карлос пожал плечами:

— Да, но я люблю гулять. Холод возбуждает.

Карлос смотрел в сторону, ожидая, пока человек не скажет ему еще что-нибудь. Если все будет развиваться по сценарию, человек спросит его, часто ли он здесь бывает.

— Много времени проводишь здесь, в парке?

Карлос улыбнулся. Прямо в точку.

— Нет, не много.

Он посмотрел в глаза Дуайту:

— Хотите, составлю вам компанию?

Дуайт подумал, что этот не тратит времени даром. Он потянулся вниз и сжал в ладони деревянную ручку ножа, орудия чикагских мясников, который загодя положил на пол. Гладкость рукоятки магическим образом даст ему силы сделать с мальчиком то, что он задумал.

— Да, можно на какое-то время. Прыгай в машину.

Он открыл дверцу, наблюдая через ветровое стекло за спиком, который обходил машину спереди. Мальчик явно отличался от остальных: хотя бы тем, во-первых, что употребил слово «возбуждает», большинство из тех мальчиков, которых он встречал, не подумали бы употребить слово длиннее, чем из двух слогов, во-вторых, он был весьма женоподобен. Вырастет и станет одним из тех, одетых как женщина, пассивных гомиков. Ты ведь не захочешь вырасти одним из таких, стать «сисси», женоподобным юношей, который любит других мужчин? Верно? Внезапно на память Дуайту пришла тетя Адель, спросившая его так однажды, когда застала его играющим куклой Барби с соседской девочкой. Она схватила семилетнего Дуайта за ухо и приволокла его домой.

— Вырастешь чертовым гомиком.

Дуайт тряхнул головой, освобождая свою память от мусора. Он не хотел думать о том, о чем думала тетя, когда они вернулись домой, и она захотела убедиться, что он не вырастет гомосексуалистом.

Дуайт сосредоточил внимание на мальчике. Со мной он не пропадет. Дуайт наблюдал, как мальчик открыл дверцу машины и скользнул внутрь, усевшись рядом с ним. Какое-то время они смотрели в окно. Дуайт напрягся, чувствуя, как рука мальчика гуляет по его бедру, потом она поднялась выше.

Дуайт поднял руку и снова опустил ее на сиденье. Он улыбнулся мальчику:

— Не тратишь время зря, да?

Карлос смутился.

— Я просто подумал, — начал он запинаясь, — я подумал, вы кого-то ищете.

— То есть?

Как тяжело болен этот мальчик, какие они все развращенные. Что случилось с детьми? — недоумевал Дуайт, представляя себя мальчиком, погруженным в изучение раздела игрушек в рождественском каталоге Сирса.

Такие мальчики, как ты, не заслуживают и такого дерьма. Дуайт втянул в себя воздух. Казалось, память возвратила ему голос его тети Адели. Он слышал его, сидя здесь, в машине, с расстояния в тридцать с лишним лет.

Он встряхнул головой. Мальчик говорил.

— Не знаю. Я просто подумал, что вам нужна компания.

Дуайт почувствовал, что мальчик смотрит на него, вероятно, ожидая, что он ответит взглядом на его взгляд. Дуайт повернул голову.

— Вы полицейский?

Дуайт рассмеялся.

— А в чем дело? Ты испугался, что я тебя арестую?

— Такое случалось, — мальчик выпрямился на сиденье, — но не со мной, конечно, с другими. Я читал об этом в «Трибюн».

— Да, похоже, что ты начитанный молодой человек. — Дуайт помолчал. — Нет, я никоим образом не связан с отправлением закона. Не в том смысле, как ты это понимаешь.

Дуайт видел, что мальчик заинтригован его последней фразой. Да, Дуайт представил себе темные ящики в подвале. Скоро эта тайна откроется и ему.

Мальчик застенчиво улыбался, его рука прошлась по бедру Дуайта.

— Так чего ты хочешь от меня? — прошептал он.

— Зависит от того, во что это мне обойдется.

Мальчик облизал губы, и уголки его рта поднялись в улыбке.

— Это ничего тебе не будет стоить.

Дуайт на минуту оторопел. Он сидел раздумывая, что бы это значило, сосредоточенно уставясь в окно.

Карлос выждал достаточно долго. Он знал, чего хотел от него этот человек, и в его желудке запорхали бабочки. Карлос понял, что хочет дать ему это.

Он расстегнул ширинку на штанах мужчины, начал ощупывать его пенис. Освободив, удивился его вялости. Он взглянул на этого странного человека.

— Давай, парнишка. Немного поддай этого хренососного дерьма.

На мгновение Карлос съежился от этих слов, но потом расслабился: не впервой они обзывают его. И, по правде говоря, ему было на это наплевать.

Все что угодно лучше молчания.

Он наклонил голову и взял в рот член, ощутив его запах и чуть солоноватый вкус, и тут же он стал разбухать у него во рту.

И тут он увидел огромный нож на полу машины. Карлос выпрямился и сел. В нем забился страх. Сразу вышибло из головы все, что он надеялся получить от этой встречи. Теперь он хотел только одного: выбраться из машины.

— В чем дело?

Наконец мужчина посмотрел на него, и их глаза встретились. Казалось, он наслаждался его страхом.

— Я кое-что вспомнил, — сказал Карлос, во рту у него пересохло, сердце билось тяжело. — Мне надо быть дома... прямо сейчас.

Он потянулся к дверце машины, но рука его скользнула по ней. Вместо ручки было отверстие, окруженное обивкой.

Внутренняя ручка была снята. Карлос с трудом перевел дух.

— Чего ты хочешь? Мне надо уйти.

Он заплакал.

Человек откинул голову назад и рассмеялся.

— Ну и девчонка же ты! Хочешь выбраться отсюда? Я выпущу тебя, когда, черт возьми, захочу этого!

Карлос не задумываясь рывком перегнулся через колени человека, ухватившись за ручку на противоположной дверце.

И вскрикнул, когда мужчина рванул его за волосы назад. Но на этот раз он почувствовал себя увереннее, потому что в руке у него оказался нож. Он махнул им перед лицом мужчины. Все еще рыдая и трясясь всем телом, он пытался преодолеть свой страх.

— Послушай, я хочу выбраться из машины! Выбраться сейчас же!

Человек, пристально глядя на него, самодовольно усмехался. Он потянулся к Карлосу.

Карлос взмахнул ножом, располосовав запястье мужчины. Кровь брызнула фонтаном, заливая приборную доску.

Человек смотрел на свое запястье в шоке, будто не мог понять, откуда эта кровь.

— Ах ты, маленький бродяжка.

Теперь он дышал тяжелее, крепко сжимая порез. Из-под его пальцев сочилась кровь.

Дуайт не мог в это поверить. Но это было похоже на повторение той ночи, с другим мальчишкой, который выхватил нож с выдвижным лезвием.

С тем самым, с которого все началось.

Ну, на этот раз ему это даром не пройдет. Кровь была на его штанах, ею была закапана вся обивка машины. Он чувствовал горячую пульсирующую боль в запястье. Собрав все силы, он крикнул низким, искаженным яростью голосом:

— А теперь отдай это мне, отдай мне сейчас же, ты, маленький хреносос.

А мальчик уже приставил нож к груди Дуайта. Дуайт схватился за лезвие, тут же почувствовав, как оно жаркой болью пронзило его ладонь. Рука обагрилась кровью. И мальчик, испуганный ее видом, на мгновение выпустил нож.

Теперь он его заполучил! Подавив боль, Дуайт вырвал нож из рук мальчишки и быстро повернул его лезвием в его сторону. Мальчик попытался перехватить нож, рыдая все сильнее.

— Я не дам тебе убить меня, — задыхался он.

Дуайт вонзил в него нож, прямо между ребрами. Мальчик судорожно вздохнул, крепко зажмурил глаза и упал.

Дуайт смотрел на него, распростертого поперек сиденья. Кровь била струей из его груди. Неужто с этим покончено?

Я, должно быть, угодил ему в сердце. Должно быть, удар был удачным. Или неудачным. Вся машина изнутри была забрызгана кровью. Тело мальчика лежало поперек сиденья.

Бог мой, что же мне теперь делать?

Глава 12

Скалы находились на берегу озера Мичиган к северу от Чикаго. Прохладные серые волны плескались меж крупных плоских валунов, покрытых надписями, нанесенными светящимися разноцветными красками — лимонно-зеленой, ярко-персиковой, цвета фуксии. На одном из валунов красовалась надпись: «Это пляж для гомиков. Гетеросексуалам вход запрещен».

Летом на скалах загорали мужчины, тела их блестели от масла, на некоторых были купальные штаны до колен — казалось, все здесь подчинено звукам волн, разбивающихся о скалы. Даже гул машин, проносящихся по Лэйк-Шор-Драйв. Скалы казались раскаленными — по контрасту с водой, от которой ломило кости даже в разгар лета.

Зимой, когда небо становилось таким же серым, как скалы, любители купания покидали их, и место летних игрищ пустело, храня лишь память о жарких днях. В воде плавали глыбы льда, грязно-серые, шероховатые. Сюда приходили немногие: это место находилось далеко от настоящего пляжа.

Декабрьское утро застало Джона Слэвинза бредущим вдоль скал в поисках уединения, которое он здесь надеялся найти. Прошлой ночью, когда Джон вышел из дома, Джейк, его любовник, исчез. Джон вернулся в их квартиру в сером каменном доме на Фуллертон-авеню и нашел ее опустевшей. В их совместную жизнь Джейк внес свой материальный вклад — почти вся мебель принадлежала ему.

Он вспоминал прошлое лето, как бродил вдоль скал, читая граффити, а потом встретил здесь Джейка. Джейк удил рыбу на северной оконечности пляжа, подумать только — рыбачил!

Никто не приходил на скалы рыбачить.

Это вселило в Джона смелость и помогло разговориться с красивым незнакомцем.

Теперь же всё кончено. Джон остановился, чтобы поглядеть на горизонт, на небо, похожее на свернувшееся молоко, обещавшее к середине утра снегопад. Он вспоминал темные волосы Джейка, как они выглядели...

Минуточку... Джон посмотрел вниз, вглядываясь сквозь свои круглые очки в золотой оправе в что-то темное на серой поверхности валуна. Да, это что-то, сползшее почти к поверхности воды и застрявшее между скалами, напоминало человеческую фигуру.

Течение шевелило темные волосы — туда-сюда.

Не хочу этого видеть. И все же Джон начал спускаться вниз по камням, чтобы разглядеть получше. Когда он подошел ближе, он уже не мог оторвать взгляд от длинных темных волос, струившихся среди пенистых волн, — они загипнотизировали его. Наклонившись к самой кромке воды, Джон стал пристально рассматривать тело. Поднялась очередная волна и на мгновение полностью вытолкнула его на берег. Джон стоял дрожа: он увидел нагое тело мальчика. С минуту он смотрел на горизонт, словно мог там найти ответ. Что ему делать?

Потом он понял, что мальчика ударили ножом, — в боку его зияла рана.

И еще он увидел, что у мальчика не было рук.

Джон согнулся, и его вырвало прямо в воду.


Ричард Гребб сморщился, глотая остатки кофе из своей кружки. Кофе остыл и был от избытка сахара похож на черный сироп. На его коленях лежала газета «Чикаго трибюн», сложенная и открытая на четвертой странице. Он смотрел в окно.

Ему всегда становилось не по себе, когда он узнавал о бессмысленной смерти молодого существа. Он думал, как опасна их жизнь на улицах.

В сообщении об этой смерти содержалось мало деталей. История была изложена лаконично — лишь голые факты. Пятнадцатилетний мальчик, испанец, найден мертвым на северном берегу озера Мичиган. Труп застрял между двумя валунами. Очевидно, что жертва была заколота ножом. Имя мальчика не сообщалось: ожидали опознания близкими родственниками. Место, где было обнаружено тело, было известно среди сообщества чикагских голубых как Скалы. Это популярное у них место для прогулок. Репортер невнятно намекнул, что жестокое преступление явилось актом мести. В заметке было всего двенадцать строчек. Сколько дюймов в этой колонке? Сколько дюймов заслуживал мальчик, который умер до того, как сумел использовать свой шанс на жизнь?..

Ричард думал о том, как он в минуту слабости подбирал на улице несчастных того же возраста, приводил домой, кормил. И укладывал с собой в постель.

На минуту Ричарду пришла в голову мысль (только на минуту): а он, лично он, мог содействовать тому, что этот мальчик оказался в ночное время в опасном месте? Но его вина была бы слишком ужасна, если допустить такую мысль.

В это декабрьское утро ему надо было еще много потрудиться, чтобы подготовиться к мессам на рождественской неделе. Только через несколько часов Ричард поднял голову от текста проповеди, которую писал. Позвонили в дверь, а потом забарабанили в нее. Барабанили бешено. Он отложил ручку и поспешил к двери. Бросил взгляд в окно и убедился, что снег валит вовсю.

Открыв дверь, он увидел Эстер Гарсия. Эстер была одной из его прихожанок. Молодая красивая кубинка, мать четверых детей, старшим из которых был Карлос.

Она плакала и не могла произнести ни слова; только смотрела в глаза священнику. Сердце Ричарда забилось сильнее, когда заметка из «Трибюн» всплыла в его памяти. Заметка, которую он прочел сегодня утром. Нет, это не Карлос...

На минуту перед ним всплыл образ Карлоса: он явственно видел его, красивый мальчик с нежной как масло кожей и столь черными глазами и волосами, что даже на свету они не казались светлее; а от улыбки можно было просто растаять. Ричард заставил себя прогнать этот образ, потому что прошлым летом сын этой женщины побывал в его спальне.

— Эстер, Эстер, в чем дело? — спрашивал Ричард, хотя внутри у него что-то оборвалось, и по этому ощущению он понял, что уже знает ответ.

Эстер только рыдала, с трудом переводя дыхание. Ричард взял ее за руку и потянул в дом.

— Сюда, Эстер, входите. Не стойте на снегу.

Оба они не произнесли больше ни слова, пока Ричард вел ее в свой кабинет, снимал с нее пальто, шарф и перчатки, усаживал на стул.

— Сейчас я вернусь, ладно? — сказал Ричард и, посмотрев в покрасневшие глаза женщины, которые, казалось, ничего не выражали, увидел в них только горе. — Оставайтесь здесь, я приготовлю кофе.

