"Литературный текст: проблемы и методы исследования. 7. Анализ одного произведения: «Москва-Петушки» Вен. Ерофеева (Сборник научных трудов)" - читать интересную книгу автора

ПУБЛИКАЦИИ

И. Я. Авдиев. Записная книжка Венедикта Ерофеева 1974: «Лаборант по борьбе с окрылённым кровососущим гнусом» Москва

«Увы, всё длится странствие житейское, в разладе с целым миром и с самим собой», — мог посетовать Венедикт Ерофеев вместе с автором строк святителем Григорием Назианзиным в переводе всегда любезного его сердцу Сергея Аверинцева.

Записная книжка 1974 года включает «записки писателя» и его дневник — «изо дня в день». Венедикт оставил с начала блокнота три четверти чистых листочков для заметок и записью от 1 марта открыл дневник, который вёл до 13 июля. Метеорологические наблюдения над температурой воздуха датированы от 15 мая до 23 июля. Значит и «записки писателя», составляющие основное содержание блокнота, были сделаны с 1 марта до 23 июля.

В «Трудовой книжке» после знаменитой работы, описанной в поэме «Москва–Петушки» как закапывание и откапывание кабеля связи, появляется новая запись: «Всесоюзный научно-исследовательский институт дезинфекции и стерилизации Минздрава СССР. Начальник Голодностепского отряда ВНИИДиС по борьбе с гнусом». Экспедиции разного назначения в шестидесятые-восьмидесятые годы были традиционным прибежищем и убежищем «бичей» (бич — «бывший интеллигентный человек»), культурной разновидностью, которая, потеряв идеолого-романтический оттенок, выродилась в «бомжей» (бомж — казённая аббревиатура «человек без определённого места жительства») девяностых годов.

Венедикт Ерофеев продолжает жить вне гражданства и священных обязанностей «социалистической Родине», у него нет паспорта, прописки, он не является, а значит скрывается, «уклоняется» от службы в армии. По законам страны он мог бы получить немалый лагерный срок. За меньшие провинности Иосиф Бродский получил два срока. Нарастает поток высылаемых из страны. Вот-вот произойдет исторический обмен «нашего» Владимира Буковского на ихнего коммунистического Корвалана, оказывается наши «отщепенцы» могут быть приравнены по обменной стоимости к коммунистическим святым. Вот-вот отправится на Запад Эрнст Неизвестный, соорудивший памятник Хрущеву.

Экспедиция в Голодную степь — новая форма жизни Венедикта Ерофеева. Оказывается можно целомудренно уходить от нежеланных встреч с органами власти еще и таким образом. Природу Венедикт любил с детства, с удовольствием передвигался по параллелям. (И не любил меридианы!). За этой первой экспедицией будет вторая, в 1976 году — геологическая, на родной Кольский полуостров!

Болшево приютило его на зиму, но весна, как всегда, томит его перёлетную душу. Венедикт кружит по Москве: он везде принят и обласкан. Кто знает, как опустошают такие мытарства?! Байрон и тот признавался: «появляюсь на людях только, чтобы нагулять аппетит к одиночеству», а какого было Венедикту в принудительной роли всемирно известного Венички. Он переводит дух у меня в Старо-Толмачёвском переулке, у старых друзей Гудковых на Соколе, у дорогого Мура — Владимира Муравьёва. Попадая к «первенцу», Вадиму Тихонову, на Пятницкую, Венедикт тут же бывает «продан»: Тихонов звонит Владиславу Льну и тот устраивает банкет с новыми знакомствами. «Скучно тебе было… Веничка, захотел ты суеты, — вот и получай свою суету…» («Москва–Петушки», гл. «Москва. Площадь Курского вокзала»).

