"Том 18. Лорд Долиш и другие" - читать интересную книгу автора (Вудхауз Пэлем Грэнвил)

Веселящий газ

Перевод с английского А. Круглова

1

Едва я сел писать эту историю, как ко мне заскочил за содой один приятель-литератор, накануне слишком засидевшийся в пен-клубе, и мне пришло в голову показать ему начало, на случай, если я завалил первую лунку и всю партию. Дело в том, что, если не считать анекдотов в курилке «Трутней» про шотландцев, ирландцев и евреев — да и тогда я обычно умудрялся упустить всю соль, — вашему покорному слуге в жизни не приходилось рассказывать никаких историй. Между тем, все знатоки этого дела напирают на то, что удачное начало — ключ к успеху.

— Слушай, можно я тебе кое-что почитаю? — обратился я к приятелю.

— Ну, если это обязательно… — вздохнул он.

— Отлично. Понимаешь, мне хочется изложить на бумаге один довольно странный случай, который произошел со мной в прошлом году. Пока еще я не слишком продвинулся… в общем, начинается все с того, как я встретил мальчишку…

— Какого мальчишку?

— Которого я встретил, — пояснил я и приступил к чтению:

«Мальчик сидел в одном кресле, я сидел в другом. Левая щека у него распухла. Моя левая щека тоже распухла. Он перелистывал картинки в «Нэшнл джиографик», и я перелистывал. Короче, мы оба там сидели.

Он был чем-то обеспокоен, во всяком случае, мне показалось, что «Нэшнл джиографик» не поглощает его внимание полностью. То откладывал журнал, то снова брал в руки, то вдруг опять откладывал. Наконец в момент очередного откладывания его взгляд упал на меня.

— А где все остальные?..»

Тут мой приятель, прикрывший было со страдальческим видом глаза, вдруг встрепенулся. Он вел себя так, словно ему сунули под нос тухлую рыбу.

— Неужели такую чушь, — спросил он, — собираются напечатать?

— Частным образом. Это останется в семейных архивах для просвещения моих потомков.

— Бедняги. Насколько я могу судить, тут они никаких концов не найдут. Где, черт возьми, все это происходит?

— В Голливуде.

— Ну, так прямо и скажи! А то кресла какие-то… Что за кресла? Где они стоят?

— В приемной у дантиста, — объяснил я. — Мы там встретились с мальчиком.

— С каким мальчиком? Кто он такой?

— Потом оказалось, что это малыш Джо Кули, ребенок-кинозвезда, Кумир Американских Матерей.

— А ты кто?

— Как это, кто? — Вопрос меня слегка удивил, потому что мы учились в одной школе. — Ты же знаешь меня, старина, я Реджи Хавершот.

— Да я-то знаю, но ты должен представиться читателю, он же не ясновидящий!

— А нельзя сделать так, чтобы это выяснялось постепенно, по ходу повествования?

— Ну конечно, нет, — отрезал приятель. — Когда пишешь, первое правило — сразу изложить предельно ясно, кто, когда, где и почему. Так что советую начать сначала.


Он забрал соду и исчез.

Итак, возвращаясь назад и приступая к делу по всем правилам, должен сообщить вам, что меня зовут, как и упоминалось выше, Реджи Хавершот, или Реджинальд Джон Питер Свизин, третий граф Хавершот, если уж быть совсем точным. Для друзей я просто Реджи. Лет мне двадцать восемь с хвостиком, а во время тех событий, что я описываю, было, соответственно, двадцать семь с хвостиком. Рост шесть футов один дюйм, глаза карие, цвет волос ближе к морковному.

Заметьте, что, называя себя третьим графом Хавершотом, я не имею в виду, что был им всегда. Напротив, вышел я из самых низов и в жизни пробивался собственными силами. В течение долгих лет гнул спину в качестве самого обычного Р. Д. П. Свизина, нимало не сомневаясь, что только это имя и будет высечено на моем могильном камне, когда вопрос о могильных камнях приобретет актуальность. Что же касается моих шансов выйти в графы, то они поначалу едва ли поднимались выше одного к десяти. На поле с избытком хватало опытных игроков, каждый из которых мог дать мне сто очков вперед. Однако вы сами знаете, как это бывает. Дядюшки отказываются от жизненной борьбы, кузены складывают оружие, и так, мало-помалу, шаг за шагом, не успеваете вы толком разобраться, что происходит, как вдруг — вот оно.


Ну вот, собственно, и все о моей персоне, не знаю, что тут еще можно добавить. Входил в сборную Кембриджа по боксу… Короче, я один из многих, ничего особенного, так что лучше уж сразу перейду к тому, как оказался в Голливуде.

Однажды утром, когда я налегал на яичницу с беконом в своей лондонской резиденции, раздался телефонный звонок. Старый Гораций Плимсолл спрашивал, не могу ли я зайти к нему в контору по важному делу. Ну конечно, ответил я, разумеется! И тут же отправился в путь, причем с большим удовольствием.

Мне по душе старина Плимсолл. Он семейный поверенный, и в последнее время нам пришлось изрядно пообщаться по поводу вступления в права наследства и всего такого прочего. Ввалившись в контору, я, как обычно, едва разглядел его среди всевозможных исков и постановлений. Раздвинув бумажные горы, Плимсолл выбрался на поверхность и взглянул на меня поверх очков.

— Доброе утро, Реджинальд.

— Доброе утро.

Старик снял очки, протер их и вернул на нос.

— Реджинальд, — произнес он, снова устремляя на меня свой взгляд, — вы теперь — глава семьи.

— Знаю, — кивнул я. — Смех да и только. Мне подписать что-нибудь?

— Пока нет. Дело, ради которого я пригласил вас сегодня, носит, скорее, личный характер. Хочу напомнить, что в качестве главы семьи, Реджинальд, вы несете особую ответственность и, я уверен, не станете ею пренебрегать. На вас лежат определенные обязанности, которые должны быть исполнены, не взирая ни на что. Noblesse oblige.

— О! — Я поднял брови, ощутив некоторое беспокойство. Похоже, предстояло раскошелиться. — Плохие новости, да? Какая-нибудь боковая ветвь решила запустить руку в кассу?

— Позвольте мне начать с самого начала, — вздохнул Плимсолл, смахивая с рукава судебную повестку. — Я только что имел беседу с вашей тетушкой Кларой. Она серьезно обеспокоена.

— Ах, вот как?

— Крайне обеспокоена, — кивнул он. — По поводу вашего кузена Эгремонта.

Разумеется, я сочувственно поцокал языком, но не могу сказать, чтобы сильно удивился. С тех пор, как упомянутый молодой человек достиг совершеннолетия, он оставался предметом хронического беспокойства моей несчастной тетушки, снискав всеобщую известность в качестве самого одиозного гуляки в Вест-Энде. Сколько ни пытались окружающие убедить Эгремонта в бессмысленности попыток выпить все спиртное в Англии, он продолжал их предпринимать. Настоящее бульдожье упорство, старая добрая национальная черта, однако тетушку Клару это, ясное дело, не могло не волновать.

— Вы знакомы с его послужным списком? — продолжал поверенный.

Я задумчиво наморщил лоб.

— Ну… однажды после регаты я видел, как Эгремонт уговорил шестнадцать двойных виски за вечер, но побил ли он с тех пор свой рекорд, не знаю.

— В течение долгих лет его поведение было для леди Клары источником постоянной тревоги, а на этот раз…

— Стоп, не говорите, — поднял я руку, — дайте догадаться. Он украл шлем у постового?