В кухне Ричард никак не мог унять дрожь в руках. Чашка полетела на пол и разбилась вдребезги. Он обжегся горячей водой из крана.

— Пожалуйста, Отец, пожалуйста, пусть это будет не Карлос. Не допусти этого, — шептал он снова и снова, суетясь на кухне.

Когда он вернулся, Эстер справилась со слезами. Но слезы сменились полным оцепенением. Она уставилась в окно на падающий снег, и ее лицо не выражало ничего.

Ричард поставил кофе на стол рядом с женщиной, а сам сел на диван напротив.

— Пейте кофе, Эстер. Он поможет вам согреться, — сказал Ричард. — А потом мы поговорим.

Эстер долго смотрела в окно. Ричард тоже уставился на косо падающий снег. Они слушали тиканье часов на каминной полке — маятник двигался взад и вперед.

— Карлос мертв, — сказала наконец Эстер, и в тихой комнате слова эти прозвучали высокопарно.

Ричард подался вперед, ожидая, что она скажет еще что-нибудь. Ее лицо казалось хрупким, будто сделанным из фарфора, и готовым вот-вот разбиться вдребезги. Он встал и опустился перед ней на колени, держа ее руки в своих.

Она опустила голову.

— Они нашли тело в озере. Его закололи.

И снова комнату затопило молчание. И снова они слушали часы, и маятник без конца двигался, гоня время вперед. Ричард сжал ее руки и собирался что-то сказать, но Эстер заговорила снова. -

— Они отрезали руки моему мальчику, отец. Почему кто-то захотел сделать такое?

Голос ее был мертвым. Ричард чувствовал, что он и сам может потерять самообладание, стоя на коленях около нее.

Отрезали руки. Закололи? Бог мой, почему? Потому что такие люди, как ты, сбили его с пути. Голос не повиновался ему.

Эстер судорожно вздохнула и снова заплакала. Ричард поднялся с колен и обнял женщину, гладя ее спину медленными круговыми движениями.

— Так, так, — шептал он. — Вы должны все это выплакать.

Она долго не переставала плакать: пятнадцать, двадцать минут. Ричард то обнимал ее дрожащее тело, то передавал ей клинекс, давая излиться ее эмоциям.

Когда Эстер наконец успокоилась, она рассказала ему, что накануне вечером Карлос ушел из дому и долго не возвращался. К полуночи она поняла, что случилось что-то ужасное.

— Когда пришел полицейский, — сказала она, и ее нижняя губа задрожала, — я уже знала, отец, я знала. До того, как он заговорил.

— Как помочь вам, Эстер? Ясделаю все, все, что в моих силах, чтобы облегчить горе вам и вашей семье.

В памяти Ричарда возникали обрывки воспоминаний: прошлый август, некоторое время, совсем недолго, Карлос приходил к нему домой... ранними летними вечерами они изучали друг друга.

Никогда это не повторится. Никогда я больше не сделаю ничего подобного.

— Не знаю, отец, сейчас я ничего не знаю. Помогите мне принять решение.

Эстер взглянула на него и поняла: он очень далек от нее — человек, отдавший себя служению Богу.

— О отец, почему мой мальчик не мог быть таким, как вы?

Ричард закрыл глаза, чувствуя, как у него перехватывает дыхание.

— Эстер, давайте помолимся.


Умирающий солнечный свет пробивался сквозь мутное стекло. Ричард Гребб стоял на коленях на дубовой скамье, под ним была кожаная подушечка. Он склонил голову и громко, дрожащим голосом, произносил молитвы. Его душили отчаяние и угрызения совести.

Никто не услышит этого.

Никто, кроме Бога.

— Это моя вина, Отец. Я знаю это. Я долго не приходил к тебе, и теперь я хочу к тебе вернуться. Пожалуйста, позволь мне..

Простые слова падали в пространство. Давно Ричард Гребб не преклонял голову в серьезной молитве.

— Долгое время я был замкнут в своей болезни. Я знаю, ты можешь помочь, если я позволю тебе это сделать. Я хочу позволить тебе... — Он поднял лицо, чувствуя, как высыхают под лучами солнца слезы на его щеках. — Пожалуйста, Боже, пожалуйста, помоги мне. Я хочу быть праведным. Помоги мне найти червоточину, поразившую мир, это молитва о невинных, таких, как Карлос и Джимми. Господи, пожалуйста, дай мне силы бороться с этим злом и пресечь его. — Он снова склонил голову. — Не только с тем злом, что вокруг, но и с тем, что во мне самом. Аминь.

Глава 13

Шел снег. Но теперь это были уже не отдельные изящные снежинки, а тяжелая лавина, обрушившаяся на землю. Ее сносило сильным ветром, дувшим с озера. Транспорт двигался медленно, не двигался — полз. Улицы были практически пустыми. Видимость равна нулю.

Мирэнда, пьяная рыжеволосая уличная принцесса, нетвердо ступая, брела, преодолевая стихию, к «Чикен Армз». Она стремилась вернуться туда — согреться и рассказать о том, что случилось.

Рассказать им всем, чтобы они боялись и были настороже. Но это было так трудно! Снег и то, что она выпила рому сегодня вечером, затрудняло ее движение.

Одета она была по погоде: черные ботинки на шнурках, теплые гетры., длинная серая шерстяная юбка, черная фуфайка с изображением Кейта Хэринга из светящихся красок. Поверх всего этого на ней были надеты ярко-розовая парка и шляпа.

— Ой, мамочка, что происходит?

Мирэнда посмотрела вправо и увидела пожилого чернокожего мужчину с бутылкой «Тандерберд» в руке, который вынырнул из аллеи.

— Пойдем туда, лапочка. Мы там согреемся.

Он рассмеялся.

Мирэнда заторопилась, содрогнувшись и соображая, не был ли это ее прежний клиент. Она пробиралась по снегу, ощупью отыскивая путь. Ей хотелось избавиться от алкоголя в своем организме: из-за него она чувствовала головокружение, а ей так нужно, чтобы голова была ясной. На сей раз она и не собиралась улизнуть в кусты. Ей надо было подумать о своих друзьях.

Где Уор Зон? Где Крошка Ти? Эти мысли нагоняли панику. Сколько еще кварталов осталось?

Всего пару часов назад она была с этим парнем, с Эриком Истхэмом, одним из ее постоянных клиентов. Он жил там, на Истес... Молодой дошлый парень. Светло-каштановые волосы, синие глаза, горы мускулов. Последние шесть месяцев они напивались и трахались каждую пятницу. У него не всегда была возможность дать ей денег, но всегда имелась выпивка, да и, честно говоря, при его внешности он мог рассчитывать, что она изменит своим правилам насчет оплаты услуг. Но этим вечером, когда они уже лежали в постели, разомлевшие от рома и секса, ему вздумалось показать ей сегодняшнюю «Трибюн» с заметкой о мальчике, которого нашли у озера — убитого ножом. Мирэнду не очень задело это сообщение. Такое случалось постоянно в таком большом городе, как Чикаго. Она здесь выросла, и так было всегда.

— Рэн, а ты слышала раньше об этом парнишке? Кто он?

Она мотанула головой и зарылась в подушку. Не хотелось говорить об этом. Лучше еще выпить. Она не успела предложить это, как Эрик заговорил снова:

— Парнишку звали Карлос Гарсия. Ты его знала?

Мирэнда быстро села в постели, комната закружилась и поплыла вокруг нее. Она знала Карлоса чуть ли не всю свою жизнь. Они даже жили в одном многоквартирном доме, когда им было лет по семь. Он любил приходить к ней играть с ее Барби. Боже, это было так давно...

И теперь он мертв.

А Уор Зон и Крошка Ти пропали уже несколько дней назад. Что творится? Она моментально оделась и направилась к двери, оставив пьяного и ошарашенного Эрика одного.

Наконец показался «Чикен Армз». По тому, что из окна сочился неяркий свет, можно было заключить, что там кто-то есть — горели свечи.

Они старались не вызвать подозрений. В конце концов, здание подлежало сносу будущей весной. Таблички о запрещении вторгаться на его территорию были достаточно ясными: любой, кто умел читать, не мог сослаться на незнание и объяснить этим свое присутствие здесь.

Мирэнда дождалась, пока проходящий мимо транспорт поредеет, затем убедилась, что никто из прохожих не увидит ее, и прошмыгнула к торцовой части здания. Там она могла укрыться в тени, спрятаться среди кустов и быстро прокрасться к черному ходу. Оказавшись внутри дома, она метнулась вверх по лестнице — из подвала на первый этаж, перепрыгивая сразу через две ступеньки, и скоро добралась до обшарпанной двери, которая и была входом в их дом.

Здесь Мирэнда стянула свою насквозь промокшую шляпу и куртку и нырнула под одеяло к Джимми, Эвери и Рэнди. Все четверо сбились в кучу, не разговаривая. В комнате было не намного теплее, чем снаружи, на холодном ветру... Они старались сохранить энергию для борьбы с холодом. У одной стены был камин. Рэнди ухитрился в одном месте открыть дымоход. Труба была густо покрыта сажей и креозотом. Но они приспособили найденный где-то металлический мусорный ящик, вставили его в камин и наполнили хламом и ветками. Пламя бросало оранжевый отблеск в комнату и давало немного тепла. Такая малость, но она что-то значила, преображая их жилье.

Мирэнда перевела дух и выдохнула воздух, перемешанный с винными парами.

— Сегодня вечером я узнала кое-что скверное. — Она огляделась и увидела, что никто из ребят не заинтересовался ее словами. Джимми смотрел на трещину в стене: кто знает, где он сейчас витал? Рэнди уже засыпал: его веки опустились, а дыхание становилось все ритмичнее. На жирном лице Эвери застыла презрительная усмешка. Мирэнда часто приходила в эту комнату, полная всяких предвидений или телепатических знаков, которые якобы получила Бог знает откуда, вплоть до НЛО.

— Нет, правда, слушайте: парень, которого я знала, Карлос Гарсия, найден сегодня утром мертвым в озере. Его убили ножом.

Казалось, ее сообщение слегка возбудило их интерес. Рэнди вроде бы даже проснулся, но глаз не открыл: в последнее время он часто казался усталым: сбор алюминиевых жестянок тяжело давался ему. Он засыпал, даже не обращая внимания на холод.

Но ее слова определенно внушали страх. Особенно при мерцающем свете свечи они, казалось, повисали над ними вместе с облачками пара.

— Какой-то тип нашел его внизу, на скалах: тело застряло между двумя валунами. — Мирэнда кашлянула. — Он был моим другом. Я знала Карлоса с детства, лет с четырех...

Мирэнда опустила голову и заплакала. Тело ее забилось в рыданиях, вызванных ромом и отчаянием.

Эвери и Рэнди обняли ее, пытаясь успокоить. Она зашептала:

— Я хотела бы знать, где Уор Зон и Крошка Ти? Я боюсь за них.

Она взглянула на Джимми, который лежал оцепенев, не утешая ее и так же глядя на трещину в стене. И все крутил и крутил свою золотую цепочку на шее.

Джимми вдруг почувствовал, что его тошнит. Тошнота поднималась из желудка, как какое-то животное, поселившееся у него внутри. Гладкое и скользкое, оно развертывало свои кольца, чтобы схватить его.

Ты должен кому-нибудь рассказать, что с тобой случилось. Это может помочь. Свеча, которая стояла у него перед глазами, уносила его мысли назад к той ночи, которую он провел с монстром. Я не хочу переживать это заново. Не могу. Просто не могу. Кроме того, что они все обо мне подумают? Что я какой-то ублюдский нытик, не умеющий держать себя в руках? Но потом перед глазами Джимми всплыли лица его друзей — Уор Зона и Крошки Ти. Неужели и они лежат, никем не обнаруженные, где-нибудь в озере Мичиган и волны колышут их тела? Он представил себе Уор Зона в темной воде и рыб, которые глодали его тело, всю эту рыбью стаю, привлеченную кровью, сочащейся в холодную воду: красное растекалось в холодной воде как чернила.

Кто будет следующим? Мирэнда? Он посмотрел на нее. Ее глаза были полны страха. Свет свечей отражался в них. Эвери? Его схватят и увезут в этом пикапе — и все. И конец! Где Джимми будет слушать «Паблик Энеми», если тот тип поймает Эвери? Эвери, конечно, дерьмо, но он входит в их компанию, а Джимми не хочет, чтобы с кем-нибудь из них что-то случилось, даже с Эвери.

Джимми вздохнул и привалился к Рэнди. Рэнди всегда был для них всех некой заменой отца. Он зашептал ему на ухо:

— Мне надо с тобой поговорить по секрету. Пойдем в туалет.

Рэнди поглядел на него. На его лице явственно читалась усталость, но и интерес тоже: он понял, что это серьезно.

— Пойдем.

Рэнди, выкарабкавшись из-под горы одеял, стоял и ждал, когда Джимми последует за ним.

Они взяли свечу и спустился в темный холл. Джимми знал Рэнди два года, слышал же о нем раньше. Рэнди было двадцать шесть, и он промышлял на улицах с тринадцати. Они называли его «мамаша-наседка», но еще и «выгоревший» из-за особого, отсутствующего выражения его глаз.

Но когда они вошли в ванную, в его глазах читалось внимание, даже беспокойство, пока Джимми готовился к своему рассказу. Усевшись, как на стул, на край унитаза, Рэнди непрерывно накручивал на пальцы кольца своих длинных, до пояса, волос.

— Так что стряслось, парень?

Джимми уставился на грязный, покрытый линолеумом пол. Сел на край ванны напротив Рэнди.

— Я вот все думаю и думаю. У меня есть идея насчет того, что случилось с Уор Зоном и Ти, понимаешь? И когда Мирэнда пришла и рассказала об этой дерьмовой истории с парнем, которого она знала, ну, и я подумал, что лучше все рассказать кому-нибудь. Все, что я знаю, понимаешь?

Рэнди наклонился вперед поближе к Джимми.

— Если ты что-то знаешь, Джимми, расскажи об этом нам. Может быть, мы сможем помочь.

— Один из моих клиентов так с неделю или полторы назад...

Голос Джимми стал едва слышен. Мог ли он в этом признаться? Он поклялся: то, что с ним случилось, будет навсегда забыто и похоронено, он никогда больше не вернется к этому даже в мыслях. И, конечно, никому не расскажет.

