"Операция "Ривьера"" - читать интересную книгу автора (Барышев М.)

ГЛАВА 2 Особое задание

Нэп. Тысячи дельцов, вынырнувших из темных углов, покупали и продавали. Меняли подковы на ветчину, ветчину на керосин, коверкот на воблу и соль на дрова. В Охотном ряду на витринах красовались балыки и бочонки с черной икрой, висели гроздья колбас и розовые, с аппетитными срезами окорока. Булочники выставляли на прилавки лотки с калачами, сайками и кренделями, вывешивали связки баранок и бубликов. В бывшем «Мюр и Мерилиз» жадные глаза обшаривали витрины, где зазывно мерцали на темном бархате браслеты и кольца, серьги и колье. На Сретенке, на Страстном бульваре, на Арбате распахивались по вечерам двери ресторанов. «Ампир», «Гротеск», «Эрмитаж» наперебой приглашали клиентов.

Вывески и объявления зазывали со всех сторон. Артели, паевые товарищества, общества с ограниченной и солидарной ответственностью предлагали, обещали, гарантировали, завлекали и льстили. Брали в аренду и отдавали в аренду, объявляли торги и извещали о дивидендах.

Деньги считали на миллионы, миллиарды и триллионы.

Рабоче-крестьянское государство, получив в наследство разруху империалистической и гражданской войн, медленно и трудно начинало залечивать раны.

Из-за недостатка топлива на десятках железнодорожных линий было остановлено движение. Тысячи вагонов с продовольствием, из них почти половина с хлебом, застряли в пути. В Москве и Петрограде закрылись сотни предприятий. На биржах труда выстраивались огромные очереди.

В столовых давали жиденький пайковый суп из пшенки, воблу, морковный чай и ломтики остистого хлеба.

Тысячи мешочников безликим табором расположились на Каланчевке. Беспризорные спали в подвалах и на чердаках, клянчили «кусочки» и валялись в сыпняке.

Лензолото доводило до сведения организаций и отдельных граждан, что они могут взять в аренду прииски. Трест спас-клепиковских фабрик предлагал вату и отбельные товары.

«Пей вино удельного ведомства, этим ты укрепляешь хозяйство республики», — призывали аршинные плакаты.

Московский союз потребительских обществ извещал, что открыто сорок магазинов. «Колониально-гастрономические товары, деликатесы, заграничные сигары… Четырнадцать магазинов работают до двенадцати часов ночи… Членам первичных кооперативов предоставляется скидка…»


День был тускл и сумрачен. Неожиданно захолодало, и с неба посыпал колючий снег. Ветер подхватывал его, свивал в белесые вихри и дымными хвостами тащил по обледенелым булыжникам.

От Кузнецкого моста к Сретенке тащились унылые вереницы людей.

«На Сухаревку», — невесело подумал Вячеслав Рудольфович о великом московском торжище, где с утра до вечера гомонил и переливался водоворот людей. Где торговались до хрипоты, до остервенения, воровали, снимали последнюю рубаху, закладывали душу, говорили правду и несли околесицу. Где за несколько фунтов муки, за пуд картошки, за шматок сала отдавали последнюю юбку.

Вячеслав Рудольфович отошел от окна. Менжинского ждали заботы потруднее, чем Сухаревка. Потерпев поражение в военной схватке, наголову разбитая в боях гражданской войны, контрреволюция не собиралась складывать оружие. Она переходила к иным формам борьбы — к террору и диверсиям, шпионажу и бандитским налетам из-за границы.

Сил у неё оставалось ещё немало. По многим странам Европы раскинул сеть РОВС — «Российский общевоинский союз», сколоченный генералом Кутеповым из беглых офицеров, обманутых солдат и казаков, георгиевских кавалеров, конногвардейцев и скороспелых поручиков. У союза было под ружьем больше сотни тысяч солдат. Офицерская школа, юнкерское училище, собственная военная полиция и суд. Рыскал Савинков, сколачивая ячейки «Народного союза защиты родины и свободы». То там, то здесь давали о себе знать беглые кадеты, барон Врангель, басмачи и петлюровцы. Против Советской власти объединялись бывшие российские промышленники, царские послы, великие князья, анархисты, беки, попы, националисты и монархисты.

Не хватало пальцев на руках, чтобы пересчитать вражьи гнезда, где грозили, проклинали и готовили тайные удары.


…Вячеслав Рудольфович закурил папиросу, пытаясь хоть на минуту снять крепкой затяжкой усталость от многочасовой работы.