— Нет, он…

— Бросил яйцо всмятку на электрический вентилятор? В ресторане это производит необыкновенный эффект.

— Нет, он…

— Неужели убил кого-нибудь? Ни за что не поверю.

— Нет. Он удрал в Голливуд.

— Удрал в Голливуд? — удивленно переспросил я.

— Вот именно, в Голливуд, — кивнул Плимсолл.

Я как мог, выразил свое непонимание сути проблемы. Старик продолжал:

— Некоторое время назад леди Клару обеспокоило состояние здоровья вашего кузена. Дрожь в руках, жалобы на пауков, бегающих по спине… Медики с Харли-стрит посоветовали отправить его в кругосветный круиз. Свежий воздух и перемена обстановки…

Слабое место этого плана бросалось в глаза.

— На пароходах есть буфеты, — заметил я.

— Бармены получили строжайшее указание не обслуживать Эгремонта.

— Ему это вряд ли понравилось.

— Не понравилось. Его письма домой, как и почти ежедневные телеграммы, были полны жалоб и выдержаны в неизменно раздражительном тоне. На обратном пути, во время стоянки в Лос-Анджелесе, Эгремонт покинул борт судна и отправился в Голливуд, где до сих пор и пребывает.

— Ну и ну! Пьет, небось, как лошадь?

— Прямых свидетельств мы, к сожалению, лишены, но, думаю, вполне можем предположить, что дело обстоит именно так. Однако это еще не самое худшее. В крайнее волнение леди Клару привело другое…

— Другое? — удивился я.

— Совершенно верно. Отдельные фразы из писем дают основание полагать, что Эгремонт возымел намерение вступить в брак.

— Вот как?

— Да. Его слова не оставляют места для сомнений. Он либо уже обручен, либо вот-вот обручится с какой-то местной девицей, а вам, я думаю, хорошо известно, какого сорта женщины преобладают в Голливуде…

— Говорят, все как одна красотки.

— В физическом отношении они, несомненно, обладают определенными достоинствами, — поджал губы старый Плимсолл, — однако ни в коей мере не подходят в супруги вашему кузену Эгремонту.

Не знаю, не знаю. Лично мне казалось, что такому, как Эгги, еще здорово повезло, если нашлась девица, согласная с ним связаться. Разумеется, своих соображений я высказывать не стал. Старый Плимсолл слишком уж благоговел перед нашим семейством, и мое замечание его бы расстроило. Вместо этого я решил уточнить, чего, собственно, от меня хотят в возникшей ситуации. Чем я могу помочь? Так и спросил его.

Плимсолл посмотрел на меня, словно верховный жрец племени, вдохновляющий юного вождя на священную битву.

— Ну как же, Реджинальд… Вы отправитесь в Голливуд и вразумите этого заблудшего молодого человека. Положите конец его неразумным планам. Употребите все свое влияние

— Кто, я?

— Вы.

— Хм…

— Никаких «хм»!

— Ха!

— Никаких «ха». Ваш долг очевиден. Вы не можете от него уклониться.

— Но… Голливуд — это же черт знает где!

— Тем не менее я настаиваю на том, что на вас, как на главе семьи, лежит обязанность немедленно туда отправиться.

Я задумчиво пожевал нижнюю губу. Мчаться со всех ног, чтобы подрезать на корню романтическую любовь, в которой я пока не мог усмотреть ничего плохого. Живи и давай жить другим — вот мой девиз. Если Эгги вдруг приспичило бросить якорь, почему бы и нет? Может быть, семейная жизнь изменит его к лучшему. Во всяком случае, к худшему его уже ничто не изменит.

— Хм, — снова сказал я.

Старый Плимсолл уже возился с карандашом и бумагой — очевидно, разрабатывал маршрут.

— Вы правы, — заметил он, — путь довольно долгий, но вместе с тем очень простой. Прибыв в Нью-Йорк, вы должны будете сесть на так называемый экспресс «Двадцатый век» до Чикаго. Оттуда с совсем небольшим интервалом…

Я подпрыгнул на стуле.

— Чикаго? Вы сказали — Чикаго?

— Да. Там у вас пересадка. Затем, из Чикаго в Лос-Анджелес…

— Погодите, — снова перебил я. — Тогда это куда больше смахивает на реальный план. Как раз в Чикаго через неделю или около того пройдет чемпионат мира в тяжелом весе…

Теперь ситуация представлялась в совершенно новом свете. С детства мечтая посмотреть мировой чемпионат, я никогда прежде не мог себе этого позволить, а теперь, с титулом и всем, что к нему полагается, мне это — раз плюнуть. Удивительно, что такая мысль не пришла мне в голову раньше. К изменившимся обстоятельствам жизни не сразу привыкаешь.

— А от Чикаго далеко до Голливуда? — спросил я.

— Чуть больше двух дней пути.

— Тогда ни слова больше. Я еду. Не думаю, правда, что смогу справиться со стариной Эгги, но я с ним повидаюсь.

— Вот и замечательно, — просиял старик и вдруг снова нахмурился. Наступила пауза. Я вздохнул, ожидая новых осложнений. — Э-э… Реджинальд…

— Да?

— Надеюсь, вы будете осторожны?

— Осторожен? — поднял я брови.

Плимсолл смущенно откашлялся, теребя в руках подвернувшийся арендный договор.

— Я хочу сказать, в отношении себя самого… Эти голливудские девицы, как вы только что заметили, славятся необыкновенной внешней привлекательностью…

Я от души расхохотался.

— Боже правый! Да ни одна из них на меня и не взглянет! Он снова нахмурился. Очевидно, я задел честь семьи.

— Вы граф Хавершот.

— Я знаю. И тем не менее…

— Кроме того, если не ошибаюсь, женщины смотрели на вас и прежде.

Я понял, что он хотел сказать. Два года назад в Каннах мы обручились с девушкой по имени Энн Банистер, американской журналисткой, которая проводила там отпуск. Поскольку я в то время считался уже наследником, это событие вызвало изрядный переполох в старшей ветви рода. Полагаю, последующее расторжение помолвки явилось для всех немалым облегчением.

— Хавершоты отличаются крайней чувствительностью, — наставительно произнес Плимсолл, — они склонны принимать необдуманные решения, по воле сердца, а не разума. Поэтому…

— Ладно-ладно. Буду держать себя в руках.

— В таком случае мне нечего больше сказать. Verbum… э-э… sapienti satis. Итак, вы отправитесь в Голливуд как можно скорее…

— Не медля ни минуты! — воскликнул я.

Ближайший пароход отчаливал в среду. Прихватив чистый воротничок и зубную щетку, я едва на него успел. Краткая остановка в Нью-Йорке, несколько дней в Чикаго, и вот уже лос-анджелесский поезд катит по просторам чего-то там — кажется, Иллинойса.

И вот в этом самом поезде, на второй день пути, когда я сидел, попыхивая трубкой, на смотровой площадке и размышлял о том о сем, в мою жизнь вошла Эйприл Джун. Эффект был такой, будто я проглотил хорошую порцию динамита и кто-то поджег фитиль изнутри.

2

Если вы не в курсе, такие специальные смотровые вагоны находятся у них там, где в английских поездах — вагон охраны. Открываешь дверь и выходишь на площадку с креслами, где можно сидеть в свое удовольствие и разглядывать окрестности. В последних недостатка обычно не бывает, поскольку, как вам, вероятно, известно, Америки очень много, особенно в западной ее части, и, сев на поезд до Лос-Анджелеса, вы просто едете и едете, и этому нет конца.