— Он, черт возьми, взял меня к себе домой.

— Ты поехал домой к этому типу? Глупо.

— Да, знаю, но он собирался заплатить мне сорок баксов, а мне были нужны деньги.

— За деньги? Так ты отправился с ним за деньги?

Джимми на минуту задумался, быстро соображая, что делать: лучше быть честным или толку не будет.

— А, черт, — сказал Джимми и закрыл глаза. — Дело в том, что этот тип вынудил меня. Я попытался стащить у него деньги, но, понимаешь, дело обернулось для меня паршиво. Короче говоря: он ухитрился отобрать у меня нож и заставил меня поехать с ним. Вопрос стоял так: или ты это сделаешь, или умрешь.

— Ясно. Что случилось?

— Понимаешь, он привез меня туда... в общем, он псих, ему надо связывать людей и тому подобное.

Джимми посмотрел на Рэнди, чтобы понять его реакцию, и увидел только интерес, но никакого осуждения.

— Так он связал тебя?

— Ага.

— И что случилось дальше?

Джимми уставился на пол.

— Он меня изнасиловал.

Рэнди кивнул:

— Что, тебя никогда не трахали?

— Ну да, конечно, трахали. Если ты не покладист, не заработаешь ничего.

— Так что же случилось, Джимми? Тебя вынудили делать какие-то ублюдские фокусы? Это, конечно, неприятно, но, черт, все дело в твоем ремесле, парень. Я все еще не понимаю, какое это имеет отношение к тому, что происходит с тобой сейчас.

Джимми знал, что должен рассказать Рэнди все.

— Это ублюдок не просто придурок. И он не просто трахнул меня. Он псих, помешанный на религиозной чуши, потому что когда он это вытворял со мной, он выкрикивал какие-то молитвы.

Джимми снова уставился в пол и забормотал:

— Пока он старался меня изувечить, он заставлял меня есть отбросы — пишу со своей спермой и тому подобное дерьмо... Он заставлял меня терпеть, чтобы по мне бегали тараканы. Он хотел, чтобы я ел его долбаное дерьмо. Как это тебе нравится? Он псих. Ты когда-нибудь слышал, чтобы это делали кулаком? Он запихнул весь свой...

Джимми фыркнул и отвел глаза.

— Даже пока он все это делал, а я лежал связанный и из моего зада текла эта долбаная кровь, тип вопил что-то вроде: «Наш Отец» и тому подобное дерьмо. Я не понимал, что происходит и что будет дальше.

Рэнди не произносил ни звука. Он поднялся, наклонился к Джимми, крепко обнял его и сказал:

— Похоже, что все действительно очень скверно.

— Я думаю, этот тип собирался меня убить. Убить меня. Это был не просто шизик, — шептал Джимми. — Я хочу сказать, тип опасно болен... и давно. Мне и раньше приходилось иметь дело со свихнутыми. Но это что-то другое, это больше чем просто псих. Понимаешь, что я хочу сказать?

Когда наконец Джимми посмотрел на Рэнди, тот, казалось, был погружен в свои мысли.

— Этот парень говорил с тобой о том, что это, мол, урок для тебя и все, что он делает — для твоей же пользы?

—Да.

— Он использовал «Криско»?

— Да, как ты..

— А было такое, что в какой-то момент он казался тебе совершенно съехавшим с катушек, а в следующий — становился довольно мил?..

— Так ты знаешь, кто это, да?

Джимми изумленно уставился на Рэнди.

Рэнди кивнул.

— Его зовут Дуайт Моррис. Я знал его давно, в те времена, когда промышлял на улице. Он часто здесь появлялся, потом ударился в религию или что-то в этом роде. Так я слышал. Перестал здесь бывать.

Некоторое время Рэнди соображал.

— Сукин сын. Я думал, что никогда больше не услышу о нем.

Джимми вздохнул, чувствуя некоторое облегчение. Рэнди знал его имя. Он знал его имя!

— Знаешь, — сказал Джимми, — теперь мы могли бы этим заняться. Могли бы прищучить этого подонка. Заставить его за все заплатить.

Рэнди встал, приложил палец к губам Джимми.

— Шш. Не мы — я. Эта мразь опасна. Судя по тому, что я слышал об этом говнюке, тебе повезло, что ты выбрался оттуда живым. Ты останешься здесь.

Рэнди вышел из ванной. Через несколько минут Джимми услышал, как Рэнди спускается по боковой лестнице, ведущей к выходу из подвала.

Джимми подождал немного, потом спрыгнул с края ванны. И тоже заторопился вниз по лестнице, к выходу. Он вышел в холодную ночь. Впереди виднелась фигура Рэнди, направлявшегося к Лоренс-авеню. Рэнди озирался по сторонам.

— Подожди!

Рэнди обернулся и нахмурился, увидев Джимми. Джимми догнал его.

— Послушай, ты не можешь идти к этому типу один. Позволь мне пойти с тобой. Вдвоем будет безопаснее.

Рэнди взглянул на него в упор.

— Нет.

— Что? Не говори так. Это же, черт возьми, ублюдская попытка самоубийства.

— Нет. — И Рэнди решительно двинулся по Лоренс-авеню.

— Я ведь смогу помочь тебе.

— Мне не нужна твоя помощь. Зачем двоим лезть в одну петлю? — Рэнди остановился, чтобы поглядеть на табличку у автобусной остановки Коммерческой ассоциации путешествий. — Я знаю этого субчика. И одному мне будет легче справиться.

— Не думаю.

— Беги-ка обратно, парень.

— Не говори со мной так, подонок. — Джимми вцепился в рукав куртки Рэнди. — Я справился с этим типом один раз, справлюсь снова.

— Послушай, — процедил Рэнди сквозь зубы, — я не буду ничего делать, если ты не уберешь с дороги свой тощий зад и не вернешься обратно к Эвери и Мирэнде.

— Ты что — шутишь? Ты отказываешься нам помогать?

— Отказываюсь, если ты не уберешься домой.

Джимми тупо уставился в канаву с лежащей в черной маслянистой жиже жестянкой из-под пива «Лайт». Мимо просвистела машина, разбрызгав жижу из талого снега.

— Я говорю тебе серьезно. — Рэнди сурово смотрел на него.

— Но почему ты хочешь так поступить? Хочешь показать себя героем? — В голосе Джимми звучали слезы.

Рэнди покачал головой и молча указал большим пальцем в сторону «Чикен Армз».

Джимми побрел к дому.

— Ты уверен? — крикнул он, обернувшись в последний раз через плечо.

— Ступай ты, черт тебя дери, домой.

Глава 14

Рэнди остановился, чтобы запихнуть волосы под капюшон куртки, грязной бежевой парки, отороченной мехом койота, — одежда, которую он получил в Армии спасения. Она выглядела несколько странно, но зато была теплой, черт возьми.

Направляясь к лестнице, он думал, что вообще-то ему не хочется никуда выходить, особенно в такую ночь, как сегодня.

— Сегодня вечером надвигается холодный фронт, — сказал Эвери немного раньше, — с обильными снегопадами и сильными ветрами.

Этот ублюдок говорил как метеоролог. Но он был всегда прав. Он умеет угадывать по небу, какая будет погода, — так он утверждал, по крайней мере. Скорее же всего он слушает радио и все повторяет как попугай. Но Эвери был смешным. Или, по крайней мере, умел себя таким показать, а это значило, что парень был совершеннейшим жуликом.

Рэнди шел по улице. Ветер с озера был таким холодным, что у него захватывало дух, кожа на лице сразу же обветрилась. Ему не хотелось думать о том, как он выбросил на помойку свою жизнь, но от этого так трудно удержаться, когда колкий декабрьский ветер щиплет твои уши и острыми когтями пробирается в штанины джинсов, к костенеющим коленям. Особенно тяжело вспоминать родителей, живших примерно в сорока пяти минутах ходьбы у озера Форест, в одном из богатейших пригородов. Вот сейчас они, вероятно, сидят у камина, сложенного из грубого камня и, глядя на поленья, потрескивающие в огне, нежатся в домашнем тепле. И не думают о своем сыне Рэнди, которого, насколько они знали, не было в живых.

Все последние тринадцать лет, собственно, были для него медленной смертью. Рэнди двинулся по Лоренс-авеню, нагибая голову с каждым порывом ветра, несущим порцию снега, и мысленно переживая все эти годы: воспоминания приходили непрошеными, как взрывы кислой отрыжки.

Он видел себя в тринадцать лет, почти как на фотографии. Образцовый среднеамериканский мальчик ирландского происхождения с коротко подстриженными темно-рыжими волосами, синими глазами, великолепными зубами — результат хорошего подбора предков и выведения породы. Именно тогда, собрав все имевшее для него цену в рюкзак, он вместо того, чтобы направится в университет имени Лойолы, двинулся по шоссе на запад. Тремя неделями позже, плененный цепенящим миром марихуаны и дешевого крепленого вина, он оказался в округе Тендерлойн города Сан-Франциско. Это был кратчайший путь к тому, чтобы начать торговать своим телом. Это давало возможность обеспечить себя самым важным: вином, пищей и наркотиками. Позже он кое-что урезал в своем рационе, упростив свою жизнь до одних наркотиков, и только в случае, когда их не было, компенсировал это крепленым вином.

Такой жизнью он жил достаточно долго, став алкоголиком и наркоманом. К тому же заразился сифилисом и долгое время, почти три года, не подозревал об этом, потому что болезнь была вялотекущей.

В своем воображении он видел себя шестнадцатилетним мальчиком, брошенным на окраинах Чикаго на милость тех, кто годился ему в дедушки, и промышляющим в кварталах, где в прежние времена не бывал ни он сам, ни его близкие, ни друзья. Но ведь когда-то, в незапамятные времена, которые теперь казались ему столь же далекими, как старая сказка, он жил на озере Форест. В стране, куда ему никогда не суждено было вернуться.

Универсальный образец американского юноши, в шестнадцать лет он навсегда потерял свой облик. Рэнди мотал головой, вспоминая, как он выглядел, когда был панком. Тогда он носил прическу стиля «мохавк» с гребнем стоящих черных волос по самому центру головы. Весь затянутый в черную кожу, вплоть до черных ботинок. Нос его был проколот, а кожа на голове татуирована, на груди же красовалось изображение черепа и костей.

Он промышлял на улице проституцией. В те времена, в 1981 году, на этом можно было заработать хорошие деньги. И никто в Чикаго особенно не беспокоился о СПИДе, а подростки вроде Рэнди продавались и перепродавались по цене баллона бензина.

Рэнди дрожал, но не от холода. Тогда-то, в возрасте «относительной невинности» он и получил (теперь он был в этом уверен) ВИЧ, но узнал об этом только четырьмя годами позже, когда работник социальной сферы уговорил его сделать анализ на СПИД.

В двадцать лет он решил положить конец своей карьере уличной проститутки — но это все равно что запирать двери конюшни после того, как конь уже украден.

Главной причиной, почему Рэнди решил идти один, был СПИД, хотя он никогда бы не сказал этого мальчику. Рэнди фыркнул: мне уже нечего терять.

Рэнди остановился под фонарем на автобусной остановке. Закурил сигарету, размышляя об опасности уличного ремесла. Как бы там ни было, я уже слишком стар для такой работы. Он оглядел пустынную улицу, высматривая серо-зеленый автобус, идущий на запад.

А вирус даже в эти минуты размножается и размножается в его теле. Он ощущал его как некое чужеродное существо, которое поселилось в нем. К счастью, пока что не проявлялось никаких особых симптомов, правда, иногда от азитотимидина, который ему давали в отделе социальной помощи, его мутило, что было достаточно противно. Но он все ждал, когда сляжет с пневмонией (об этом его предупреждали врачи), или с кожными поражениями, или с туберкулезом, — пока что проносило. Кто знает, когда это проявится?

Ему говорили даже о вероятности того, что он вообще никогда не заболеет. Конечно, если его зарежут или он попадет под автобус прежде, чем болезнь проявится.

Рэнди увидел автобус. Он не хотел думать, что будет потом. Во всяком случае не сейчас, когда ему нужно беречь энергию для предстоящей борьбы. Когда он отсчитывал мелочь, которую собирался опустить в кассу, его вдруг посетила мысль, связавшая его инфекцию с человеком, которого он собирался посетить: будем думать, что я получил ее от тебя.

Автобус, громыхая, мчался на запад по Лоренс-авеню — мимо складов, ресторанов, маленьких бакалейных лавчонок, окошечек банковских пунктов с прорезями для кредитных карточек. Мелькали вывески порнотеатров и книжных магазинов для взрослых, поражающие своим убожеством.

А помимо всего этого в душе Рэнди горело желание встретить Дуайта Морриса. С той ночи, когда Дуайт Моррис подцепил его на Фостер-авеню-бич, в парке, а это была одна из последних ночей, когда Рэнди работал на улице, прошло много лет. Дуайт привез его в одноэтажное кирпичное бунгало, похожее на все остальные одноэтажные дома в этом квартале. (Боже, как я найду его?)

Ему не хотелось думать о той ночи. Но она все равно всплывала в памяти. Он позволил этому человеку, хлипкому и слабому на вид, со странными белыми глазами и мерзким хихиканьем, связать себя и в таком виде ласкать. Но он не должен был позволять ему прижигать себя сигаретами и вырезать на груди греческую букву «лямбда» лезвием бритвы. «Пусть этот знак твоей извращенности останется с тобой», — бубнил тип, не отрывая глаз от крови, которая сначала по каплям, а потом ручьем потекла по его гладкой коже. Он не должен был позволять вставлять себе в анус бутылку из-под кока-колы, не должен был позволять ему хихикать и радоваться и говорить о том, что почувствует Рэнди, когда бутылка сломается у него внутри, а стеклянные осколки порежут его прямую кишку и убьют его. Он не должен был позволять ему размазывать по своему лицу экскременты, хотя в его рот был засунут кляп, чтобы он еще дышал этим запахом.

Нет, он не должен был позволять проделывать с собой все это. Но этот человек проделал все! Потому что Рэнди был связан. И никто не мог услышать его криков в пустоте хорошо изолированного дома.

Не могли услышать и самого Дуайта, когда болезненные взрывы его похоти и вопли достигли своего пика и он взывал к Богу, чтобы тот не стал помогать этому порочному мальчику, а его, Дуайта, действия и муки Рэнди расценил бы как неизбежную жертву очищения от грехов — и его самого, и мальчика. Боль отмоет от черноты душу этого «куска грязи», запятнавшего себя пороком, — так он считал.