Среди разложенных на столе бумаг бросился в глаза листок с типографским текстом. Строки были напечатаны с ятями и твердыми знаками, о которых постепенно стали уже забывать.

«…объявляю всему народу Русскому…»

Партию манифестов новоявленного императора пытались тайно провезти из Ревеля, но груз был обнаружен при таможенном досмотре. Это уже не первый сигнал, свидетельствующий об активизации кирилловцев. Ещё одна забота чекистам…

— Кулагин по вашему вызову, Вячеслав Рудольфович.

Менжинский потушил папиросу и медленно выпрямился, одолевая тупую боль в позвоночнике — последствие автомобильной аварии давних, еще эмигрантских лет. Казалось, тогда легко отделался на шоссе под Лионом. А в последние годы авария стала всё чаще и чаще напоминать о себе тягучей болью.

Кулагин был невысокого роста, светловолосый. Он производил впечатление человека собранного, спокойного и аккуратного. Темная косоворотка была застегнута на все пуговицы. В черных глазах на круглом, простоватом на первый взгляд лице угадывалось естественное человеческое любопытство.

— Прошу покорнейше садиться, товарищ Кулагин. И давайте, наконец, лично познакомимся. По документам и вашим рапортам я именно таким вас себе и представлял. Но на Востоке мудро говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать…

Инженер Кулагин согласно кивнул. О Вячеславе Рудольфовиче он слышал много, но встретиться с ним довелось впервые, хотя общая работа связывала их ещё с девятнадцатого года. Тогда Менжинский руководил операцией по разоблачению контрреволюционного заговора «Национального центра», а чекист Кулагин в Вологодской ЧК ловил колчаковских эмиссаров, переправлявших из-за Урала деньги московским контрреволюционерам.

Затем Кулагин возглавлял в губернской ЧК отдел ББ (борьба с бандитизмом). Два года назад в очередной операции получил две пули в грудь от вожака лесной банды Аверьянова и полгода провалялся в госпитале. Врачебная комиссия в связи с тяжелым ранением признала его ограниченно годным к военной службе. Из Вологды Кулагин переехал в Иваново, стал работать механиком на ткацкой фабрике, подлечился, обзавелся семьей.

— Хорошо вы тогда нам помогли вскрыть связи «Национального центра» с колчаковцами, товарищ Кулагин, — мягким грудным голосом продолжил Вячеслав Рудольфович и привычным жестом откинул со лба густую прядь волос. Рука была тонкая, с длинными пальцами. Такие руки бывают у скульпторов или музыкантов. Сквозь стекла пенсне смотрели внимательные и усталые глаза. Крахмальная сорочка с высоким воротником и темно-синий шевиотовый костюм не вязались в представлении Кулагина с привычными ему по прошлой работе в чека гимнастерками, шинелями и кожаными куртками.

Искренне удивило Кулагина и то, что начальник секретно-оперативного управления помнил давний и не очень крупный эпизод по ликвидации колчаковских эмиссаров.

— Не догадываетесь, для какой надобности мы вытащили вас из Иванова?

— Понимаю, что не пироги кушать, товарищ Менжинский.

— Да, о пирогах нам ещё рано думать… Вот полюбопытствуйте… Манифест «императора Кирилла Первого». Мы считаем, что с династией Романовых покончено бесповоротно, а в городе Ницце объявляется «самодержец и государь Всея Руси»…

Кулагин внимательно читал манифест, а Вячеслав Рудольфович из-под густых бровей следил за выражением лица инженера и решал вопрос, подойдет ли бывший вологодский чекист для ответственного задания, ради которого он срочно вызван в Москву.

Профессиональный революционер Менжинский, член партии большевиков с 1902 года, образованный юрист, бывший подпольщик и эмигрант, первый нарком финансов Советской Республики, генеральный консул в Берлине во время недолгого Брестского мира, человек, владевший добрым десятком языков, отлично знающий литературу и искусство, по приказу партии стал в трудном девятнадцатом году одним из руководителей ВЧК и с тех пор находился на переднем крае труднейшей работы, требующей предельного напряжения сил, ума, таланта и воли. И немыслимо тонкого, почти интуитивного умения разбираться в людях, ощущать за малым фактом большие события, а порой видеть в громком и внешне эффектном — пустоту и никчемность.