Короче говоря, как я уже сказал, наутро второго дня путешествия я сидел на смотровой площадке и смотрел, когда внезапно открывшаяся дверь вышибла из меня дух.

Ну, не совсем так, конечно. Последнее предложение надо не забыть подредактировать. Я вовсе не хочу сказать, что меня треснуло по голове или что-нибудь в этом роде. Дух из меня вышибла не дверь, а то, что оказалось за ней. А именно, самая красивая девушка, какую я видел в своей жизни.

Самым первым, что поражало в ней зрителя, словно пуля, выпущенная в упор, была какая-то особенная милая, нежная, поистине ангельская кротость. Выйдя на площадку в компании проводника негроидной наружности, который положил в свободное кресло подушку, девушка поблагодарила его таким проникновенным воркующим голоском, что у меня даже пальцы на ногах поджались от удовольствия. А если добавить к кротости пару огромных голубых глаз, совершенную модель корпуса и нежную улыбку с ямочкой на правой щеке, то вы без труда поймете, почему ровно через две секунды после того, как это божественное существо ступило на сцену, мои пальцы, сжимавшие трубку, побелели от напряжения, а дыхание стало натужным и прерывистым. Свободной рукой я поспешно поправил галстук, а если бы длина моих усов позволяла их подкрутить, то я бы без всякого сомнения подкрутил их.

Наш цветной брат незаметно улетучился, видимо, вернувшись к трудам, за которые получал жалованье, а прекрасная незнакомка подошла к креслу и опустилась в него, как опускает лепестки поникший цветок. Полагаю, вам приходилось видеть поникшие цветы.

Некоторое время ничего не происходило. Она вдыхала воздух, и я вдыхал воздух. Она вглядывалась в расстилавшиеся вокруг равнины, и я занимался тем же самым. В остальном мы с таким же успехом могли находиться на разных континентах… Печаль от осознания этого факта уже начала окутывать меня, словно туман, когда вдруг девушка издала резкий вопль и стала усиленно тереть глаз. Даже наименее интеллектуально одаренному представителю рода человеческого стало бы ясно, что ей попала туда частица паровозной сажи, которой вокруг летало в избытке.

Таким образом, проблема снятия барьеров и последующего знакомства отпала сама собой. К счастью, если что-то у меня и получается хорошо, так это извлекать из глаз соринки, мушек и прочее — на пикнике или где-нибудь еще. Выхватить из кармана носовой платок было секундным делом, и мгновением позже незнакомка уже сбивчиво благодарила меня, а я прятал платок на место и смущенно отнекивался. Подумать только, еще минуту назад погруженный в отчаяние от невозможности завязать прекрасное знакомство, теперь я был на коне.

Странное дело, но никаких следов сажи я в глазу не заметил, хотя она безусловно должна была там находиться — иначе за что же девушка, как я уже сказал, меня благодарила? Да что там, просто превозносила. Спаси я ее от целой шайки маньчжурских бандитов, она и то не могла бы быть благодарнее.

— Спасибо, большое-большое спасибо! — повторила она уже в который раз.

— Не за что, — потупился я.

— Это так ужасно, когда горячая зола попадает в глаз!

— Да… или муха.

— Или комар.

— Или соринка.

— О да! Я никак не могла удержаться, чтобы не тереть.

— Я заметил, что вы терли.

— Говорят, тереть нельзя.

— Вы правы, нельзя, — кивнул я.

— А я никогда не могу удержаться.

— Да, так всегда и бывает.

— Наверное, глаз красный?

— Нет, голубой.

— Кажется, что красный.

— Нет-нет, совершенно голубой, — заверил я ее и собирался было добавить, что он точь-в-точь как летние небеса или воды замершей под солнцем лагуны, но девушка меня прервала.

— Вы лорд Хавершот? — спросила она.

Я удивился. Мой циферблат выписан довольно четко и его не спутаешь ни с каким другим, но широкой известностью едва ли пользуется. Предположить же, что мы с этой девицей когда-либо прежде виделись, было бы полным абсурдом.

— Да, — ответил я, — но откуда…

— Я видела ваше фото в нью-йоркской газете.

— Ах, ну да, конечно! — Мне сразу вспомнились те типы с фотокамерами, которые толпились в порту. — Кстати, — заметил я, вглядываясь, — почему-то ваше лицо мне тоже очень знакомо.

— Наверное, по какой-нибудь картине, — предположила она.

— Э-э… я плохо знаю…

— То есть, по кинофильму.

— Кино… Боже мой! — вытаращил я глаза. — Да вы же Эйприл Джун, правильно?

Она с улыбкой кивнула.

— Я видел десятки ваших фильмов!

— Вам понравилось?

— Не то слово! Постойте, вы сказали, что были в Нью-Йорке?

— Да, на встрече со зрителями.

— Жаль, что я не знал.

— Об этом сообщалось… А почему вам жаль?

— Потому что… То есть, я хочу сказать… Просто я не стал задерживаться в Нью-Йорке, но если бы знал, что вы там, то обязательно задержался бы.

— Понимаю… — Эйприл сделала паузу, чтобы поправить выбившуюся прядку волос, которая развевалась по ветру. — Как здесь дует!

— Да, немного.

— Что, если мы пройдем ко мне в купе и я приготовлю вам коктейль? Время уже почти обеденное.

— Замечательно.

— Так пойдемте.

Пробираясь вслед за девушкой вдоль поезда, я призадумался. Из головы не шли слова старого Плимсолла. Ему легко предупреждать, но мог ли он предвидеть что-либо подобное?

Войдя в купе, она нажала кнопку звонка. Перед нами тут же предстал негроидный служитель — не тот, что нес подушку, а другой, — и Эйприл нежным воркующим голоском попросила принести лед. Проводник испарился, и она снова повернулась ко мне.

— Я совсем не разбираюсь в английских титулах.

— Правда?

— Абсолютно. Для меня нет ничего приятнее, чем свернуться калачиком на диване с хорошей английской книжкой, но ваши титулы такие сложные… В той нью-йоркской газете вас называли графом Хавершотом. Это то же самое, что герцог?

— Не совсем. Герцоги стоят чуть выше.

— Значит, то же самое, что виконт?

— О нет, — снисходительно усмехнулся я. — Виконты, наоборот, ниже. Мы, графы, смотрим на них свысока. Иногда даже подшучиваем над беднягами.

— А ваша жена — графиня?

— У меня нет жены. Но если бы была, то была бы графиней.

Глаза Эйприл задумчиво смотрели вдаль.

— Графиня Хавершот… — пробормотала она.

— Совершенно верно, графиня Хавершот.

— А Хавершот — это место, где вы живете?

— Нет, я даже толком и не знаю, что это такое. Семейное гнездо у нас в Бидлфорде, в графстве Норфолк.

— Наверное, там очень красиво?

— Ничего, домишко вполне сносный.

— И парк там есть?

— Целый лес.

— А олени?

— Есть и олени.

— Обожаю оленей.

— Я тоже. Мне попадались очень приличные олени.

Тут переносчик льда принес лед. Оставив в покое крупный рогатый скот, Эйприл принялась греметь посудой и вскоре уже смогла предложить мне выпить.

— Надеюсь, это подойдет, — застенчиво улыбнулась она. — Боюсь, я не слишком хорошо разбираюсь в коктейлях.

— Отлично, — причмокнул я. — Очень оригинально. А вы не будете?

Она покачала головой с той же кроткой улыбкой.

— Я так старомодна… Не пью и не курю.