Только притворившись, что он принимает эти болезненно извращенные игры, Рэнди смог незаметно ослабить свои путы. Задушив нестерпимую боль, загнав ее внутрь и притворившись, что он даже благодарен за «спасение», Рэнди сумел установить контакт с Дуайтом. Освободившись от веревок, он извернулся и больно лягнул Дуайта в низко свисавшие яички, а затем — в лицо, угодив в глаз. Так он убежал из этого дома. Голый и истерзанный. Он был благодарен судьбе, что вообще остался жив.

Этой ночью он поклялся покончить с проституцией. Поклялся также, что никогда не вернется в этот кошмарный дом. Даже чтобы отомстить.

Теперь, просматривая улицу на север от Харлем, он пытался и не мог вспомнить, где расположено это проклятое логово. Ведь это было много лет назад.

А что я предприму, когда попаду в дом? Ну, пока что не решена и первая задача. Ты опережаешь события.

Поднялся ветер. Он швырял дождь со снегом в обожженное непогодой лицо Рэнди, колол его иголками. Продвигаясь на юг, он оказался перед «Бургер Кинг», маленьким ресторанчиком, и подумал: а вдруг справочник платного телефона окажется на месте. Это был выстрел наугад, но с дальним прицелом. Он придвинул к себе том в черной обложке и раскрыл его. Однажды человек по имени Дуайт Моррис вошел в мир себе подобных людей. Вампир, но с семьей и домом, купленным в кредит. Возможно, даже с собакой.

И почему бы здесь не остаться его телефону? Рэнди повел пальцем по списку напечатанных мелким шрифтом имен и... нашел Дуайта Морриса. Слишком просто. Улица Брунер находилась отсюда всего в трех кварталах.

Рэнди смотрел на «Бургер Кинг». Ресторанчик казался ему теплым и уютным. У кассового аппарата стояла одинокая девушка. «Привет. Принять у вас заказ?» Накручивая прядь темно-рыжих волос на указательный палец, он почувствовал тошноту. Ему не хотелось идти дальше. Как славно было бы зайти в «Бургер Кинг», заказать чашечку кофе, посидеть у окна, глядя на падающий снег. Он мог бы сказать потом, что не сумел найти Дуайта Морриса или что тот переехал, ушел в подполье — все что угодно! Ну а как насчет Крошки Ти и Уор Зона? И мальчика, который всплыл в озере Мичиган? Возможно, он спасет Крошку Ти и Уор Зона от той же участи.

Но решение крепчало по мере того, как он шел дальше. Что он, собственно, теряет? Маловероятно, что он увидит свой тридцатый день рождения...

Когда он нашел нужный дом, казалось, что тот не освещен. Окна, прикрытые простынями, без занавесок, похожие на пустые глазницы, отражали снег, освещенный уличными фонарями с противоположной стороны улицы. Машина, зарывшаяся в снег на несколько дюймов на подъездной дорожке, казалась каким-то затаившимся животным, готовым прыгнуть на него.

Рэнди не останавливаясь прошел мимо дома. Пока еще рано. Он не подумал, как справиться с ситуацией. Он дошел до угла, засунув руки в карманы куртки, сердце его глухо билось. Тошнота была почти непреодолимой. Джимми, борясь с Дуайтом, поджег дом этого типа и его самого. Каков теперь этот безумец, если он заклинился на мысли о мести?

Рэнди передернуло от холода — или от страха? Я должен все тщательно продумать. Мне надо было принести с собой оружие. У Дуайта преимущество фунтов в пятьдесят по сравнению с тобой. Что ты вообще собираешься сделать — задушить его? Надо вернуться в «Бургер Кинг»... и вызвать копов по платному телефону.

Эта мысль пришла к нему вдруг, сразу. Почему он не подумал об этом раньше? В ответ всплыло воспоминание: он увидел себя четырнадцатилетним, изрядно наширявшимся ЛСД где-то на улице Сан-Франциско, в каком-то боковом переулке. Удар по голове дубинкой мгновенно поверг его на землю. Это методы копов... он никогда не доверял им.

Рэнди потянул за шнурок, и капюшон плотно обтянул его голову и сомкнулся вокруг щек. Воздух, казалось, становился все холоднее и холоднее. Он прошел немного дальше по Брунер, все еще размышляя. А что, если я ошибся? В Чикаго столько психов. Уж Рэнди знал об этом не понаслышке. А что, если Дуайт Моррис не виновен в том, что произошло с этим парнишкой, которого выудили из озера Мичиган? И Уор Зон просто спрятался в нору с одним из своих клиентов, а Крошка Ти укатил обратно во Флориду на «Грейхаунде», почувствовав, что Чикаго навяз у него в зубах?

Копы не окажут ему помощи. Он знал, что достаточно им на него посмотреть, и они не поверят. Но если ему и удастся выманить их к дому Дуайта Морриса, чью сторону они возьмут? Рэнди, в прошлом уличного мальчишки, промышлявшего проституцией, или Морриса? Налогоплательщика, живущего, по всей видимости, спокойной семейной жизнью? Рэнди не сомневался, что они просто уйдут отсюда, даже если и проверят дом Морриса по верхам. Ведь невозможно ночью обратиться к судье за ордером на обыск.

А визит полиции будет иметь результатом только одно: если Крошка Ти и Уор Зон у Морриса, это напугает его и он сделает все, чтобы быстро избавиться от улик.

Избавиться от всех улик навсегда.

Или, по крайней мере, до тех пор, пока они не всплывут у берегов озера Мичиган.

Нет, он не должен обращаться в полицию. Если что-то и можно предпринять, то только самому. Один на один.

Рэнди оглядел улицу, взглянул на темный дом. Там ли его друзья? И если там, то в каком виде?

Сердце Рэнди сжалось при мысли, что Крошка Ти и Уор Зон, возможно, умерли. Только их трупы пока не обнаружены. Рэнди вернулся к дому. Это пораженческое настроение не приведет его ни к чему. По мере того, как он приближался к дому, тот, казалось, принимал все более угрожающий вид.

Ему почудилось, что в одном окне что-то промелькнуло, затеплился свет. Но потом он решил, что это зрение сыграло с ним шутку, просто галлюцинация, вызванная страхом. Да, это страх — дыхание его участилось, в желудке образовалась спазма, выступившая на лице испарина леденела на ветру — он был уже у двери. В памяти промелькнуло видение: он у этой самой двери десять лет назад, Дуайт Моррис цепко хватает его за задницу, и он ощущает запах алкоголя, идущий от Дуайта, и слышит жаркий шепот, какая он мерзкая, порочная шваль.

Прежде чем Рэнди решил, что делать дальше, зажегся свет на террасе. Рэнди окаменел и будто прирос к маленькому квадрату цемента перед дверью. Его единственным желанием было повернуться и бежать, но он знал, что время выбора прошло. Только это билось в его мозгу, когда он смотрел на светлую деревянную дверь, ожидая, что она вот-вот откроется.

Дуайт почти не изменился с тех пор: таким он и запомнился Рэнди. Может быть, слегка отвис живот, но сейчас он был скрыт под черной водолазкой, и темные волосы, пожалуй, поредели. Он внимательно смотрел на Рэнди, и Рэнди догадался, что он пытается вспомнить — кто он.

Вспомнит ли он меня? — соображал Рэнди, но тут же отбросил эту мысль. Его не вспомнила бы и родная мать.

— Чем могу быть полезен, молодой человек? — В голосе Дуайта было только раздражение.

Рэнди от волнения заикался:

— Видите ли, у меня сломалась машина... могу я воспользоваться вашим телефоном?

Мысленно он уже ненавидел себя за столь неуклюжий предлог. Ему следовало захватить с собой Эвери. По крайней мере, он не был бы один, толстяк Эвери достаточно силен. Почему он вообразил, что сможет что-то сделать в одиночку? Только ухудшит ситуацию. Единственное, что он всегда и делал в жизни. Почему сейчас что-то должно измениться?

Дуайт высунул голову из двери, не побоявшись холодного ветра и оглядываясь вокруг.

— Где. она?

— Там, на Харлем, — сказал Рэнди.

— На Харлем полно телефонов. Вы что — не могли воспользоваться одним из них? Зачем было утруждать себя и идти сюда? И почему вы выбрали именно этот дом, молодой человек?..

Рэнди поскреб в затылке, по коже бегали мурашки. Было ощущение, что его поймали за руку, и он почувствовал, что у него горит лицо.

— Я... я когда-то знал кое-кого, кто жил в этом доме.

— Да?

Дуайт улыбнулся, но его улыбка не была доброжелательной. Улыбка казалась хищной.

— Ну, кто бы это мог быть? Я живу в этом доме пятнадцать лет.

— Женщина, — сказал Рэнди, надеясь, что сможет добиться своего, притворяясь, что знает жену этого типа.

— Женщина? Да, женщина здесь правда жила. — Дуайт поглядел на него. — А как вы с ней познакомились?

В его глазах вспыхнул интерес, похоже, он начал получать удовольствие от этой игры. Он заговорил снова.

— Может быть, вы с ней работали? В опекунстве?

Как же, думал Рэнди. Неужто ты думаешь, что я так глуп? Если я скажу, что так оно и было, он мне ответит, что она там никогда не работала. Бинго! [9] Закрой дверь. Улыбка Дуайта выдавала его намерения.

— Нет, я не знал, что она там работала.

— Ну, в таком случае этот мир так тесен. Как же вы с ней познакомились?

Рэнди пожал плечами. Сердце его бешено колотилось. Что бы такое сказать, что сработает безотказно? Может быть, Дуайт водил знакомства со своими соседями, и Рэнди мог сказать, что жил поблизости. А если он прекрасно знал своих соседей — тогда останется сказать, что он ошибся, — так, что ли?.. Нет, надо что-то сказать. Если говорить правду, — ответ будет очень коротким. Только не это.

— Ну, — продолжал Дуайт улыбаясь. — Сегодня вечером Марианны здесь нет. — Казалось, он что-то обдумывает, прежде чем сказать главное. — Рождественская программа — ее обязанность. Она дирижирует хором в школе Сенн. — Дуайт поглядел на часы. — Она вернется через полчаса.

И тут Рэнди понесло.

— Она была моим преподавателем. — Он улыбнулся Дуайту и добавил: — Миссис Моррис.

Улыбка исчезла с лица Дуайта.

— Ни одна из живущих здесь женщин никогда не работала в школе Сенн. И в какой-либо другой школе тоже. Кто вы?

Рэнди растерялся: что делать? В голове гудело. Его затошнило, и он боялся, что его сейчас вырвет. Он смотрел на Дуайта, словно ища у него помощи, и лихорадочно потирал руки. Что-то должно прийти ему на ум — должно! Он оглянулся, посмотрел на улицу, в обе стороны, потом снова на Дуайта, который все еще ждал. Кажется, его не беспокоил даже холодный ветер, задувавший в дверь.

— Я спрашиваю, — проговорил Дуайт медленно, будто имел дело с глупым ребенком. — Кто вы?

Рэнди проглотил липкую слюну. Оставалось повернуться и бежать, бежать так быстро, как только он мог, нестись туда, откуда он пришел. Попытаться сделать это пока не поздно. Но он думал о вирусе, который размножается в его теле, о том, как мало ему осталось жить и сказал:

— Я Рэнди. Это было давно, но я надеялся, что вы меня вспомните.

И тут спокойствие Дуайта и невозмутимость лопнули. Он отступил назад и, повернув голову, стал пристально вглядываться в Рэнди.

— Черт побери, неужели можно узнать такого субчика, как ты?

Рэнди улыбнулся:

— Мы прекрасно провели время пять лет назад. Не говорите мне, что не помните. Я уверен, что такое траханье забыть нельзя. Можно мне войти? Я покажу вам кое-что, и это освежит память.

Дуайт посмотрел назад — в прихожую своего дома.

— Не думаю, что это хорошая мысль. Вряд ли я вас знаю.

Он уже изготовился закрыть дверь. Рэнди, сделав быстрое движение рукой, помешал ему. Дуайт с удивлением посмотрел на него, но сопротивляться не стал.

— Чего вы хотите? — прошептал он. — Вряд ли меня заинтересует ваш товар, молодой человек.

— Почему бы и нет? — ответил Рэнди, чувствуя себя немного увереннее, — ему, кажется, удалось пробить брешь в линии обороны этого психа. — Может быть, я слишком стар для вас?

— Довольно. Убирайтесь отсюда, или я позову полицию.

— Ну нет. — Рэнди решился на крупный блеф. — Думаю, полиция гораздо больше заинтересуется вами, чем мной.

Дуайт посмотрел на Рэнди, глубоко вздохнув.

— О чем вы?

— Вы, полагаю, знаете это. — Рэнди весь дрожал. — Так разрешите мне войти?.. Здесь холодно стоять.

Наконец Дуайт отступил, позволив Рэнди войти в дом. Рэнди оглядел комнату: кругом пыль и общее запустение. Раньше все выглядело иначе.

— У вас тут мило, — улыбнулся Рэнди.

Дуайт затравленно зыркнул на него: на его лице был написан страх.

— Скажите, чего вы хотите?

— Сначала позвольте высказать мне свои впечатления. — Рэнди все больше чувствовал, что овладевает ситуацией. Он учитывал, однако, что блеф может сработать, а может и не сработать. По крайней мере, у него появился план.

Дуайт, дрожа, втягивал в себя воздух.

— Чего ты хочешь?

— Я знаю, что ты кого-то убил.

— Ты не можешь знать ничего подобного.

— Мне хотелось бы пойти на Скалы. Хорошее место для раздумий.

Рэнди видел, что Дуайт до крови прикусил себе щеку, пытаясь болью вывести себя из шокового состояния. Но по выражению ужаса на его лице было ясно: он все знает.

— О Карлосе Гарсии. — Рэнди придвинулся вплотную к лицу Дуайта, ощутил запах его пота. И еще от него пахло луком и мясными консервами.

— Не знаю никакого Карлоса Гарсии.

— Ты знал его достаточно хорошо, чтобы прошлой ночью утопить в озере.

Дуайт не мигая смотрел на него, потом уселся на пол в позе индейца.

— У тебя нет никаких доказательств, — выдавил он из себя.