В новых условиях чекисты активно перестраивали методы борьбы с контрреволюцией. Важно и нужно было обезвреживать террористов, шпионов и диверсантов, проникающих на советскую землю, перехватывать контрреволюционную литературу, вычищать из всех углов прятавшуюся вражескую нечисть. Но ещё важнее была работа по обезвреживанию эмигрантских группировок, выявлению их планов и своевременной парализации контрреволюционных действий. Нужно было вырывать из-под вражеского влияния тысячи обманутых людей, которые в суматохе революции и гражданской войны оказались вдали от родины и народа. Тех людей, которые теперь раскаивались в собственных ошибках и метались из края в край по эмигрантскому морю, трудно решая, к какому берегу пристать. Или просто плыли по воле мутных волн, ничему уже не веря и ни на что не надеясь.

— До академика Павлова новоявленный император добрался. И ему манифест прислал… Вот этот. «…Верьте в царя Кирилла, он скоро будет в Петрограде… Будьте готовы встретить законного царя русского народа…» А это письмо Павлова нам: «Я уже привык без царя… Пусть Кирилл больше мне не пишет…»

— Правильно академик отвечает. Неужели они думают такой писаниной уничтожить Советскую власть?

— Не так все просто. Хотя известная мудрость утверждает, что доводы и аргументы не нужны, если есть достаточное количество винтовок, тем не менее любому движению нужен флаг. «Император Кирилл» как раз и рассчитывает стать флагом контрреволюционного эмигрантского движения. Фигура он для этого подходящая: великий князь, двоюродный брат Николая Второго, формальный преемник царствующей династии… Под таким флагом могут объединиться те, кто с винтовками. А это уже будет много опаснее «императорских» манифестов. Сказав «а», Кирилл Владимирович должен сказать и «б». Логика развития неумолима.

— Вот ещё одно любопытное сообщение, Василий Степанович, — продолжал Менжинский, пододвигая Кулагину эмигрантскую газету. — Заседание Российского торгово-промышленного союза. Там собрались деловые люди — по пустякам заседать не будут. И очень бы хотелось знать, какие вопросы обсуждали господа беглые капиталисты.

— Как же узнаешь, Вячеслав Рудольфович? Они же не на Неглинной заседают, а в Париже… Вот написано — Плас Пале Бурбон.

— В Париж тоже ведут дороги, Василий Степанович… Сидя в Москве, конечно, ничего не узнаешь. Сейчас мы должны идти во вражье логово. Там уже работают наши люди, но для выполнения новых задач их мало. В нынешней же обстановке это становится одним из главных направлений чекистской работы.

— Выходит, во Францию ехать? — удивленно спросил Кулагин. — Ну и ну! Вот уж не гадалось и не думалось… Сидел себе в Иванове, работал. В прядильном цехе двадцать три станка в ход пустили. Второй паровой котел через месяц восстановим. Наряд на два дизеля выхлопотали. Свой пар будет, своя электроэнергия. Мне теперь вместо нагана гаечный ключ сподручнее стал, а тут в такую даль отправляться…

Вячеслав Рудольфович улыбнулся. Он внутренне был доволен, что Кулагин, догадавшись о существе предстоящего задания, говорил об этом без уверток и боязни.

— На вашей кандидатуре, Василий Степанович, остановились не случайно, — подтвердил Менжинский и осторожно шевельнулся на стуле, успокаивая наплывавшую боль. Боль в спине он научился одолевать. Вот если опять случится приступ астмы…

— Вы работали в чека и работали неплохо. Кончили институт.

— Не кончил, Вячеслав Рудольфович. Выперли с третьего курса за участие в студенческом кружке. Мечтаю дотянуть недостающие семестры и защитить диплом. Да вот время…

— Обязательно дотянете и обязательно защитите. Я надеюсь, что скоро нам инженеры понадобятся больше, чем чекисты… Я ведь тоже иной раз мечтаю о журналистской работе. И литературой не отказался бы заняться… Итак, до революции вы работали три года во французской фирме в Ревеле…

— «Вало и сын», продажа ткацкого оборудования. Знаете, у меня коммерция неплохо получалась… Сколько лет прошло!

— Французским владеете свободно… Последнее время к нашему учреждению не имели никакого отношения. Видите, как всё ладно складывается. Но если у вас есть возражения, милости прошу откровенно их высказать.

— Возражения всегда можно найти, Вячеслав Рудольфович. Только я ведь коммунист. Прежде чем меня сюда пригласить, вы сами мои возражения разобрали по всем статьям… Понимаю, что дело нужное. От заданий никогда не отказывался и личное поверх партийного не имею привычки выставлять. Надо ехать — поеду.