— Боже мой! Неужели?

— Нет. Я вообще тихоня и домоседка. Одним словом, скучная особа.

— Да что вы, бросьте… Нисколько не скучная.

— Увы, это так. Это может показаться странным для девушки, которая снимается в кино, но в душе я совсем простая и домашняя. Мне хорошо лишь среди моих книг и цветов… А еще я люблю готовить.

— Да что вы говорите!

— Да-да. Мои подруги даже подшучивают надо мной. Заходят, чтобы позвать меня с собой на вечеринку, а я на кухне в простом халатике жарю какие-нибудь гренки с сыром. Обожаю свою кухню.

Я уважительно отхлебнул из бокала, с каждым ее словом все больше убеждаясь, что имею дело с ангелом в человеческом обличье.

— Значит, вы живете один в… как, вы сказали, называется это место?

— Бидлфорд. Ну, не то чтобы… То есть, я еще не совсем переехал. Титул у меня недавно. Но со временем собираюсь обосноваться, иначе старого Плимсолла удар хватит. Он наш семейный поверенный и следит, чтобы все было как положено, у него пунктик насчет этого. Главе рода положено сидеть в своем замке.

— В замке? Значит, у вас замок?

— В общем, да.

— Настоящий замок?

— Вполне.

— Старинный?

— Весь мхом зарос. Его в свое время еще Кромвель громил.

В глазах Эйприл снова появилось мечтательное выражение.

— Как приятно, наверное, иметь такой чудесный старый — вздохнула она. — В Голливуде все новенькое, с иголочки, все показное… один внешний блеск и мишура. От этого так устаешь. Он такой…

— Показной? — подсказал я.

— Да, показной.

— И вам он не нравится? Слишком показной?

— Не нравится. Он меня ужасно раздражает. Но что поделаешь? Работа есть работа. Ради работы приходится жертвовать всем.

Эйприл снова вздохнула, и я почувствовал себя свидетелем большой человеческой трагедии. Потом героически улыбнулась.

— Не будем больше обо мне, лучше поговорим о вас. Вы первый раз в Америке?

— Да.

— А зачем вы едете в Голливуд? Вы ведь едете в Голливуд? Или выходите раньше, до Лос-Анджелеса?

— Нет, все правильно, именно в Голливуд. У меня там дело, в некотором роде. Семейные неприятности, знаете ли. У меня там кузен, который, похоже, решил свалять дурака. Вы, случайно, не знакомы с ним? Такой высокий, желтоволосый, по имени Эгремонт Маннеринг?

— Нет.

— Ну так вот, он сейчас в Голливуде и, судя по всему, собирается жениться. Насколько мы его знаем, скорее всего, на какой-нибудь пылкой красотке из кабаре. Хочешь не хочешь, приходится вставлять им палки в колеса. Для того меня и послали.

Эйприл понимающе кивнула.

— Меня не удивляет ваше беспокойство. Девицы там просто ужасны. Вот еще почему мне так неприятен Голливуд. Почти невозможно найти настоящих друзей. Многие считают меня излишне щепетильной, но я ничего не могу с собой поделать.

— Я вас понимаю. Да, проблемы…

— Лучше быть одинокой, чем общаться с людьми, чуждыми по духу, у которых на уме одни только вульгарные вечеринки. Хотя… разве ты одинок, когда у тебя есть книги?

— Вы правы.

— И цветы…

— Конечно.

— А еще кухня.

— Ода!

— Ну вот, опять говорим обо мне! Расскажите что-нибудь еще. Значит, вы приехали только для того, чтобы разыскать кузена?

— Не совсем. Я, знаете ли, решил в некотором роде убить двух зайцев. В Чикаго как раз был чемпионат по боксу в тяжелом весе, и мне очень хотелось на нем побывать.

— Неужели вам нравится бокс? — поморщилась она.

— Понимаю, что вы хотите сказать, — вздохнул я. — В девяти случаях из десяти смотреть там, конечно, не на что, позорище одно… Но на этот раз бой был что надо! Ради одного только пятого раунда стоило проехать четыре тысячи миль. — Приятные воспоминания охватили меня, и я вскочил, чтобы понаглядней проиллюстрировать свой рассказ. — Все шло неплохо с самого начала, но пятый — это что-то! Чемпион с ходу загнал претендента в угол, врезал по носу и поставил синяк под глазом. Вошли в клинч, судья их растащил. Чемпион провел апперкот, претендент ответил боковыми. Еще клинч. Опять растащил. Пошел ближний бой по всему рингу. Чемпион лупит прямыми, опять угодил в лицо, кровь так и хлещет, зубы, уши летят во все стороны… А потом, перед самым гонгом, он снизу ка-ак…

Тут я запнулся, потому что Эйприл лишилась чувств. Сперва вроде бы просто прикрыла глаза, чтобы внимательней слушать, но затем склонилась набок и потеряла сознание.

Я страшно перепугался. В порыве вдохновения мне и в голову не пришло подумать, какой эффект может произвести подобный рассказ на столь нежное экзотическое растение. Что делать? Вообще-то лучший метод лечения в таких случаях — укусить за ухо, но кусать за ухо это божественное существо… Кроме всего прочего, мы недостаточно близко знакомы.

К счастью, моего вмешательства и не потребовалось. Веки девушки затрепетали, она чуть слышно вздохнула и открыла глаза.

— Где я?

Я выглянул в окно.

— Вообще-то я здесь впервые, но, думаю, где-нибудь в Нью-Мексико.

Она села.

— О, мне так неудобно!

— Что?

— Это так глупо — падать в обморок!

— Я сам виноват. Все эти кровавые подробности…

— Что вы, нисколько. Я уверена, большинству девушек они бы наоборот, понравились, хотя мне кажется, в них есть что-то ужасно неженственное… Продолжайте, пожалуйста, лорд Хавершот, что случилось дальше?

— Нет-нет, ни за что!

— Пожалуйста!

— Ну, короче говоря, один хороший удар в челюсть, и дело в шляпе.

— Не могли бы вы подать мне воды?

Я кинулся за стаканом. Вся дрожа, Эйприл сделала крошечный глоток.

— Спасибо, — пробормотала она. — Мне уже лучше. Простите мне мою глупость.

— Что вы, никакой глупости!

— Нет, это глупо, очень глупо.

— Вовсе нет. Все произошедшее лишь делает честь вашей женственности.

Я хотел было добавить, что в жизни не видывал ничего, что потрясло бы меня глубже, чем то, как она бухнулась в обморок, но тут негроидный тип просунул нос в дверь и сообщил, что обед подан.

— Вы идите, — сказала она. — Наверное, вы умираете с голоду.

— А как же вы?

— Думаю, мне лучше остаться и немного отдохнуть. Я все еще… Нет-нет, идите.

— Какой же я болван!

— Почему?

— Остолоп! Нести при вас такое!

— Не надо, прошу вас! Идите обедать.

— А вам не нужна помощь?

— Нет.

— Вы уверены?

— Вполне. Полежу, подумаю о цветах… Я так часто делаю — просто лежу и думаю о цветах. Чаще всего о розах. Тогда мир снова кажется прекрасным и благоуханным…

Наконец я отчалил и, прожевывая свой бифштекс с жареной картошкой, предался весьма усердным размышлениям.

У меня не было сомнений в том, что произошло. Подобные вулканические симптомы ни с чем не спутаешь. Мужское сердце не станет так колотиться ни с того ни с сего. На этот раз все по-настоящему, а то, что мы с Энн Банистер два года назад приняли за страсть, просто ерунда, второсортный товар. Стало быть, деваться некуда. Любви, наконец, удалось опутать своей шелковой сетью Реджинальда Хавершота.