— Показания свидетелей всегда имеют некоторую цену. Я видел тебя, Дуайт Моррис, смотрел из-за валуна, на котором случайно оказался. Я сидел на нем.

— Там никого не было... — Дуайт проговорился. — Как ты узнал мое имя?

— Я уже говорил, что знаю тебя. Несколько лет назад я получил от тебя сувенир. Кое-что, чтобы запомнить тебя. Так, мелочь.

Рэнди расстегнул куртку и поднял рубашку, чтобы показать шрам на животе в форме буквы «лямбда».

— Это ты помнишь? Произведение искусства, выполненное лезвием бритвы.

Дуайт отрешенно смотрел на шрам, и теперь Рэнди по выражению его лица было ясно — он вспомнил или, по крайней мере, признал свое творчество.

Дуайт потер лоб ладонью и вздохнул.

— Так чего ты хочешь? Денег?

Рэнди оглядел пустой дом.

— Не думаю, что ты хороший добытчик.

Он сел напротив Дуайта, глядя прямо в глаза.

— Я хочу заполучить своих друзей обратно. У меня есть основания считать, что их исчезновение связано, мать твою, с тобой. Это маленький чернокожий паренек по имени Уор Зон и рыжий мальчик Крошка Ти.

— Не знаю их.

— Знаешь, дерьмо ты эдакое.

И в этот момент оба они вздрогнули: глухие удары наполнили дом. Бам! Бам! Бам! Они шли из подвала. Рэнди уставился на пол, как если бы мог видеть что-то сквозь доски. Он двинулся к Дуайту. Брови Дуайта сошлись надо лбом. Он снова втянул щеку и прикусил ее.

— Что это? — спросил Рэнди.

Дуайт не отвечал.

— Я тебя, подонок, спрашиваю.

Дуайт смотрел на свои руки — они дрожали.

Рэнди оглядывался. Звук шел снизу, опоясывая весь дом. Там где-то должна быть дверь в подвал. Вот она — в кухне, рядом с плитой. Здесь звук снизу, казалось, был слышен сильнее. Рэнди рывком распахнул дверь и увидел... темноту.

И лестницу.

Поспешив зажечь свет, Рэнди начал быстро спускаться вниз по ступенькам, держась одной рукой за стенку, чтобы не упасть. От того, что он увидел в подвале, у него захватило дух. Ряд за рядом стояли ящики, похожие на гробы. В боковых стенках ящиков просверлены отверстия — из некоторых торчали узлы веревок.

Один из ящиков сотрясался от ударов, которые наносились изнутри. (Боже, сделай так, чтобы там были не Уор Зон и не Крошка Ти!) Рэнди ринулся к ящику и потянул его крышку. Да, там был Уор Зон. Тело мальчика лоснилось — он лежал в луже собственных экскрементов. Его глаза, выделявшиеся на перемазанном лице, наполовину закрытом маской из клейкого пластыря, были широко раскрыты и полны ужаса. Из-под пластыря, наклеенного на рот, доносились приглушенные, едва слышные крики. Уор Зон извивался, вертелся, брыкался и молотил по стенкам ящика своими связанными конечностями. Глаза его были совершенно безумными, в них не оставалось и крупицы сознания.

Рэнди наклонился и положил руку на его скользкое от пота тело.

— Ну же, парень, успокойся. Все будет хорошо. Теперь я здесь. Я позабочусь о тебе.

Он еще ниже наклонился к ящику и начал распутывать переплетения узлов.

И когда на ящик упала скользнувшая сзади тень, Рэнди понял, что не должен был поворачиваться к Моррису спиной. Рэнди круто повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть за своей спиной Дуайта с высоко поднятой кувалдой.

— Ты, мерзкое дерьмо, — задохнулся Рэнди и ринулся на противника. Он схватил Морриса за руки, пытаясь вырвать у него кувалду, и они закружились по подвалу в мрачном безумном танце. Дуайт пытался опустить молот, а Рэнди отчаянно старался вырвать его из рук нападавшего.

На секунду Моррис ослабил хватку, и Рэнди воспользовался моментом, чтобы вырвать кувалду. Но тут же все усилие, которое он сконцентрировал на попытке вырвать орудие, сработало против него, и, споткнувшись, он полетел на спину, ударившись подколенными ямками об ящик.

Рэнди опрокинулся назад, врезавшись в острый край доски, и его голова ударилась о нее с глухим стуком.

Хотя он и чувствовал себя немного оглушенным и голова у него закружилась, а перед глазами заплясали серебряные искры, он продолжал крепко держать кувалду, притягивая ее к груди.

Моррис прыгнул и обрушился на него всем телом: вместе они проломили фанерную крышку ящика. Рэнди чувствовал под собой чье-то копошащееся тело. Крик, который, казалось, исходил от девочки, нарушил тишину подвала. Слабые руки толкали Рэнди в спину, пытаясь избавиться от давления его веса.

Но Моррис лежал на нем сверху, и Рэнди не мог сделать ни одного движения, чтобы освободить ту, которая под ним.

Еще хуже было то, что он не мог шевельнуть руками, чтобы поднять кувалду.

К тому же ему казалось, что в легких у него совсем не осталось воздуха. О Боже, я с этим не справлюсь. Пожалуйста, пожалуйста, дай мне силы, только раз, только один раз.

Высвободив руку из сплетения их тел, Моррис дотянулся до лица Рэнди и рванул его своими ногтями. Он старался попасть в глаза, настойчиво целя в левую глазницу, а Рэнди силился высвободить руки, которые были прижаты Моррисом к груди.

Рэнди казалось, что его глаз вот-вот лопнет, и с силой, рожденной болью, он рванулся с безумным криком и высвободил руки. Потянув на себя Дуайта и цепко удерживая его запястье, он оторвал его от своего глаза.

Кувалда выскользнула из его рук.

И Моррис воспользовался моментом. Все произошло так быстро, в секунду или полторы, что Рэнди показалось, будто это время выпало из его сознания: Моррис отпрянул от него и тотчас же схватил кувалду.

Он не стал медлить и поднял кувалду над головой: в его глазах пылали ярость и ненависть.

Последнее, что Рэнди увидел в своей жизни, — черный металл головки молота, опускавшегося на него. Рэнди едва почувствовал удар, когда тяжелый молот опустился на его голову, раздробив череп и навсегда погрузив его во мрак, более непроницаемый, чем тьма в ящике, в котором был заключен его друг.

Глава 15

Тело стало сплошным месивом.

«Ты, маленькое дерьмо, — вопила тетя Адель, — погляди, что ты натворил. Я всегда знала, что ты будешь ничтожеством».

Дуайт закрыл глаза, заткнул уши, пытаясь оградить себя от этого резкого скрипучего голоса. Он знал, что не может его слышать. «Это только в моем воображении, — шептал он себе. — Только в моем воображении. Это вызвано моим стрессом». Он снова открыл глаза, медленно отнял руки от ушей, прислушался. Оглянулся. В подвале слышалось только гудение газовой горелки, дававшей тепло, и хныканье ненавистного черного мальчишки в его ящике.

— Заткнись! — завопил он, и голос его зазвенел в пустой комнате.

Он пнул ящик ногой.

Тишина. Дуайту надо было подумать. Его взгляд снова обратился к трупу.

— Боже мой, — сказал Дуайт вслух. — Я не представлял, что кувалда может сотворить такое.

Череп человека был раскроен, кость под слипшимися от крови в колтун волосами раздроблена, серовато-розовый мозг сочился через трещину, пачкая сальные темно-рыжие волосы и смешиваясь с кровью. А сколько крови! Сколько понадобится сил и времени, чтобы убрать это месиво! Дуайт приложил трясущуюся руку ко лбу. В последнее время все, что происходит, стало выходить из-под контроля.

Ухватив Рэнди сбоку за куртку, он рывком стащил его вялое тело с ящика, в котором была Джули. Тело упало на спину, ударившись головой о пол со звуком, который производит падающая сверху перезрелая дыня.

— Ух, — прошептал Дуайт. Он сел на корточки и заглянул в раскрытые синие глаза Рэнди. — Тебе не следовало бы сюда приходить, молодой человек. Тебе вообще не следовало этого делать. Думаю, сегодня ты усвоил урок.

— Бам... бам... бам

Мальчик снова начал брыкаться в ящике. Неужели ему это не надоест? Вероятно, у него мозоли на пятках.

Ну ладно, мы не можем этого терпеть.

Дуайт встал и взял кувалду. Он стоял над ящиком, высоко подняв молот и целя в голову обезумевшего от страха мальчика.

— Вот что я делаю, чтобы утихомирить шумных и беспокойных типов, которые мне докучают. Хочешь попробовать?

Дуайт чуть опустил кувалду, приостановившись перед тем, как она соприкоснется со лбом мальчика. Ужас в его глазах красноречиво говорил о том, что между ними установилось новое взаимопонимание. Дуайт отложил кувалду и еще раз взглянул на мальчишку.

— Вижу, ты понимаешь. Очень хорошо.

Дуайт уже спокойнее смотрел на него, покачивая головой.

— Я вижу, ты опять обмарался. Надо научиться некоторому самоконтролю, молодой человек. В этом все твои затруднения. Ну ладно, у меня есть более неотложные дела.

С этими словами Дуайт поднял крышку и водрузил ее на место.

Уперев руки в бедра, он стоял над телом Рэнди и соображал. Это не было запланировано. Ну ничего, надо искать выход. Он наклонился и попытался поднять труп. Вспомнив, что поднимать надо начиная с ног, он стоял, держа тело в своих объятиях. Оно оказалось на удивление легким. Парень весил не более ста десяти фунтов.

Подняться по лестнице было делом непростым. Но Дуайт сделал это, добравшись до самого верха. Он остановился в кухне, крепко прижимая тело к себе. Пот градом катился по его лицу, рубашка взмокла под мышками. «Ты всегда был бабой и слабаком».

Голос, прорвавшись сквозь тишину дома, появился в сознании Дуайта в виде строчки, напечатанной на машинке, — так она и повисла в воздухе. Он плотно закрыл веки.

— Я не слышу тебя, — сказал он громко, почти на одной ноте. — Ты только в моем воображении.

Дуайт глубоко вздохнул и направился в ванную. Там он опустил тело в ванну. Оно уже начало остывать, и Дуайту не хотелось прикасаться к нему. Кусая губы, он начал раздевать труп, это оказалось не так легко, как он представлял себе — ведь мертвец не мог оказать ему никакого содействия. Наконец, раздев труп донага, он воззрился на него, пальцем обвел шрам на его груди в форме буквы «лямбда».

— Это сделал я? — прошептал он, пытаясь что-то вспомнить. Но воспоминание не приходило.

Решив дать крови стечь, Дуайт на какое-то время оставил тело в ванне, а сам отправился на кухню за тем, что ему было нужно: пять пакетов для мусора «Хефти» (один для торса, по одному для каждой ноги, один для рук и один для головы), немного упаковочного материала «Саран-Рэп», большой моток бельевой веревки и мешок с клапанами из ткани «деним», в который он запихал тряпки, носки и белье, собираясь позже делать уборку. Все это он сложил аккуратной стопкой у двери в кухню, затем вернулся и открыл двери в гараж. Сразу у двери висела на гвозде ножовка. Взяв ее под мышку, он вернулся в кухню, собрал все, что приготовил, и направился в ванную.

Там он, настроив радио на волну NPR [10], на минуту замер, прислушиваясь к первым аккордам произведения Дебюсси «Море».

Немного музыки всегда делает скучную работу более сносной. Дуайт встал на колени перед ванной.

Взяв ножовку в одну руку, другой он ухватился за длинные волосы Рэнди. Таща их кверху, он сумел поднять голову на уровень края ванны так, что шейные мышцы напряглись и туго натянулись. Это облегчило его работу: теперь ему легче было пилить. Прежде чем приняться за это, Дуайт сообразил, что у него нет точки опоры. И он вернул тело в прежнее положение. Теперь он пристроил голову так, чтобы она опиралась о стенку ванны, а сам, прижав зубья пилы к шее трупа, начал водить ею взад и вперед.

Кровь побежала по спине Рэнди, стекая на белое дно ванны. Работа была тяжелой и, казалось, не кончится никогда. Дуайт дышал как паровоз и заливался потом. Наконец он сумел отделить голову от тела, поднял голову за волосы и поглядел в глаза Рэнди.

— Ты подонок и мусор, — прошептал он, — очень плохо, что у меня не хватило времени наказать тебя, очистить, прежде чем ты отправился путешествовать в мир иной.

Он положил голову молодого человека на грудь (над татуировкой, изображавшей череп и скрещенные кости) и повернулся, чтобы достать упаковочный материал «Саран-Рэп». Тщательно завернув голову Рэнди, он положил ее в мешок для мусора и потянул за веревку, туго затягивая верх. Затем он обернул кусок веревки вокруг мешка и крепко завязал ее.

— Осторожность никогда не помешает, — фыркнул он, вспомнив, как быстро нашли тело этого маленького засранца, этой маленькой шлюхи там, на скалах.

Он встал, подкрутил приемник, сделав музыку чуть погромче, и вернулся к ванне. Утомительная работа. Как мясники занимаются этим изо дня в день, недоумевал он.

Потом он отдыхал в своем глубоком синем кресле, обтянутом рубчатым плисом. Его глаза закрывались. Он успел до этого загрузить мешки «Хефти» в свой пикап, уложив их аккуратно в ряд, чтобы отвезти в укромное местечко. Дуайт считал, что три-четыре часа утра самое подходящее время для такой работы — минимум надоедливых и докучных свидетелей.

Он, пожалуй, поедет по шоссе 41 на север, мимо озера Форест, озера Блафф, Уокиган, пока не доберется до настоящих лесов, где можно спрятать мешки среди сугробов и привезенного из города мусора, — тогда даже во время весеннего таяния снега не смогут обнаружить следов его деятельности (он надеялся на это). А он тогда уже закончит свою миссию очищения пригородов Чикаго.

Дуайт закрыл глаза, откинувшись на спинку своего кресла; дыхание его стало ровными глубоким, а мысли поплыли, рождая воспоминания о событиях вечера. Приняв душ, он согрелся и смыл с себя всю грязь. Ванная и подвал были выскоблены дочиста. Впрочем, это не имело особого значения: дом все равно будет предан очищающей стихии огня.