Ответ понравился Вячеславу Рудольфовичу. Ему нравились люди, которые относились к заданиям как к трудной, но необходимой работе. Суетливых Менжинский не любил. Не уважал и тех, кто начинал говорить расхожими лозунгами и уверять, что готов немедленно отдать жизнь делу революции.

На чекистской работе важнее выполнить задание, чем по-глупому отдать жизнь и провалить дело.

— Работать, Василий Степанович, придется в своеобразных условиях. За советом в партячейку не побежишь, — задумчиво продолжил Менжинский. — Есть сигналы, что Торгпром и Кирилловны начали поиски людей, умеющих хорошо стрелять. Сейчас, когда Рапалльским договором пробита брешь в дипломатической блокаде, мы ведем настойчивую работу, чтобы заставить Европу признать наше государство не только де-факто, но и де-юре. Заставить буржуев подтвердить подписями на дипломатических документах нашу идеологическую и политическую победу. В недалеком будущем предполагается поездка нашего наркома по иностранным делам во Францию. А в Париже — Кутепов и николаевцы, в Ницце — «император» Кирилл… Мы обязаны обеспечить безопасность Чичерина, за которым наверняка начнут охотиться… Наши товарищи работают во Франции, но Ницца для нас пока «Терра инкогнита», как писали на старинных картах. Кто мог предполагать, что именно там объявится «императорский двор»? Как говорится, ждали с гор, а выплыло низом. Главное для вас — внедриться к кирилловцам, стать там чекистскими ушами и глазами, чтобы мы могли знать и вовремя нейтрализовать их враждебные замыслы…

— Ясно, Вячеслав Рудольфович. Постараюсь выполнить задание. Сделаю всё, что в моих силах.

— Чекист должен уметь при необходимости сделать больше, чем в его силах, — с улыбкой уточнил Менжинский.

— Время работает на нас.

— Да, время работает… Но на одно только время мы не имеем права надеяться. Хорошо, что начался процесс отхода от монархистских групп тех эмигрантов, которые ещё не потеряли до конца совесть. Но остаются самые оголтелые, способные на всё. Они понимают, что с каждым днем почва уходит из-под ног… Ко всему прочему есть основания полагать, что последнее время многие из них весьма подрастратились…

— В газетах пишут, что гвардейские офицеры работают официантами и таксистами…

— Эти меньше должны беспокоить. Раз пошли работать, значит, в какой-то мере взялись за ум. А вот те, кто нуждается в деньгах, но таксистом или официантом не хочет работать, много опаснее. Такие ради денег пойдут убивать, стрелять, поджигать… Это, Василий Степанович, естественное развитие событий. Обветшалые монархические лозунги уже никому не продашь. Для того чтобы получить фунты, доллары или франки, нужно сделать что-нибудь осязаемое. Либо давать шпионские сведения, либо диверсией или террористическим актом продемонстрировать свою «незаменимость». Они ведь тоже учитывают изменение обстановки… Сейчас я вам прочту некоторые избранные места из их переписки.

Менжинский достал из папки несколько машинописных листов.

— Послушайте, что они пишут: «Третий способ, вне которого, по моему глубокому убеждению, нет спасения, — это террор. Террор, направляемый из центра, но осуществляемый маленькими и независимыми группами или личностями против отдельных представителей власти. Цель террора всегда двоякая: первая менее существенна — устранение вредных личностей, вторая — самая важная — всколыхнуть болото, прекратить спячку, разрушить легенду о неуязвимости власти, бросить искру. Нет террора, значит, нет пафоса в движении, значит, жизнь с такой властью ещё не сделалась фактически невозможной, значит, движение преждевременно или мёртворожденно…»

Менжинский откашлялся.

— Дальше ещё откровеннее… «Я уверен, что крупный тер-акт произвел бы потрясающее впечатление и всколыхнул бы во всём мире надежду на близкое падение большевиков и вместе с тем деятельный интерес к русским делам. Но такого акта ещё нет, а поддержка Европы и Америки необходима уже на начальных стадиях борьбы. Я вижу только один путь приобрести её…» Очень откровенная программа действий.

— Кто же автор таких откровений?

— Сидней Рейли… Весьма знакомая нам персона. В тени за всем этим стоят разведки. Интеллидженс сервис, Сюрте женераль, Оффензива и другие покупатели, покровители и благодетели. За «информацию», за эффектный политический скандал или диверсию они хорошо заплатят.

— Понятно, Вячеслав Рудольфович…

— Всё понятно, товарищ Кулагин, когда сидишь здесь, на Лубянке, в кабинете. За границей у вас возникнет много непонятного, и подсказать там будет некому. Всё, большое и малое, придется решать самому… Берегите себя.