Я подозревал это с самого начала. В тот момент, как перед моими глазами появилась эта девушка, у меня возникло отчетливое ощущение, что она просто создана для меня, и все, что происходило потом, лишь укрепляло его. Ее милая, нежная кротость и мечтательность — вот что разбило меня наголову. Наверное, так всегда бывает со здоровяками вроде меня, нас инстинктивно тянет к таким вот хрупким цветочкам.

В глубокой задумчивости я покончил с бифштексом и придвинул к себе блюдо с яблочным пирогом и сыр.

3

Почему я пребывал в глубокой задумчивости? Потому что вполне отдавал себе отчет в том, что все это, как говорится, только присказка, а сказка будет впереди. Любовь с первого взгляда — это замечательно, но вот что дальше? Как быть теперь? Иными словами, что мне следует предпринять, какие шаги, дабы рассчитывать на счастливое будущее? Прежде чем наши имена огласят в церкви, и священник спросит, согласен ли ты, Реджинальд, и так далее, придется еще немало попыхтеть. Легкая победа мне ни в коей мере не светит.

До сих пор я на эти темы не распространялся, но в моей внешности присутствуют определенные недостатки, которые никакие позволяют мне идти нарасхват, в смысле отношений с противоположным полом. Ну не красавчик я, что тут поделаешь. Наружностью пошел в папашу, а если бы вам доводилось видеть моего папашу, то вы поняли бы меня без слов. Он был храбрый солдат и отличный игрок в поло, но лицом скорее смахивал на гориллу — даже больше, чем многие гориллы, — и в кругу сослуживцев получил ласковое прозвище Примат. Я — его живой портрет.

Для девушек такие вещи имеют серьезное значение. Они не склонны связывать свою судьбу с индивидом, внешний облик которого внушает опасение, что он может в любой момент вскарабкаться на дерево и начать швыряться кокосами.

Во всяком случае, исправлять что-либо было уже поздно, оставалось лишь надеяться, что Эйприл обладает одной из тех редких натур, которые способны, так сказать, пронзить взглядом грубую оболочку и разглядеть под ней душу. Потому что, если уж говорить о душах, душа у меня вовсе не так уж плоха. Само собой, не настолько, чтобы писать о ней в газетах, но вполне приличная душа, на уровне.

Однако день проходил за днем, и постепенно я немного приободрился. Мои акции явно росли. Трудно вообразить более приятельские отношения, чем наши с Эйприл в мою первую голливудскую неделю. Мы катались в автомобиле, ездили на пляж, вели долгие беседы в теплых цветущих сумерках. Она делилась со мной заветными мечтами, а я распространялся о Бидлфордской усадьбе, о том, как графинь представляют ко двору и пускают на королевскую трибуну на скачках в Аскоте, и обо всем остальном, что ей было интересно. Ничто в поведении Эйприл не давало повода предположить, что моя внешность обитателя зоопарка ей сколько-нибудь неприятна. Короче говоря, к концу недели я настолько воспрянул духом, что решился рискнуть и предпринять решительные действия.

Нажать главную кнопку и запустить машину я решил на вечеринке, которую Эйприл устраивала в своем доме на Линден-драйв. Вообще-то, призналась она, такие сборища ей, скорее, неприятны своей пустотой и бессмысленностью, но в ее кругу было принято их устраивать, особенно после долгого отсутствия. Планировался веселый ужин в саду на природе, обычный для Беверли-Хиллз, когда ты сам себя обслуживаешь у буфетной стойки, сам ищешь место, где пристроиться с тарелкой, и завершаешь трапезу нырянием в бассейн. Собираться предлагалось с девяти до десяти. Я явился без четверти десять и, как оказалось, поспешил. Под цветными фонарями уже прогуливались редкие пары гостей, но Эйприл все еще одевалась, и оркестр не начал играть. Было очевидно, что затишье не скоро сменится всеобщим весельем.

Раз так, решил я, то лучше всего скоротать время у стола с напитками, подкрепившись стаканчиком-другим. Ввиду предстоящей кампании, я хотел быть в наилучшей форме, в которой пока себя не чувствовал, ибо полночи не мог заснуть из-за зубной боли.

Подойдя к столу, я вынужден был отметить, что моя идея подкрепиться, хоть и весьма удачная, не отличалась оригинальностью, ибо она также пришла в голову какому-то долговязому типу с желтоватыми волосами. Он, похоже, прочно окопался у стола, никому не собираясь уступать место, и явно имел большой опыт пребывания в барах. Что-то в его облике и манере поднимать и опускать бокал показалось мне странно знакомым. И эти волосы… Где я их раньше видел? Неужели?

— Эгремонт! — воскликнул я.

К счастью, он уже успел осушить свой бокал, потому что в ответ на мое приветствие подпрыгнул дюймов на шесть. Приземлившись, доверительно наклонился к бармену за стойкой. Грудь его тяжко вздымалась.

— Скажите, — спросил он глухим дрожащим голосом, — вы не слышали только что голос?

Бармен сказал, что слышал что-то про ремонт.

— О, вот как?

— Эгги, старый осел! — снова позвал я.

На этот раз он обернулся и уставился на меня. Лицо его осунулось, глаза лихорадочно блестели.

— Реджи? — неуверенно произнес он. Потом, поморгав, осторожно протянул руку и ткнул меня в грудь. И лишь ощутив твердую поверхность, расплылся в счастливой улыбке. — Уфф!

Получив от бармена очередную порцию виски, Эгги сделал хороший глоток и только потом вновь заговорил. Голосом, полным укоризны.

— Реджи, старина, никогда в жизни больше так не делай, — сказал он, смахивая со лба капельки пота, — даже если мы с тобой проживем миллион лет! Я думал, ты за тысячи миль отсюда, и вдруг твой голос зовет меня по имени… такой жуткий и глухой… словно дух, предвещающий смерть. Если я чего и боюсь, так это голосов. Пока ты их не слышишь, все в порядке, но когда начинаются голоса, это начало конца.

Эгги передернул плечами и одним глотком прикончил виски, что его, похоже, окончательно успокоило.

— Ну-ну, — хмыкнул он, — стало быть, и ты здесь, Реджи. Давненько я тебя не видел, с полгода, наверно. Кой черт принес тебя в Голливуд?

— Да вот, хотел тебя повидать.

— Да ну?

— Ну да.

— Вот это по-родственному! Давай, глотни чего-нибудь. Шотландское виски здесь отменное. Эй, бармен, будьте добры, виски с содовой для моего кузена, и мне то же самое!

Я предостерегающе поднял руку.

— Нет-нет, пожалуй, больше не стоит.

— Да ты же еще не начал! — удивился Эгги.

— Я имел в виду тебя. Ты уже хороший.

— Только наполовину, — поправил он, будучи привержен к точности в этом вопросе.

— Ладно, пускай наполовину, но сейчас еще только десять.

— Если человек к десяти часам пьян только наполовину, значит, он плохо старался. Не беспокойся обо мне, Реджи, старина. Ты еще не знаешь всех чудес калифорнийского климата. Он такой бодрящий, что хоть изо дня в день пей все, что не лень, а старушка печень даже не пискнет! Вот почему Калифорнию называют земным раем, а люди целыми поездами прут сюда со всего Среднего Запада с высунутым языком. Да ты, небось, сам за этим приехал, так ведь?

— Я приехал, чтобы увидеться с тобой.