И вот запись: «подведение черты под „болшевский период“ — заканчивается крахом 24 марта и сомнительной среднеазиатской перспективой». 24 марта — день рождения «Ю. Р.» — Юлии Руновой. Как много значила в жизни Венедикта эта женщина, можно судить уже по тому, что кровавую буква «Ю», всплывающую в финале поэмы в глазах Венички, никто из друзей иначе и не понимал, как воспоминание о Юлии Руновой. Вот кусочек из юношеского дневника 1959 года, рассказывающий о предчувствиях, зародившихся в Орехово-Зуевском педагогическом институте:

Пока всё в духе Венедикта: вожак факультетского комсомола потупляет глаза и подклеивает старенькие листы Евангелия. Семь лет спустя она выстрелит в него из охотничьего ружья в упор, и только «первенец» Тихонов спасёт друга, успеет подбить ствол вверх. Спустя пятнадцать лет роковая любовь заставляет сделать запись: «Зимакову покину легко. Всё дело в Р.». (7 апреля). В дневнике 1974 года — охлаждение к Петушинской стороне, к Караваевским перипетиям, к жене Валентине Зимаковой, «пухлый младенец» поэмы — сын Венедикт не поминается. Венедикт записывает: «Зимачиха. Её взгляды на вещи за истекшие два года несколько осунулись, стали поджарыми». Но и в экспедиции он сомневается: «Где, по возвращении, я найду Пенелопу или Клетемнестру? Что будет моей Итакой, а что Спартой и Микенами?». Не знаю как Пенелопой, а вот Клетемнестрой могла оказаться и Зимакова, и Рунова. Румяная пышная красавица-комсомолка Юлия Рунова пятнадцать лет до и почти пятнадцать после требовала от Венедикта только одного и он записывает это требование: «Она отказывается от сочетания с ним, пока тот не изживёт свои идейные заблуждения». Представьте себе роман Ильича в юбке и «в какой-то белой штуке с хохлацким вышитым воротничком» и Фанни Каплан в затрапезных брючишках и с рюкзаком пустых посудин. Венедикт точно рисует характер этих почти тридцатилетних отношений в трёх строках дневника 1974, на временном экваторе: «Ю. Р. в письме 14/VI: „а причудливая форма полувраждебности — полуфлирта, декларативные шашни, единоборство ублюдочных амбиций, противостояние двух придурков“». Комплекс Иродиады: пляска с отрубленной головой. Нет, скорее комплекс Клеопатры — быть прекрасной всю ночь, а на утро без жалости казнить… А тут ещё похмелье!

Венедикт объезжает свои владения в Москве, в Петушках, во Владимире, осматривает строй своих диадохов и адептов — это он делал по крайней раз в год, как инспекционную поездку, чаще всего весной, на Пасху — проверить степень «поджарости» взглядов. И часто поникал — отступников и просто предателей было много.

Как повелось ещё со второй половины шестидесятых на Страстной неделе Венедикт приезжал во Владимир и к Пасхе собиралась вся «секта» — как называли её в официальных органах — венедиктинцев. Хорошо было нежиться у Успенского собора под весенним солнышком, глядя на безбрежное половодье Клязьмы и переживая радость, что зимняя бездомность позади, позади тусклое тепло временных кочегарок, а впереди профессионально сданные экзамены в новые институты и разложение новых идеологически неокрепших партийно-комсомольских коллективов богословско-декадентским угаром. Поэма «Москва–Петушки» была своего рода программой «секты», фратрии, братства венедиктинцев. «Умрём под собором!».

Но в семидесятых все устали: у каждого было по три-четыре института, только столетие Ленина спасло многих персонажей поэмы от лагерного срока после событий в Чехословакии (следствие велось два года, до самого юбилея, и решили посадить только четверых вместо двадцати одного, чтобы не портить торжества). Венедикт и в поэме утверждал, что «революции совершаются в сердцах, а не на стогнах», и в дневнике, как кредо вне времени, записывает: «Уважение ко всякой необитаемости, ко всякому бездействию, лишенности всего, кроме форм протяженности. Представ перед Господом… не в чем будет себя упрекнуть, а действуя, есть риск несколько раз сплоховать». Это отношение Венедикта к диссидентской деятельности, ответ Петру Якиру, Ирине Белогородской, Вадиму Делоне…