Тетя Адель стояла в комнате рядом. Дуайт приоткрыл глаза, чтобы видеть очертания ее фигуры в тусклом свете, пробивавшемся через окно. Прошел месяц с тех пор, как он видел ее в последний раз, в гробу, но сейчас она выглядела абсолютно живой. На ней было персикового цвета вышитое платье, которое он нашел среди ее вещей, чтобы одеть ее перед отправкой тела в морг. Платье облегало фигуру, и благодаря этому ее двухсотсемидесятипятифунтовая туша казалась даже стройной, а грубость форм ее крестьянского сложения смягчалась. Волосы, окрашенные в темно-каштановый цвет, были убраны с лица назад, на носу плотно сидели овальные очки в черепаховой оправе. При этом тетка не произносила ни слова.

Казалось совершенно естественным, что оба они находятся в этой комнате. Конечно, тетя Адель при жизни никогда бы не надела ничего подобного ее погребальному одеянию. Она была из тех женщин, которые предпочитают джинсы и фланелевую рубашку. Теперь он даже не был уверен, что она его видит, и тихо полулежал в уютном кресле, окруженный сумраком.

— Тетя Адель, — прошептал он и медленно повернул голову, пытаясь в темноте определить источник звука. — Я здесь, в кресле.

Их глаза встретились, и Дуайт почувствовал, как по его телу пробежали мурашки: этот контакт приблизил его к смерти.

Ее шаги были легкими, и она шла к нему так неслышно, что казалось, скользит. Она остановилась рядом, слева от него. Он почувствовал, как она взяла его руку, и хотя прикосновение было легким как бумага, рука казалась холодной как мрамор — твердая, неподатливая плоть, ледяная, как стужа за окном. Он не отдернул руки.

— Дуайт, я никогда не думала, что ты дойдешь до этого.

Ее голос был скрипучим, как всегда, и он отдавался легким эхом, потому что она говорила, как всегда, громко. Ее резкий и грубый голос не соответствовал грации и легкости движений.

— Но я думаю, что сейчас ты поступаешь правильно.

Их глаза снова встретились, и он понял, что все это время тетя наблюдала за ним, за всем, что он делает, как и раньше, когда она была жива и он мог положиться на нее и сделать правильный выбор.

Дуайт прикрыл глаза и сжал ее холодную руку. Он помнил свою тетю Адель, когда ему было одиннадцать или двенадцать лет. Жесткая женщина, крупная и мужеподобная, она заботилась о Дуайте с трех лет. С тех пор, как его матери пришло в голову ездить ради заработка на кораблях, совершавших круизы. В последний раз он видел ее на Рождество и в свой день рождения, когда ему исполнилось восемь. Больше они не встречались.

Но он видел тетю Адель, которая общалась с ним так же, как с лошадьми, которых объезжала в то время. Она ничего не прощала ему, когда возникал вопрос о наказании. Если у нее и была привязанность к нему, она ее подавляла. Но Дуайт в конце концов поверил в пользу такого опыта: она привила ему главные жизненные принципы, и наказание играло тут решающую роль. Дуайт подпрыгнул в своем кресле, будто электрический разряд прошел с головы до пят, когда вдруг ему явилось видение: улыбающаяся тетя Адель стоит над ним с раскаленным утюгом.

— Дуайт, мальчик, тебе предстоит поучиться. Не лги мне, мальчик. Это заставит тебя запомнить все как следует.

Он почувствовал приступ тошноты, вспомнив, как однажды раскаленный утюг коснулся нежной кожи у него на животе, и крепкую руку тети Адели, которую она уткнула в его грудь, вынуждая его стоять смирно, чтоб он не брыкался и не фыркал, стараясь уклониться от утюга — от боли.

Но она должна была сделать это. Иначе невозможно. Дуайт снова поднял голову и посмотрел на тетю. У нее на лице застыла слабая улыбка — знак их полного взаимопонимания в вопросах воспитания. Она говорила:

— Итак, если ты ухитришься не испортить своей игры, я смогу тобой гордиться. Бери всю эту грязную орду и делай это быстро, Дуайт. Делай быстрее.

Ее рука в его ладони становилась все более эфемерной, все более нематериальной — сначала она на ощупь была похожа на хлопчатобумажную ткань, потом на марлю и наконец превратилась во влажный холодный туман. Он смотрел, как она тает в темноте, но он знал, что теперь она с ним останется навсегда.

— Тетя Адель, — прошептал он.

Получасом позже он внезапно очнулся, вышел из забытья. Оглядел комнату, будто вещи, среди которых он жил так долго, вдруг стали незнакомыми. Сел в кресле, протирая глаза. Маленькие электронные часы в другом конце комнаты показывали 2.15. Вокруг полная тишина: непрерывный поток машин, мчащихся мимо его дома, наконец поредел и постепенно превратился в тонкую струйку.

Поднимаясь, Дуайт думал: весь мир спит. Он любил эту пору суток: возникало ощущение полного одиночества и могущества в мире.

Внизу эти твари, вероятно, ожидали своей вечерней еды. Сегодня они есть будут поздно, но они не могут на него пожаловаться: ведь он кормил их даром.

— От доброты сердца, — сказал Дуайт и направился к двери кухни.

В кухне он прихватил пятигаллонное ведро из пластика, которым пользовался для кормления зверей. Подойдя к кухонному буфету, он достал коробку с кошачьей едой, предназначавшейся в свое время полосатому коту Питти Сингу. Когда жена и дочь покидали Дуайта, они оставили чуть ли не целый ящик этого добра. Божественное Провидение. Дуайт взял три банки и вскрыл их с помощью электрической открывалки. До сих пор он не знал, что с ними делать. Теперь он обнаружил, что они составляют прекрасную основу корма для этих тварей. Для их ужина. Он вывалил месиво в ведро, потом вернулся к холодильнику.

— Посмотрим, — бормотал он, — чем мы покормим наших дорогих ребятишек сегодня вечером. — Он открыл несколько контейнеров «Тапперуейр» и нашел в них целый ассортимент закусок, настоящий пир: бобовый суп, тушеное мясо, пирог с яблочной начинкой «Пепперидж Фарм» и немного макарон. На этих объедках еще не появилась плесень — ни в одной банке.

Как им повезло! Он нашел бутылку с деревенской заправкой для салата «Ранч» и вернулся к ведру, вывалил туда все и размешал. Чтобы месиво получилось однородным, он вернулся к холодильнику и взял бутыль с молоком. Молоко увлажнило еду и довело ее до нужной консистенции, чтобы ее можно было лакать прямо из миски.

Дуайт вывалил пищу в три отдельные суповые миски, поставил их на поднос и направился к лестнице.


Джули снова наверху. Темно. Лунный свет просачивается сквозь прозрачные занавески, бросая на все предметы серебристый отсвет.

Вот кресло со скошенной назад спинкой. Джули поворачивается и видит то, чего не заметила сразу, когда он привел ее в тот день в гостиную, — маленький телевизор на хромированной подставке. Телевизор мерцает голубоватым светом, и от него в комнате делается светлее. Экран становится все ярче, и вдруг на весь экран — лицо Наны. А за ним Джули видит неприбранную жилую комнату их трейлера. Нана смотрит на нее с экрана: лицо ее — маска страха и смущения.

Джули подбегает к телевизору, вглядывается в него, прижимает к экрану руки.

— Я боюсь, Нана. Мне страшно, — говорит Джули изображению, и по ее лицу катятся слезы.

— Джули! Джули! Где ты? — Лицо Наны искажено, его прорезали морщины и борозды, оно выражает беспокойство, она все пристальнее вглядывается в темноту.

— Я здесь, в стране Оз, Нана. Я заперта в замке злой волшебницы. Я пытаюсь вернуться домой, к тебе, Нана.— Образ на экране начинает мигать и дергаться. Раздается треск, и лицо Наны тускнеет и начинает исчезать. Джули прижимает руки к экрану и кричит: — О Нана, не уходи! Я так боюсь. Вернись! Вернись!

На экране возникает мужское лицо. Бледные глаза и широкая улыбка. Он передразнивает ее:

— Нана! Нана! Вернись! Я покажу тебе Нану, моя прелесть!

Смех человека заполняет комнату. Экран становится расплывчатым, по нему идет рябь и уходит куда-то в темноту, отголоски смеха все еще звучат в комнате.

Джули проснулась. Она уже привыкла к запаху собственных экскрементов и пота. Волосы ее свалялись и прилипли к голове. После стольких дней, проведенных в кромешной тьме, она привыкла улавливать каждый звук, даже самый слабый. Теперь она различала шаги человека на лестнице в подвал. Они приближались. Раньше она видела... но она не хотела об этом думать, не хотела, чтобы ее мысли возвращались к этому.

Она позволила своим мыслям унести ее назад в Честер, Западная Вирджиния, где она часто бывала с Наной. Они обсуждали много разных вещей, и Нана соглашалась дать Джули еще один шанс. Джули снова вернется в школу и получит аттестат об окончании и станет кем-нибудь. Сейчас Джули видела лицо Наны над собой, она убирала со лба выбившуюся прядь.

Крышка, теперь уже сломанная и расщепленная, соскользнула с ящика. Джули оцепенела. Она смотрела вверх, поворачивая голову вправо-влево — гулко застучало сердце.

— Время поесть, мисс.

От этого голоса она все еще трепетала, и по всему телу прошла дрожь. От его прикосновения к ее ногам кожа на них покрывалась пупырышками — это было хуже, чем жуки, тараканы и пауки, которые сновали по ее телу, как хотели.

Он развязал веревку, связывавшую ее лодыжки, но когда она попыталась пошевелиться, ноги свело судорогой. Боль в икрах и бедрах была такой резкой, что она захныкала, но мысль о еде, которую она получит, вытеснила ощущение боли. Слюна увлажнила ее сухой рот. Он застегнул на шее девушки ошейник, и когда ее глаза привыкли к свету, она увидела, что он склоняется к ней, чтобы пристегнуть поводок.

— Пошли, — сказал он. — Вставай. Не заставляй меня поднимать тебя силой.

Джули села, вздрагивая от новой волны боли, пронизавшей ее тело. Но на время она отошла, вытесненная болью еще более резкой, когда он грубо рванул пластырь с ее губ. Она встала, еле удерживаясь на дрожащих ногах.

— Отвратительно, — бормотал он, глядя на нее и не переставая тащить за собой на поводке.

— Я ничего не могу поделать. — У нее полились слезы. — Вы должны чаще убирать за нами и позволить пользоваться ванной...

— Мне хотелось бы напомнить тебе, мисс, что парадом тут командую я. Здесь я хозяин, и если ты хочешь увидеть еду, которую я так заботливо приготовил для тебя, советую держать язык за зубами.

Джули старалась забыть о боли в ногах и позвоночнике. Она следовала за ним к миске, стоявшей на полу, где ей пришлось спуститься на колени и лакать прямо из миски, потому что руки ее были связаны за спиной.

Крошка Ти прислушивался, ожидая своей очереди. Может быть, на этот раз ему удастся смягчить Дуайта, очаровать его и убедить, что он может стать его помощником, или придумать еще что-нибудь, что облегчило бы ему бегство. Мысленно Крошка Ти уже прошел все эти стадии. Через всю кошмарную обыденщину последних двух (или прошло уже три?) дней, проведенных здесь. Он всегда первой выводил из ящика девочку (Крошка Ти думал, как она выглядит), и звуки были всегда одни и те же: обычно она плакала и жаловалась, просила освободить ее, а он обычно сообщал ей, что здесь хозяин он, и тогда слышалась бряцанье миски, которую швыряли на пол.

После этого на некоторое время воцарялась тишина. До тех пор, пока не наступала его очередь. Теперь, когда этот тип поднял крышку его ящика, Крошка Ти закрыл глаза, чтобы свет так сильно не раздражал их. Сквозь щелочки глаз и опушку ресниц он мог различить мужскую фигуру, возвышавшуюся над ним.

Человек склонился к нему, загородив свет, и сорвал пластырь с его губ.

— Привет, Дуайт, — сказал Крошка Ти, надеясь, что голос его звучал не так вяло, как ему казалось, но все же когда ты пролежал долгие часы в ящике связанным, трудно выглядеть бодрячком.

— Голоден?

— О да, мог бы чего-нибудь и пожевать. — Крошка Ти сделал гримасу, которая, как ему казалось, сошла бы за улыбку.

— Ну хорошо, приятно, что некоторые из вас выказывают известное уважение.

Крошка Ти почувствовал, что Дуайт развязывает его руки. Крошка Ти начал массировать свои запястья, чтобы восстановить циркуляцию крови. Он знал, что очень скоро они снова будут связаны за его спиной.

Когда он сел, боль прокатилась по всему позвоночнику. Он ощутил ее как раскаленную добела волну и вздрогнул.

— Все в порядке, все в порядке, — сказал он Дуайту, поднимаясь на ноги. Он позволил ему провести его по цементному полу подвала на поводке к миске на полу с беловато-серым кашеобразным месивом. Желудок его взбунтовался, но он заставил себя прошептать: — Еле дождался.

— Хорошо.

Крошка Ти опустился на пол, руки за спиной, чтобы Дуайт мог в любую минуту их связать. Приближая лицо к пище, он про себя молился, чтобы на этот раз Дуайт не заставил его подняться наверх после процедуры кормления. Там, наверху, была боль. Покрытая струпьями грудь Крошки Ти начинала судорожно пульсировать при одной мысли об этом, об обещаниях спасения (какой ценой? членовредительства? смерти?), которое сулил Дуайт. Крошка Ти предпочитал одиночество и относительный покой своего ящика.

Здесь, в ярком свете голой лампочки, Крошке Ти трудно было заставить себя надеяться на спасение.

Но случилось то, чего он опасался: Дуайт решил забрать его на «экскурсию» наверх, как только они покончили с едой.

Теперь его вели на поводке вверх по лестнице.

Впереди фигура Дуайта загораживала от него свет, падавший сверху. При мысли о том, что ему снова придется покориться и удовлетворить потребности этого человека, снова притворившись при этом, что он получает удовольствие, в животе у него начались спазмы. Снова ему придется слушать рассуждения этого идиота, мораль на тему о том, как он «добр» к Крошке Ти и как «наказание очистит» его душу.

Неужели этот тип верил собственной галиматье?