— Ах, да… Ты, кажется, уже говорил.

— Вот-вот.

— Ну так разве я не сказал, что это по-родственному?

— Сказал.

— Так оно и есть. Более чем. Ты где остановился?

— Снял коттедж в Саду Гесперид.

— Как же, отлично знаю это место. А винный погреб у тебя на уровне?

— У меня есть бутылка виски, если ты о нем.

— Именно о нем, о чем же еще! Непременно тебя навещу. Лишний родник никогда не помешает. А пока пей до дна и наливай еще!

С самого начала нашего разговора что-то не давало мне покоя, и только теперь я понял, что. В поезде мы говорили с Эйприл про Эгги, и она совершенно определенно заявила, что не знает его. Однако вот же он, здесь, у нее, командует как у себя дома…

— А здесь ты что делаешь? — спросил я, решив немедленно прояснить ситуацию.

— Чертовски хорошо провожу время, — расплылся он в улыбке, — особенно теперь, когда гляжу в твое честное лицо. Как приятно повидать тебя снова, Реджи! Не забудь мне потом рассказать, каким ветром тебя занесло в Калифорнию…

— Ты знаком с Эйприл Джун?

— Эйприл как?

— Джун.

— А что с ней?

— Я спрашиваю, ты с ней знаком?

— Нет, но с радостью познакомлюсь, и со всеми остальными. Вы с ней друзья?

— Это ее вечеринка.

— Рад за нее.

— Значит, ты не приглашен? Его лицо прояснилось.

— Ах, вон оно что! Теперь понимаю, к чему ты клонишь. Это же Голливуд, дружок, здесь не нужно никаких приглашений! Просто смотришь, где цветные фонарики, и заходишь. Самые счастливые вечера я провел среди людей, которые понятия не имели, кто я такой. Однако сегодня, как ни странно, я присутствую здесь по праву. Меня привели! Как, ты сказал, ее зовут? Эйприл…

— Джун.

— Вот-вот. Теперь припоминаю. Моя невеста работает пресс-секретарем как раз у этой самой Эйприл Джун, вот она-то меня и привела.

Давно уже гадая, как перейти к деликатным темам, я тут же ухватился за представившийся повод.

— Я как раз хотел с тобой об этом поговорить…

— О чем?

— О твоей помолвке.

Говорил я несколько сухо, с отчетливой главосемейной ноткой, побуждаемый уколами старушки-совести, которая вдруг решила напомнить о себе. Надежды, возлагавшиеся на меня Плимсоллом и тетушкой Кларой, пока никак не оправдывались. Посланный, чтобы вернуть на путь истинный этого оболтуса, я за целую неделю палец о палец не ударил. Как сошел с поезда в Лос-Анджелесе, так ни разу и не вспомнил о поручении. Вот что может сделать с человеком любовь.

Эгги напряженно обдумывал мои слова.

— О помолвке? — переспросил он.

— Да.

— О моей помолвке?

— О твоей.

— А что с ней?

— Вот именно, что с ней?

— Я — счастливейший из смертных.

— В отличие от тетушки Клары, — сухо заметил я.

— Какой тетушки Клары?

— Твоей матери.

— Ах, мамаша! Как же, помню. Выпьем за нее!

— Нет.

— Ну, как хочешь. Хотя это не слишком вежливо. Так что там с ней стряслось? Почему она не счастливейший из смертных?

— Потому что совсем извелась из-за тебя.

— Боже правый, с какой стати? Со мной все в порядке.

— Ни черта не в порядке! Стыдись, Эгремонт! Удрал в Голливуд и качаешь в себя всякую дрянь, как насос…

— Меньше пафоса, старина! — слабо запротестовал он. Не в бровь, а в глаз. Я и правда несколько переборщил.

Однако мне казалось, что возвышенный стиль был здесь как раз к месту. Нет ничего лучше старого доброго викторианства, если хочешь кого-нибудь от души пропесочить.

— Говорю, как могу. На тебя тошно смотреть! Лицо Эгги исказилось болезненной гримасой.

— И это говорит Реджинальд Хавершот? — укоризненно начал он. — Мой кузен Реджинальд, который в позапрошлый Новый год в компании со мной и Стинкером Помроем расколотил двадцать три бокала в Европейском кафе и был вышвырнут оттуда со скандалом и дракой…

Я остановил его спокойным жестом. Истинная любовь настолько очистила меня, что воспоминания о былых подвигах вызывали лишь отвращение.

— Не будем об этом, сейчас меня интересуют твои дела. Ты давно помолвлен?

— Довольно-таки.

— Значит, собираешься жениться?

— Да, мой друг, именно так.

Я затруднился сразу что-либо ответить. Старый Плимсолл велел мне употребить все свое влияние, но где его взять? У Эгремонта собственных денег больше чем достаточно. Пригрози я, что оставлю его без единого шиллинга, он лишь попросит показать ему этот шиллинг, пожмет плечами и пойдет своей дорогой.

— Ну что ж, если собираешься, — сказал я, — то, по крайней мере, бросил бы пить…

Эгги покачал головой.

— Ты не понимаешь, старина. Я не могу. У меня есть подозрение, что эта девушка решилась на помолвку в надежде меня исправить. Представляешь, как глупо она себя почувствует, если я вдруг возьму и исправлюсь сам, без ее помощи! Это совсем собьет ее с толку. Чего доброго, совсем потеряет интерес и бросит меня. Тут не все так просто, знаешь ли. Мне представляется самой надежной и здравой политикой поддерживать разумную степень опьянения до самого венчания, а потом, в течение медового месяца, постепенно снижать градус.

Теория казалась не хуже всякой другой, однако у меня не было времени в нее вникать.

— Кто эта твоя невеста?

— Ее зовут… м-м… — Эгги мучительно наморщил лоб. — Э-э… Спроси ты меня еще час назад — даже полчаса… О! — оживился он. — Вот и она! Пусть сама и скажет!

Он приветственно помахал рукой. Я обернулся. Через лужайку к нам направлялась девушка. Довольно стройная, но хорошенькая или нет, я определить не мог, потому что лицо оставалось в тени. Она помахала в ответ.

— Эгги, вот ты где! Так я и думала.

Звук ее голоса заставил меня вздрогнуть и вглядеться пристальнее. В тот же самый момент что-то в моем облике заставило ее саму вздрогнуть и уставиться на меня. И так мы вглядывались друг в друга несколько мгновений, пока последние сомнения не отпали.

Она смотрела на меня, я — на Энн Баннистер.

4

— Энн! — воскликнул я.

— Баннистер! — подхватил Эгги, хлопнув себя по лбу. — Я знал, что рано или поздно вспомню! Так и вертелось на языке. Привет, Энн! Познакомься с моим кузеном Реджи.

— Мы уже встречались, — сказала она.

— В смысле, не сегодня?

— Задолго до сегодня. Мы — старые друзья.

— Старые друзья?

— Очень старые.

— Тогда мы просто обязаны за это выпить. Эй, бармен…

— Нет, — отрезала Энн. — И вообще, хватит ошиваться у стойки.

— Но разве мы не отпразднуем…

— Нет.

— О! — Эгги тяжело вздохнул.

— Эгремонт Маннеринг, ты сейчас пойдешь прогуляешься и вернешься трезвым, как стеклышко.

— Я уже, как стеклышко…

— Тогда, как алмаз! Ни слова больше!

С Энн всегда было трудно спорить. Я заметил это еще в прежние времена. Маленькая, живая, полная огня и энергии, из тех, кто умеет расчистить себе путь. Эгги потрусил прочь, как овечка, с безропотным видом, и мы остались вдвоем.