— Буду беречь, товарищ Менжинский. Задание обязан выполнить. У меня в Иванове жена остается с сыном. Колькой звать… Недавно второй годик пошел. Не имею желания оставлять их сиротами.

— Покорнейше о том прошу, Василий Степанович… Запомните, пожалуйста, что разведчик кончается тогда, когда он начинает палить из револьвера, орудовать кастетом в подъездах и удирать по крышам от полицейских. Главным нашим оружием должен быть ум. Где недостает ума, там недостает всего. Но наличие его тоже не служит абсолютной гарантией. Не многие умы гибнут от износа. Большинство их, к сожалению, порой просто ржавеет от неупотребления. Чекисты на такую роскошь не имеют права. Их ум, как боевое оружие главного калибра, всегда должен быть готов к действию.

— К выстрелу, Вячеслав Рудольфович.

— Позволю с таким уточнением не согласиться, Василий Степанович. Пальба — это типичное неумение разведчика. Нужна спокойная разработка оперативных вопросов, трезвый учет всех, больших и малых, обстоятельств, умение быстро ориентироваться в обстановке и знание врага… Боже сохрани считать своего противника дураком. Руководитель Торгпрома Густав Нобель отнюдь не умственно отсталый субъект.

— Лучше представлять врага умнее, чем он есть. А то можно допустить большую ошибку.

Менжинский с удовлетворением слушал спокойные слова человека, которому придется ходить по лезвию бритвы, которого каждую секунду будет подстерегать опасность, который даже перед смертью не будет иметь права назвать собственное имя.

— Однако, Василий Степанович, все это аспекты, так сказать, теоретические, а древние мудро говорили, что мастера вырабатывает практика… Фит фабрикандо фабер… Надо подготовить конкретный план операции. Наши товарищи вам в этом деле помогут и познакомят с нужными материалами и данными. Но думайте сами. Вам придется действовать, вам и неувязки расхлебывать… Полагаю, что для господ, с которыми придется иметь дело, следует сунуть подходящую приманку. Повесить этакий привлекательный клок сена, как буриданову ослу… Эмигранты ничего не забыли, но и ничему не научились. За знатное происхождение в парижском магазине ничего не купишь.

Вячеслав Рудольфович достал из папки несколько бумаг.

— Может быть, это подойдет. Взяты у господина, который пытался перейти финскую границу. Он хранил их под подкладкой пальто.

Кулагин взял поданные листки. Это были коносаменты, документы, удостоверяющие принятие груза к морской перевозке, выданные на предъявителя. По таким документам можно было получить отправленный груз в полную собственность.

— Интересно… Порт отправления Бизерта, порт назначения Архангельск. Странный маршрут…

— Странного ничего нет. Посмотрите на время отправки. Тогда в Архангельске сидел генерал Миллер, а ему помогала Антанта… Мы проверяли — груз до Архангельска не дошел. Наше наступление помешало. Возвратился он назад, погиб в море или застрял где-нибудь в европейском порту, мы не знаем. Без коносаментов груз никому не могли выдать.

— Предлагаете поехать в Европу на розыски груза?

— По-моему, версия подходящая и привлекательная в том плане, какой мы намечаем. «Дюк Ришелье» был загружен не боеприпасами, а военной амуницией. Ботинки и прочие вещи требуются и в мирное время.

— С владельцем коносаментов бы побеседовать.

— Увы. Тут нас опередил элементарный тиф. Установили только, что фамилия его Арбенов. Рядовой инженер одной оптовой фирмы, которая занималась во время войны поставками материалов для армии. Коносаменты попали в его руки случайно, и он решил на этой удаче заработать… При подготовке плана сугубое внимание обратите, пожалуйста, на детали и обыденные подробности. К сожалению, на таких мелочах ловятся чаще всего. А мы должны исключить возможность провала операции. Это трудно, но не невозможно. Главное достоинство чекиста такое же, как у маятника — не в быстроте хода, а в его точности. Вот эту точность проработки деталей необходимо обеспечить при подготовке плана операции… Вероятность провала? По статистике, люди много чаще гибнут в железнодорожных катастрофах, чем гибнут хорошо подготовленные разведчики.

— Не говоря уже о болезнях и прочих случайностях, Вячеслав Рудольфович, — впервые за всё время беседы улыбнулся «инженер Арбенов».

С таким паспортом через некоторое время сел в поезд, следующий на Гельсингфорс, невысокий светловолосый человек в скромном костюме-тройке и фетровой шляпе с широкой лентой.