Как только они оказались на кухне, Дуайт обернулся и посмотрел на Крошку Ти. Он провел пальцами по его рыжим кудрям и заглянул в глаза. Развязал запястья, снял ошейник и поводок.

— Мой маленький ангел, — прошептал он, гладя его волосы и лицо, — я сделаю это для тебя.

Крошка Ти похолодел и замер, ощутив пальцы этого человека на своем теле. Но он заставил себя улыбнуться, застенчиво шепча слова благодарности.

— Думаю, пора повести тебя в спальню.

Лицо Дуайта приняло серьезное выражение, хотя он все еще продолжал гладить Крошку Ти по лицу.

— Пошли, — сказал Дуайт, и голос его стал хриплым, как бывало вся кий раз, когда он испытывал прилив похоти. Крошка Ти содрогнулся.

Он последовал за Дуайтом в спальню. До сих пор кухня была единственным местом, куда его допускали в доме. Он всегда чувствовал себя странно, когда выходил из подвала, странно оттого, что мог дышать воздухом, в котором не чувствовалось запаха плесени и «аромата» пота и дерьма.

Комната была такой же ободранной, как и весь дом. В спальне стояла двухспальная кровать с деревянным кленовым изголовьем в староамериканском стиле. Плетеная резиновая корзина для белья, стоявшая в одном из углов, была переполнена. Чистое там лежало белье или грязное — Крошка Ти не мог бы сказать этого.

Настольная лампа стояла почему-то на полу, придавая комнате какой-то странный и сбивающий с толку вид. От этого освещения Дуайт выглядел пугающе.

— Славная комната, — сказал Крошка Ти.

Дуайт в ответ только фыркнул. Это был язвительный смех.

— Можешь избавить меня от этой дерьмовой болтовни, парнишка.

Крошке Ти оставалось только молча улыбаться ему. Мальчик думал, что в его теперешнем положении улыбка была единственным залогом успеха. Он попытался думать о чем-нибудь постороннем: как грохочет прибой возле его прежнего дома во Флориде, о «Чикен Армз» и славных временах, когда он делил кров с Джимми, Мирэндой, Уор Зоном и Эвери, — он был готов на что угодно, только бы не оставаться здесь и избежать того, ради чего его сюда привели.

Дуайт прошелся по комнате, вынул из кармана ключ, вставил его в замок и повернул. Затем вернулся к Крошке Ти.

— Теперь тебе не удрать, — сказал он, — поэтому мы можем снять ошейник и поводок.

Дуайт повернул голову, чтобы поглядеть на Крошку Ти, пока снимал ошейник. Ошейник и поводок он положил на край кровати. Дуайт смотрел на стоящего перед ним голого мальчика.

— Красив, — прошептал он. Его взгляд впитывал каждый дюйм обнаженного тела. Он провел рукой по спине Крошки Ти сверху вниз, задержавшись на ягодицах и не обращая внимания на присохшие остатки кала. — Ты самый красивый из всех, кого я встречал: — Он взял Крошку Ти за запястья и тихо заговорил: — Сейчас мы не слишком уверены в себе, так ведь?

Прежде чем Крошка Ти успел ответить, Дуайт наклонился и полез под кровать. Он извлек пару наручников, блеснувших в тусклом свете. Звякнуло железо.

Крошка Ти чувствовал себя все хуже и хуже. Он знал, что наручники поранят руки. Но еще страшнее было то, что они символизировали неволю, эти кусочки железа и цепочка на них.

Хотя он полностью порабощен, этот символ показывал ему его положение как нельзя конкретно. Он делал его еще более уязвимым, лишал какого бы то ни было выбора. Он попытался подавить прилив желчи, которая, как он чувствовал, поднималась вверх из желудка, и молча подставил руки.

— Славный мальчик, — сказал Дуайт, защелкивая наручники.

Дуайт разделся, обнажив спину со складками и шрам в нижней части живота, а также эрекцию покрасневшего, с набухшими венами члена, выступившего из гнезда свалявшихся темных лобковых волос. Крошка Ти закрыл наконец глаза, чтобы отделить себя от всего этого, и только прошептал:

— Скорее.

— О, ты свое получишь, малыш, ты свое получишь, — сказал Дуайт.

Он начал шептать про себя:

— Такой маленький кусок дерьма, как ты, и тебе это нравится? Ты это понимаешь? Пятнадцать лет, пятнадцать лет — и так хочешь этого. Должно быть, хочешь, чтобы это было долго... Но не в этот раз, не с таким маленьким извращенцем. Я поучу его... да, сэр...

По мере того, как Дуайт приближался к нему, Крошка Ти старался представить себе, что он тряпичная кукла. Дуайт подошел и скользнул языком в ушную раковину Крошки Ти. Потом он обвил ногой его колено, подойдя сзади, и толкнул его спиной на постель. Крошка Ти повернул голову и стал смотреть в окно, в ночь и постарался представить себя там, в колыбели из дубовых ветвей, голых ветвей, уходивших в беззвездное небо. Там он мог лишь наблюдать, быть зрителем, а не участником. И когда Дуайт растянулся на нем, мальчик услышал его едва различимый шепот:

— Молись со мной, сынок.


Позже Крошка Ти оцепенело лежал рядом с Дуайтом, ожидая того, что его отведут назад, назад в уют его ящика, где он сможет остаться один. Дуайт мерно дышал рядом. Крошка Ти чувствовал, как в углу его глаза образуется слеза, выливается из него и медленно стекает по щеке вниз, затекая в ухо. У него было ощущение, что он никогда больше не сможет ходить: ему было больно везде, и малейшая попытка сделать движение вызывала у него острую боль.

Крошка Ти очень хотел умереть.

Голос Дуайта напугал его и вывел из оцепенения: — Так расскажи мне о своих друзьях.

— Что?

Дуайт сел и оперся спиной об изголовье кровати. Он пошарил под кроватью и вытащил сигарету, взял ее в рот и закурил. Крошка Ти наблюдал, как конец сигареты становился оранжевым, все ярче и ярче от каждой затяжки.

— Ты расскажешь мне о своих друзьях или нет?

— У меня нет друзей. — Крошка Ти пытался заставить свой голос звучать проникновенно, убедительно, но без успеха.

— Ты знаешь парня по имени Джимми?

Крошка Ти почувствовал, как все его тело напряглось.

Как Дуайт узнал о Джимми?

Неужели он будет следующим обитателем еще одного ящика в подвале?

— Ты слишком долго медлил с ответом, парнишка. — Дуайт глубоко затянулся, его щеки почти сошлись, когда он вдохнул дым. Он выдохнул его через нос и закричал: — Этот малец утверждает, что ничего не знает. Тетя, поверить ему?

С минуту Дуайт прислушивался, кивая и продолжая курить. Потом рассмеялся. Повернулся к Крошке Ти.

— Мне известно, что ты знаешь его. Так ведь?

Крошка Ти подумал, что хуже не может быть. Дуайт широко расставил руки:

—Ну?

Крошка Ти с трудом перевел дух.

— Я не знаю, кого ты имеешь в виду, — сказал он, — кругом полно Джимми.

— А как насчет того, который предлагает желающим свой зад на Лоренс-авеню? Зеленые глаза? Милашка?

Дуайт улыбнулся и заговорил тихо, почти шепотом:

— Помоги себе, парнишка. Помоги себе исцелиться.

Крошка Ти почувствовал, как все в нем онемело.

— Не знаю такого, — прошептал он.

— Может быть, это освежит твою память, — сказал Дуайт, глубоко затягиваясь сигаретой и прикладывая оранжевую головку к бедру Крошки Ти. Крошка Ти вскрикнул, метнулся на кровати, обжигающий жар сгустил его боль до абсолютной плотности.

Дуайт рассмеялся.

— Ну, так как насчет Джимми?

Слова Крошки Ти полились водопадом:

— Я сказал тебе. Я его не знаю. Ты должен мне поверить.

Выражение лица Дуайта — снисходительное презрение, окрашенное насмешкой, — оставалось все тем же. Он снова глубоко затянулся, но на этот раз горящий конец сигареты он прижал к яичкам Крошки Ти. И держал горящий конец прижатым к чувствительной плоти мошонки несколько секунд. Они показались несколькими часами.

Крошка Ти кричал, боль и жар прокатывались по его телу, как тысячи игл. Он пытался сопротивляться, но Дуайт удерживал его в лежачем- положении, сильно надавливая рукой на грудь. Наконец он отстранил сигарету и оставил Крошку Ти задыхающимся в волнах боли, которые все слабели, слабели. От запаха паленой кожи его мутило.

— Теперь припоминаешь?

Жмуря глаза, сжимая веки, Крошка Ти покачал головой из стороны в сторону: «нет».

— Если ты не хочешь, чтобы эта чертова штука выжгла тебе глазные яблоки, ты скажешь мне.

Крошка Ти поднял глаза на ухмыляющееся лицо Дуайта: сигарета свисала с его губ.

— Его зовут Джимми Фелз, и мы...

Крошка Ти заговорил.


Уор Зон, возможно, и слышал что-то на уровне подсознания. В конце концов, Крошка Ти был его лучшим другом и, наверное, самым близким существом за всю его короткую жизнь. Вряд ли он не слышал его стонов на расстоянии нескольких футов. Но Уор Зон теперь вообще ничего не видел, не слышал, не осязал, не ощущал. Он лишился даже обоняния. Уор Зона больше не существовало.

В глубинах его существа оставалось некое укромное местечко, где он мог укрыться. Возможно, это было такое место, где его друг Рэнди был все еще жив. А может быть, то, где мать все еще заботилась о нем, кормила его... до того, как отец начал свои игры с заключением его в чулан.

Но где бы оно ни было, Уор Зон скрывался там и отключался прежде, чем мог видеть убийство своего друга. Все, что он оставил себе, — это черную раковину, которая с каждым днем становилась все менее и менее материальной.

Он не замечал даже своего тюремщика, когда тот стоял над ним, просил его подняться и поесть, пугая, что иначе он станет настолько слабым, что даже не сможет дышать.

Но единственное, что видел Уор Зон, — это темнота. Даже в ослепительном свете лампочки в сто ватт, которая раскачивалась в подвале, отбрасывая тени и свет.

Темнота.

Глава 16

Карла Фелз посмотрела в окно. Сквозь покрытые копотью стекла все выглядело причудливо: университет имени Лойолы, ближе — муниципальные дома (обреченные на слом, чтобы освободить место для новой застройки), дома, как две капли воды похожие на тот, в котором жила она, на забитой транспортом Кенмор-стрит. Карла поднесла к губам сигарету — увы, руки сильно дрожали. Неужели это от водки? Или от не оставляющей ее депрессии? Но только выпивка помогала ей унять дрожь в руках.

Снег, выпавший накануне, таял. Мокрые улицы были скользкими от снежной кашицы. По обочинам дороги громоздились бурые холмики, покрытые налетом глины и сажи.

Будни, не позже девяти утра (Бог знает, какой точно день). Карла плеснула еще немного водки в стакан и сделала маленький глоток — еще и еще один, — не переставая смотреть в окно, как бы впитывая глазами картину за окном.

Звонок напугал ее, и она расплескала водку прямо на свой розовый купальный халат.

— Дерьмо, — тихонько выругалась Карла, раздумывая, кто бы это мог быть. Если этот подонок Тим, то она не собирается с ним разговаривать, во всяком случае сегодня. Нет, она не собиралась препираться с ним снова. В последний раз, когда она вышвырнула его отсюда, то пообещала себе, что это навсегда. Точка. С нее довольно его непотребства и оскорблений. Она встала, бросив взгляд на домофон: пусть ответит и тогда она точно узнает, кто там, а потом решит, открывать дверь или нет.

Но это оказался Джимми.

Для сына у нее всегда есть время. Она нажала кнопку.

— Привет, Карла, — сказал Джимми с порога.

— Ну, входи. — Карла надеялась, что зубная паста, Которую она торопливо жевала, пока он поднимался по лестнице, заглушит запах перегара. Она обняла сына, ощутив, как к ней прижались его хрупкие косточки. — Ты что-то худеешь.

Джимми прошел в комнату мимо нее.

— Весь в делах. Знаешь, это съедает много энергии.

Он плюхнулся на диван и наклонился, чтобы зажечь сигарету.

— Мне бы так хотелось, чтобы ты не курил.

— А что у тебя в руке?

Карла посмотрела на свою сигарету, докуренную почти до фильтра. Сколько она уже выкурила? А встала всего час или два назад.

— Ну, я ведь старше тебя.

— Верно. И настолько же умнее. — Джимми хмыкнул.

— Что ты этим хочешь сказать? — Всегда получалось так, что ее тринадцатилетний сын брал над ней верх.

— Ничего. — Джимми откинулся на спинку дивана и, затянувшись сигаретой, стал разглядывать потолок.

Карла села рядом с ним, отвела прядь волос с его лба.

— Так как же твои дела? Все в порядке?

Джимми пожал плечами:

— Думаю, все нормально.

— Ты больше не мотаешься по улицам с клиентами?

— Я пытаюсь с этим покончить. Давно уже этим не занимаюсь.

— Это хорошо. Это хорошо.

Они долго сидели молча. Карле очень хотелось вернуться в спальню и опрокинуть стаканчик, который она оставила на подоконнике. Но она знала, что Джимми этого не одобрит.

Каждый раз, когда она видела сына (а это случалось все реже и реже), она ожидала, что он будет выглядеть старше. Ей хотелось бы знать, что он пробивается по жизни без нее... и выглядеть должен как мужчина. Но рядом с ней сидел на диване все тот же малыш, который когда-то сиживал на полу посреди гостиной с колодой карт и терпеливо пытался построить из них замок. Она потянулась к нему и провела пальцами по его волосам, думая: Бог мой, я и не знаю, о чем с ним говорить. Она наблюдала, как он курит, и видела его блуждающий взгляд по комнате.

Когда он был здесь в последний раз? Неужели прошло несколько месяцев? Она не могла вспомнить. Ее пронзило чувство вины: она ведь редко думает о нем. Ее слишком волновали собственные неурядицы, чтобы задумываться над тем, чем занимается ее сын... там на улицах, предлагая чужим мужчинам свой зад.

Она подумала, наступит ли такой день, когда он совсем перестанет приходить, не вернется никогда.

Подумала, сколько же потребуется времени, чтобы она это заметила.

— Джимми?