Некоторое время царило молчание. Я погрузился мыслями в прошлое, она, по-видимому, тоже.

Для полноты картины я, пожалуй, расскажу о прошлом, в которое мы погрузились. Энн Баннистер, как я уже упомянул, была журналисткой, и мы познакомились во время ее отпуска в Каннах. Очень подружились, я сделал предложение, она не возражала. Все шло, как по маслу, до поры до времени.

Потом, совершенно неожиданно, помолвка расстроилась. Наша любовь мчалась вперед на всех парах, и вдруг — крушение. Случилось вот что. Однажды тихим вечером мы сидели рядышком на веранде казино Пальм-Бич, любуясь водами средиземноморской лагуны, залитой лунным светом. Энн сжала мою руку и нежно прижалась ко мне, ожидая слов любви, на которые имела полное право рассчитывать. Я обнял ее за плечи и сказал:

— Черт, мои ноги!

Я имел в виду, что они болели. В тот момент, когда я обнял ее, боль прямо-таки пронизала меня. В тот вечер я обул новые лакированные туфли, а вы знаете, что творят эти модные фасоны с человеческими конечностями. Впрочем, я не отрицаю, что момент для моего замечания был выбран не самый подходящий. Энн восприняла его в штыки. Она была явно разочарована. Даже отвернулась, причем с весьма раздраженным видом. В надежде исправить положение, я наклонился, чтобы нежно поцеловать ее в затылок.

На самом деле, все было правильно, в смысле, само намерение, однако я не учел, что во рту у меня дымилась сигара, а когда осознал этот факт, было уже поздно. Отпрыгнув и зашипев, как ошпаренная кошка, Энн обозвала меня бесчувственным пентюхом и заявила, что между нами все кончено, а когда на следующий день я явился в гостиницу с цветами, чтобы начать все сначала, оказалось, что она уехала. Так она и ушла из моей жизни…

Чтобы вернуться теперь, через два года.

Признаюсь, я несколько растерялся, оказавшись лицом к лицу с осколком тех безвозвратно ушедших дней. Сталкиваясь с девушкой, с которой когда-то был помолвлен, всегда испытываешь неловкость. Не знаешь толком, как себя вести. Если радуешься жизни, ей обидно, а если вешаешь нос, то так и видишь ее злорадную ухмылку, мол, ага, получил, так тебе и надо! О собственной гордости тоже не следует забывать. Пожалуй, лучше всего состроить этакую холодную непроницаемую мину, как у героев романов.

Что касается Энн, то она уже вполне овладела собой — женщины искушеннее в этих делах, чем мужчины.

— Ба! — сказала она, приветливо улыбнувшись, словно я был просто знакомым, мало что значащим для нее, но которого приятно вновь увидеть. — Реджи! Какими судьбами?

Ну что ж, все правильно. В конце концов, что было, то прошло. Драма осталась позади. Когда она порвала со мной, я здорово дергался. Не стану врать, что потерял сон и мне кусок в горло не лез — сплю я всегда, как бревно, и ем от души трижды в день, невзирая ни на какие душевные трагедии, — но все же что-то в моей жизни разладилось. Ходил мрачный, раздраженный, много курил, почитывал слезливые сонеты, в общем, вы понимаете. Однако теперь все давно уже прошло, и мы вполне могли общаться спокойно, как друзья, так что, следуя ее примеру, я ответил легко и добродушно:

— Привет! Рад тебя видеть.

— Как поживаешь?

— Спасибо, неплохо.

— Ноги больше не беспокоят?

— Нисколько.

— Вот и отлично.

— Выглядишь на все сто.

Тут я нисколько не преувеличил. Энн была из тех, кто всегда выглядит так, словно только что сделал гимнастику и принял холодный душ.

— Спасибо, не жалуюсь. А тебя каким ветром занесло в Голливуд?

— Да так, разные дела… — Я замялся. Возникла неловкая пауза. — Так ты, значит, обручилась со стариной Эгги?

— Да. Меня, похоже, тянет к вашей семье.

— Пожалуй.

— Ты не против?

Я подумал, прежде чем ответить.

— Ну, на мой взгляд, это, пожалуй, самое лучшее, что Эгги сделал за всю свою жизнь. А вот ты… Твое будущее представляется не слишком радужным.

— Почему? Тебе не нравится Эгги?

— Я люблю его как родного брата, мы друзья с младенчества, только, мне кажется, что для домашнего употребления тебе больше подошел бы кто-нибудь, кто хоть иногда бывает трезвым.

— У Эгги все в порядке.

— Это точно, — хмыкнул я. — Его-то все устраивает.

— В нем много хорошего.

— О да! И с каждой минутой все больше.

— Его главная беда — слишком много денег и свободного времени. Все, что ему нужно, это работа, и я нашла ему работу.

— И он согласился? — недоверчиво спросил я.

— Еще бы не согласился.

Я уважительно взглянул на нее.

— Энн, ты просто чудо!

— С какой это стати?

— Никому еще не удавалось запрячь Эгги.

— Ну что ж, все когда-нибудь бывает в первый раз. Завтра он начнет работать.

— Здорово! Не могу не посочувствовать тому, на кого он будет работать, но все равно здорово. Все родственники так волновались…

— И неудивительно. Вот уж кто умеет заставить семью поволноваться! Иов легко отделался, что не был с ним в родстве.

Сад наполнялся гостями, и жаждущие души потянулись к нашему столу, как львы к водопою. Мы отошли в сторону.

— А ты чем занимаешься? — поинтересовался я. — Небось, трудишься, как пчелка?

— Ага, — кивнула она. — Какая ни есть, а работа.

— Что значит, какая ни есть? Ты как будто не слишком довольна?

— Не очень.

— А мне казалось, что тебе очень подходит заниматься рекламой.

— Чем? — подняла брови Энн.

— Эгги сказал, что ты — пресс-секретарь Эйприл Джун, — пояснил я.

— Он слегка поспешил. Я только надеюсь им стать, но пока еще ничего не решено. Вот если выгорит одно дельце…

— Какое?

— Да так, один мой план. Если получится, как задумано, она даст «добро», так и сказала. Дня через два будет ясно, а пока я то ли гувернантка, то ли нянька.

— Как? — не понял я.

— Не знаю даже, как толком объяснить, — поморщилась Энн. — Ты слышал что-нибудь о малыше Джо Кули?

— А, ребенок-кинозвезда, — кивнул я. — Эйприл Джун, кажется, говорила, что он снимался в ее последнем фильме.

— Он самый. Вот за ним я и присматриваю. Хожу следом, охраняю и все такое.

— А как же газета? Я думал, ты журналистка.

— Была до последнего времени, но наступил кризис, и из газеты меня уволили. Я было сунулась в другие, но куда там — в наше время даже внештатной работы не найдешь. Вот и пришлось браться за что попало, не помирать же с голоду. Так и оказалась нянькой при Джо.

У меня сжалось сердце. Я знал, как она любила свою работу.

— Вот ведь как… Сочувствую.

— Спасибо, Реджи, я знаю, какое у тебя доброе сердце.

— Ну, не знаю, — смутился я.

— Да-да, прямо золотое, — улыбнулась она. — Если бы не ноги…

— Черт побери! — вскинулся я. — Может, хватит твердить об этом?

— Разве я твержу?