«За всю жизнь увидеть только одного счастливого человека: Пашку Радзиевского». У Пашки Радзиевского в переулке близ Колхозной площади читал свои рассказы друг хозяина робкий писатель-сатанист Мамлеев. После чтения каждого рассказа он искательно заглядывал Венедикту в глаза, но тот неумолимо бухал: «Говно». Мы с Венедиктом пили вина, ели снеди и хозяева явно рассчитывали на обоюдную приятность. После третьей рассказа я не выдержал и закричал с чувством благодарности за утолённый многодневный голод: «Веня! Да гений! Гений же!» Я схватил писателя в охапку и стал его подбрасывать. Венедикт расхохотался. Я неделю после этого чувствовал метафизическую осквернённость, отягчённую самыми пошлыми галлюцинациями наяву, а Веня сочувственно смеялся: «Я всерьёз предупреждал: говно — вымажешься». Пашка Радзиевский скоро взблеял козлом, взял у Венедикта доверенность на парижские гонорары за поэму и растворился вместе со своим Мамлеевым в европах. Всем, кто уезжал на Запад и просил «доверенность», Венедикт подписывал без условий, махнув рукой, будто отсылая всех в небытие.

Круг действующих лиц дневника: старые друзья — Владимир Муравьёв, Николай Котрелёв, Лев Кобяков, супруги Гудковы — Юрий и Валентина, Василий Моксяков, Валерий Бармичев, Ольга Седакова и рядом с ней художники Саша Лазаревич и Саша Карнаухов с женой Викой, Виктор Сукач; дружище Венедикта с орехово-зуевских времён и доверенное лицо в отношениях с Юлией Руновой Валентина Еселева; недавние знакомые — художники Борис Козлов и Олег Целков, Майя Луговская, поэты Величанский, Агапкин и Лён; профессинальная патриотка из журнала «Вече», опубликовавшего эссе «Василий Розанов», Светлана Мельникова; чета Архиповых, дававшая приют Венедикту в подмосковном поселке Ильинское по Казанской дороге; новый экспедиционный друг, которому Венедикт всегда радовался — «Эжен» Слугин; владимирская свита верных венедиктинцев — чета Масловых — Валерий и Валентина, Андрей Петяев, Людмила Чернышёва, Авенир Авдошин, поэт Вячеслав Улитин с женой Валентиной, сердечный философ Алексей Сидоров с женой Татьяной, Михаил Арацев, Владислав Цедринский — эти лица угадываются в лицах и судьбах персонажей поэмы «Москва–Петушки».

Например: «Боря С.» — из поэмы продолжает жить в дневниковых записях. «Боре Сор[окину], без слов, но от души: В мире есть гад, этот гад ненормален, Боря прозванье ему»; «профессия Бори — занят спекулятивной дедукцией и волюнтаризмом»; «Если б я строчил на них донос lt;наверное, на владимирских венедиктинцев — И. А.gt;, я бы напротив Бори — под фамилией написал бы Nota bene и Sic!». Персонаж живет, Веничка о нём заботится.

Пили тогда недавно появившуюся разновидность «бормотухи» — «Солнцедар»: 18 градусов, если пролить на пол, то кроваво-синее пятно было неистребимее, чем все подобные пятна готических романов. В утренних очередях за этим пойлом говорили, что привозят его из Алжира — захватывают немытые от нефти танкеры на обратном пути с Кубы — и уже в России крепят денатуратом. Только что возникла эпоха настойки «Стрелецкой». Во Владимире была душевная встреча с художником — автором знаменитой этикетки со стрельцом.

С дороги Венедикт прислал мне короткое письмо:

И приписка уже на конверте:

Штамп на конверте с датой «13–5-[19]74».

Вернувшись из «дальних югов» Венедикт со смаком бархатно рокотал: «Янгиер… Зафаробад…».

Конечно, все экспедиционные дхарматики, буддисты и безликие оккультисты, выкислявшие себя щелочивые клизматики, скоро ему опостылили. Усмешка над гибридом Бори Сорокина и зафаробадским инсектофилом: «он рассматривал христианскую идею как очистное сооружение».

Вернувшись в Москву, где «все говорят: Кремль. Кремль…», Венедикт вспоминает Николая Заболотского:

^* * *

Записная книжка Вен. Ерофеева публикуется в сокращении, полный текст будет опубликован в журнале «Комментарии». Мы благодарим главного редактора журнала Александра Давыдова за любезное разрешение опубликовать этот текст.