Он посмотрел на нее, и в его зеленых глазах промелькнуло знакомое выражение: маленький мальчик, которого она вырастила. Маленький мальчик, который, как ей казалось, всегда мешал ей встретить настоящего мужчину, получить хорошую работу... и так далее, список можно продолжать без конца.

Но она любила этого маленького мальчика.

— Ты знаешь, что я тебя люблю? Знаешь?

Джимми округлил глаза:

— Да, Карла. Ты мне говорила об этом и раньше.

Она уже была готова обидеться, но он наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Я тоже тебя люблю.

— Ты не сердишься на меня за то, что я не могла уделять тебе много внимания?

Джимми ничего не ответил, продолжая смотреть на нее.

— Я все время думаю о тебе, Джимми.

— Я тоже о тебе думаю.

И снова наступило молчание. Наконец Карла встала и направилась в кухню. Оттуда она крикнула ему:

— Я приготовлю кофе. Хочешь кофе?

— Не-е. Есть какая-нибудь еда?

Карла отозвалась из кухни:

— О Боже, солнышко, очень жаль. У меня вышли все купоны. И хоть шаром покати. У меня есть немного соленых крекеров. Хочешь?

Джимми уставился на неровный, в царапинах пол, в желудке у него бурчало.

— Ничего, все в порядке.

Через несколько минут Карла вернулась. Она размешивала растворимый «Нескафе» в чашке с горячей водой из-под крана.

— Уверен, что не хочешь?

— Точно.

Она села рядом: пила свой кофе, поправляла складки халата, проводила пальцами по волосам, разглаживала их.

— Я получила работу. Я говорила тебе?

Джимми улыбнулся.

— Нет. И что ты будешь делать?

— Ты знаешь это небольшое кафе на Гранвилл? Ну, у станции надземки.

— Да.

— Вот там я и получила работу. Официантки. Босс очень славный.

— Это хорошо.

— Да, хорошо. Босс говорит, что чаевые очень приличные. Много проезжающих. — Карла продолжала пить свой кофе маленькими глотками, потом повернула голову к окну, услышав вой сирены.

— Тебе что-нибудь нужно? Деньги нужны?

Джимми улыбнулся:

— Деньги всегда нужны.

Карла встала с дивана и вернулась с десятидолларовой бумажкой в руках.

— Знаю, что это не много, но может быть, после того, как я начну работать...

— Конечно, я ценю это. — Джимми сунул бумажку в карман джинсов. — Пожалуй, я пойду. Я просто хотел узнать, как у тебя дела.

Карла стояла, разглаживая складки халата.

— Ну что ж! Я рада, что ты пришел. — Она улыбнулась ему, внезапно почувствовав неловкость, и плотнее запахнула куртку на Джимми. — Не отдаляйся от меня.

— Не буду.

Джимми двинулся к двери.

— Джимми?

Он обернулся и увидел, что мать стоит и ждет.

— Ты меня не обнимешь?

— Конечно.

Они двинулись друг к другу, как пара школьников на танцах, неуклюже, оставляя слишком большое пространство между собой. Но потом Карла глубоко вздохнула и сделала то, что собиралась: она притянула своего сына ближе к себе.

Он застыл в ее объятьях, на миг ей показалось — она его потеряла. Но потом его руки обвились вокруг ее шеи, он крепко прижал ее к себе. Она уткнулась лицом в его светлые волосы, которые, казалось, каждый раз, когда она его видела, становились все темнее; она вдыхала его присутствие, чувствовала шелковистость его волос. Мой сын. Она прижала его к себе крепче, стараясь дать ему понять, что хотя он и не всегда рядом, но она любит его. Она хотела бы стать такой матерью, какую он заслуживал.

На ее глаза навернулись слезы.

— Я пойду, — сказал Джимми, оттолкнув Карлу.

Карла отвернулась и промокнула уголки глаз кончиками пальцев.

— Ну, теперь ты, разумеется, скоро вернешься, да? — с надеждой спросила она.

— Конечно, ма.

Карла почувствовала комок в горле, увидя его улыбку. В этот миг она подумала, что, возможно, все еще изменится и с этой работой все выгорит, а может, она найдет мужчину, который поможет ей. И наступит день, когда они с Джимми станут настоящей семьей, как те семьи, которые показывают по телевизору.

— Как же, как же! Жди! — ругала она себя. Она смотрела, как он выходит.

Джимми быстро прошел через холл к лестнице. Он надеялся, что Карла даст ему денег, и она дала. Почему-то ему стало очень грустно. Он хотел добраться до «Чикен Армз» и заползти под гору одеял, устроиться там поудобнее и уснуть. Может быть, проспать много часов.

— Джимми? Джимми, стой!

Голос матери остановил его.

Небось хочет забрать свои деньги обратно.

Он вернулся. Мать протянула ему конверт.

— Вот, тебе письмо, — сказала она.

— Что? — Джимми взял в руки конверт.

— Я уж не знаю, что тут. Пришло вчера. Я его не вскрывала.

Джимми глядел на конверт с выведенным на нем синими чернилами адресом Карлы и его именем. Кто бы это мог написать ему письмо? Перевернул его в надежде отыскать обратный адрес, какую-то ниточку к разгадке, но — ничего.

— Может, вернешься и вскроешь письмо? — спросила Карла, глядя на него с надеждой.

— Нет, не сейчас.

Почему-то это письмо вызвало у него неприятное ощущение в животе, даже тошнота подступила. Джимми не знал, захочет ли он вообще вскрывать письмо. По крайней мере, не здесь, не в присутствии матери.

Он хотел остаться один, когда будет его читать.

— Думаю, я прочту его попозже. — Он сложил конверт вдвое и сунул его в карман куртки. — Скоро увидимся, — сказал он бодро.

— Ладно.

Джимми пошел к выходу.

Когда он снова оказался в «Чикен Армз», то обнаружил, что их комната пуста. Ему стало здорово не по себе: Рэнди исчез — позавчера вечером. Джимми думал, что визит к матери отвлечет его от мыслей о Рэнди. Он всю ночь пролежал без сна, прислушиваясь, не скрипнет ли дверь, не раздадутся ли шаги на пороге. Он снова и снова мысленно проигрывал воображаемую сцену возвращения Рэнди. Как он скажет, что убил этого типа, что теперь они уже вне опасности и вообще все будет в порядке.

Но ночь прошла, а Рэнди не появлялся.

Джимми говорил себе, что Рэнди чего-то не успел, потерял счет времени, что у него какое-то деловое свидание, на котором он должен побывать, прежде чем вернется домой.

Поэтому он, собственно, и пошел навестить Карлу, надеясь, что в его отсутствие Рэнди как раз и появится. И так ярко представил себе: он открывает дверь в «Чикен Армз», а Рэнди сидит на полу, завернувшись в одеяло, и улыбается ему.

Но комната была пуста и так холодна, что дыхание у Джимми белым облачком вырывалось изо рта.

Джимми вспоминал время, когда в этом маленьком гнездышке постоянно кто-нибудь жил. Теперь, когда отсюда исчезли Уор Зон, Крошка Ти и Рэнди, почти не оставалось надежд, что тут вообще кто-то появится.

А где же Мирэнда?

Один Бог знал это. Джимми выглянул из окна и долго смотрел на низкое хмурое небо. Да, один Бог знает, где они все.

Он сел на подушку, привалившись спиной к стене и подтянув колени к животу. Какое-то время он сидел ни о чем не думая и прислушиваясь к шумам снаружи: транспорту на улице, реву клаксонов и сирен, к шуршанию мышей за переборкой, к скрипу половиц в доме — подрагивая на ветру, дом оседал под собственной тяжестью. Джимми вспоминал, как в последний раз разговаривал с Рэнди, пытаясь припомнить имя того типа, к которому он собирался.

Все утро хотел вспомнить его. Знай он это проклятое имя, мог бы обратиться в полицию или сделать еще что-нибудь.

Но имя не всплывало в памяти — и все тут. Что-то на букву Д, кажется. Он сотни раз прокручивал их разговор, мысленно просматривая каждую сцену, как кадры фильма, надеясь, что нужная часть разговора вдруг всплывет.

Сунув руку в карман, Джимми нащупал сложенный конверт. Конверт был там. Никуда не делся. По какой-то непонятной причине ему ужасно не хотелось его вскрывать.

Я за всю свою жизнь не получил ни одного письма. Кто бы мог мне написать сейчас?

Он вытащил конверт и снова взглянул на адрес и свое имя на нем, с обратным наклоном, острыми углами и глубокими выемками между буквами. Джимми пожал плечами и вскрыл его.

Из конверта выпал локон рыжих волос, вслед за ним прядь спутанных черных, а за ними прядь прямых темно-рыжих волос. И наконец из конверта появился еще один локон кудрявых черных волос.

Сердце Джимми застучало. Эти локоны могли принадлежать Крошке Ти, Уор Зону и Рэнди. Еще один — неизвестно кому. У Джимми моментально пересохло в горле. Господи, хотя бы глоток воды. Но в этой долбаной дыре, которую он называл своим домом, не было даже водопровода.

— Не хочу читать это письмо.

Он сказал это громко, и слова отозвались эхом. Он представил, что рвет письмо на части и обрывки выбрасывает из окна, и они летят вниз, как хлопья снега.

И все-таки он посмотрел вниз на синие каракули, бежавшие по желтому официальному бланку.

«Милый мальчик-шлюха!» — начиналось письмо. Джимми закрыл глаза. Он знал, от кого оно. Ему хотелось обратно вернуться в ту ночь, когда ему так нужны были деньги, — он хотел уйти прочь, отвернуться от машины, которая приближалась к нему.

Твою мать! — подумал Джимми. Что сделано, то сделано.

Он порылся в карманах в поисках сигареты и извлек чудом сохранившийся окурок. Закрыл глаза, наполняя легкие дымом.

Я знал, что дело нечисто. Я знал это, думал Джимми.

Он вытянул вперед руку с письмом и смотрел на него, как на что-то чужеродное, к нему не относящееся. Да, этот тип знал, где его найти. Неважно, что говорилось в письме. Важно, что этот тип смог добраться до него. Запросто взять и прийти к его матери. Но письмо надо дочитать. Надо узнать, чего хочет этот ублюдок, какие у него планы. Может быть, он настолько глуп, что подписался собственным именем.

«Милый мальчик-шлюха!

Найти тебя было плевым делом. Ты ведь сосал почти каждый член в Чикаго, разве нет, маленький бродяжка? Люди тебя знают, Джимми, знают даже твою фамилию и где живет эта маленькая шлюшка, твоя мать. Все, что мне потребовалось сделать, — это задать пару вопросов, и вот он, твой адрес, — у меня.

Теперь они все у меня: маленький рыжий хреносос, который называет себя Крошка Ти; ниггер без роду и племени, потаскушка, изъеденная болезнью, с этим деревенским выговором. Мне осталось совсем немного добавить к своей коллекции, и тогда вы все будете в сборе.

Помнишь, сынок, Священная Книга говорит: Поступайте с другими так, как вы хотели бы, чтобы поступали с вами».

Я понимаю это так, что если возьму на себя заботу о тебе и твоих маленьких друзьях, так как ты заботишься об остальном мире, то смогу стать твоим исцелением. Значит, ты понимаешь, что это я делаю для тебя.

Давай будем называть твоих маленьких друзей, Джимми, моими любимыми зверьками. А зверьков ведь надо держать в неволе, верно? Ведь мы оба не хотим, чтобы наши дорогие зверюшки сбежали, ведь не хотим? Поэтому я держу их в подвале в ящиках. В темноте, Джимми, с крысами и тараканами. И с пауками. И с плесенью. Но твои друзья не просто в ящиках, они еще и связаны. Я принимаю все меры предосторожности. Ты помнишь, как чувствует себя мальчик, когда он связан? Помнишь, Джимми, каким беспомощным себя чувствуешь? Твой маленький негритянский дружок совсем уже съехал с катушек... и даже представления не имеет, что его ждет. Он намного слабее, чем я представлял, слабак даже для таких отбросов, как вы, ребятишки...»

Джимми вздрогнул, вспомнив, как Уор Зон рассказывал о том, как мучил его отец, запирая в чулане и пугая крысами, которые придут с ним расправиться. Ничего не могло быть ужаснее для Уор Зона, чем быть запертым в таком ящике, запертым в темноте, где он не мог даже двигаться.

О Боже, я должен ему помочь. Должен. Любой ценой.

Джимми продолжал читать:

«Но довольно об этом. Я пишу, чтобы ты знал о своем будущем. Потому что если я не поймаю тебя (а я тебя поймаю, маленький мальчик-шлюха, тебе негде спрятаться), ты будешь иметь удовольствие получить известие о смерти всех твоих друзей. Именно ты виновник их смерти! Каждый из них вкусит от того удовольствия, которым мы насладились в ту ночь. Помнишь? Каждый узнает, как приятно, когда твои инициалы будут вырезаны у тебя на груди славной острой бритвой. Каждый из них узнает вкус собственного дерьма... поданного на серебряном блюде! Каждый узнает, как приятно, когда касаются зажженной сигаретой глазного яблока. О, они все узнают, что это за особая божественная боль! Почувствуют, как все мыслимые и немыслимые предметы заботливо и любовно вставляют во все мыслимые и немыслимые отверстия. Они все испытают ужас, когда увидят, как отрубают им руки. Потому что, видишь ли, Джимми, единственный путь к спасению лежит через искупление.

И иногда кто-то должен заставить нас принести искупительную жертву.

Когда наконец я оболью бензином их искромсанные тела и подожгу их, они будут благодарны за то очищение, которое принесет им огонь.

Благодарны за дарованную смерть.

Очищение. Это важная мысль, самая важная из всех, мой ягненочек. Запомни это. Я-то помню. Это единственное, что оправдывает кашу, которую ты заварил.

И я надеюсь, что ты не захочешь пропустить это, мальчик-шлюха. Скоро увидимся.

Запомни: тебе нигде от меня не скрыться. Запомни: если ты пойдешь с этим в полицию, это только ускорит смерть и муки тех, кого ты любишь.

Твой Поклонник».

Джимми отложил письмо и закрыл глаза.

— Боже, что за ублюдство я совершил?! Что мне теперь сделать, чтобы помочь им?

Он посмотрел на свои пальцы — сигарета сгорела до самого фильтра. Ему показалось, что вот сейчас его вырвет, выворотит наизнанку.