— Еще бы! Уже второй раз выкапываешь на свет божий мои несчастные ноги! Если бы ты знала, как они меня достали в тот вечер… Я думал, они вот-вот разлетятся вдребезги. Ладно, что уж теперь… Я правда переживаю за тебя. Работенка, конечно, не сахар.

— Ну, на самом деле она не так уж плоха. Не буду строить из себя мученицу. Малыш Джо просто прелесть, он такой забавный.

— Так или иначе, это не для тебя. Я же знаю, ты любишь бывать здесь и там, высматривать, вынюхивать, искать горяченькое или как там оно у вас называется…

— Спасибо за сочувствие, Реджи, но ты не слишком перевивай, думаю, все скоро наладится. Я почти уверена, что то, о чем я говорила, получится — иначе просто быть не может, — и тогда я восстану из праха и воспарю к новым высотам.

— Хорошо бы.

— Хотя и тут есть свои минусы: работать на Эйприл Джун совсем не сладко.

— Как? Почему?

— Она стерва.

Я содрогнулся от носа до кормы, словно корабль под натиском волн.

— Она кто!

— Стерва, — отчеканила Энн. — Правда, другое слово было бы точнее, но «стерва» приличнее.

Мне стоило нечеловеческих усилий сдержать свои чувства.

— Эйприл Джун, — произнес я с расстановкой, — самая прекрасная и благородная девушка на свете! Прелестное, божественное создание, равного которому не найдешь, проживи хоть тысячу жизней, и столь же доброе. Она чудесна, великолепна, она лучше всех. Она само совершенство!

Энн прищурилась.

— Эй, что все это значит? Мне нечего было скрывать.

— Я люблю ее!

— Да ты что?

— Именно так.

— Невероятно!

— Это правда. Я готов целовать землю, по которой она ступает.

— Елки зеленые!

— Не знаю, что означает сие изысканное выражение, но повторяю и настаиваю: я готов целовать землю, по которой она ступает!

Помолчав, Энн произнесла с видимым облегчением:

— Ладно… Слава богу, у тебя нет ни единого шанса. Эйприл в твою сторону даже не взглянет.

— Почему это вдруг?

— По всему Голливуду идут разговоры, что она уже подцепила какого-то английского придурка по имени лорд Хавершот. Замуж за него собирается.

Мощный электрический разряд пронизал меня с головы до пяток.

— Что?

— Вот так, — усмехнулась Энн.

— На самом деле?

— Нисколько не сомневаюсь.

У меня перехватило дыхание. Цветные фонарики вокруг заплясали, выделывая кренделя.

— Ура! Это же я!

— Что?

— Я самый и есть! С тех пор, как мы с тобой… э-э… виделись в последний раз, в нашей семье несколько повысилась смертность, и титул достался мне.

Она вытаращила глаза.

— Черт побери!

— Почему вдруг «черт побери»?

— Какой ужас!

— Никакого ужаса. Я счастлив. Энн вцепилась в мой пиджак.

— Реджи, не надо! Не выставляй себя на посмешище!

— Почему?

— Поверь мне, она принесет тебе лишь несчастье! Пускай от нее зависит мой кусок хлеба, но я обязана открыть тебе глаза. Ты просто милый дурачок, который не замечает очевидного. Эта женщина — ядовитая гадина, она на всех наводит страх. Тщеславная, лживая, корыстная, у нее каменное сердце!

Я невольно рассмеялся.

— Каменное, говоришь?

— Стальное!

Ну и чушь. Просто обхохочешься.

— Ты так считаешь? — фыркнул я. — Странно, в высшей степени странно. Потому что как раз в первую очередь она нежна, чувствительна, легко ранима и все такое прочее. Позволь привести лишь один пример. Когда мы ехали в поезде, я стал описывать ей пятый раунд из последнего боя на чемпионате по боксу, и что бы ты думала? Едва услышав про кровь, она закатила глаза и грохнулась в обморок!

— Она? В обморок? — скривилась Энн.

— По полной программе! Я в жизни не видывал такой женственности.

— А тебе не пришло в голову, что это была игра?

— Игра?

— Спектакль. И похоже, весьма успешный, поскольку теперь, как я слышала, ты всюду бегаешь за ней с блеянием, как овечка.

— С каким таким блеянием?

— Именно с блеянием, об этом говорят во всех клубах. В ясный день тебя слышно на милю в округе. Бедняжка Реджи, как же она тебя одурачила! Да эта женщина не пропускает ни одного боя в Лос-Анджелесе, она просто упивается ими.

— Не верю.

— Уверяю тебя, так и есть, — не унималась Энн. — Неужели ты не видишь, что она разыгрывает роль, и только потому, что ты лорд Хавершот? Ей нужен титул, и больше ничего. Ради бога, Реджи, беги, пока еще есть время!

Я холодно взглянул на нее и высвободил пиджак.

— Давай переменим тему.

— Не могу говорить ни о чем другом.

— Тогда вообще прекратим. Не знаю, осознаешь ли ты это, но мы опасно приблизились к тому, что называется порочить доброе имя женщины. За такое можно и из клуба вылететь.

— Реджи, послушай меня…

— И не подумаю.

— Реджи!

— Нет. Разговор окончен. Энн печально вздохнула.

— Ну, как знаешь. Да и глупо было надеяться вразумить такого идиота… Эйприл Джун! Подумать только!

— Не говори «Эйприл Джун» таким тоном!

— А каким же еще?

— Хочу довести до твоего сведения, что он мне не нравится, — холодно заметил я. — Ты произнесла ее имя, словно название неприличной болезни.

— Именно так я и собираюсь его дальше произносить! — бросила она. — Эйприл Джун!

Я сухо поклонился.

— Что ж, как угодно. В конце концов, твои методы звуковоспроизведения касаются только тебя. Я должен идти, чтобы засвидетельствовать свое почтение хозяйке, вон она идет. А ты можешь отойти куда-нибудь подальше и повторять «Эйприл Джун» в свое удовольствие до конца приема, пока дом не запрут и кошку не выгонят.

— Ее не выгонят, она тут главная.

Не унижаясь до ответа на столь вульгарную реплику, я отвернулся и пошел прочь. Глаза Энн впились мне в спину, я чувствовал их, как Эгги — своих пауков, но оборачиваться не стал. Направился прямиком туда, где Эйприл приветствовала гостей, и протиснулся вперед, чтобы поскорей увести ее из толпы и поговорить наедине на тонкую и чувствительную тему.

Это оказалось нелегко, но в конце концов, покончив с обязанностями хозяйки и убедившись, что все идет как надо, Эйприл оставила народ развлекаться самостоятельно, и мне удалось усадить ее за столик на двоих на краю лужайки. Бифштекс, пирог с почками, салаты… Наконец мы углубились в ванильное мороженое. Все это время моя решимость швырнуть к ее ногам свое сердце только росла. Оскорбительные замечания Энн нисколько меня не смутили. Полный вздор, нечего и думать. Наблюдая, с каким аппетитом моя возлюбленная наворачивает пирог, я просто не мог поверить, что она хоть в чем-то отступает от совершенства. Решительный разговор должен был вот-вот состояться, надо было лишь дождаться нужного психологического момента, и едва момент высунет нос, обрушиться на него, как груда кирпича.

Эйприл рассказывала о своей работе. Она надеялась тихо смыться и лечь пораньше, чтобы завтра в шесть утра быть в полном гриме на съемочной площадке — предстояла какая-то пересъемка. Одна мысль о том, чтобы выползти из постели в такую рань, заставила меня содрогнуться от жалости и сочувствия.

— Шесть утра! — воскликнул я. — Боже мой!

— Да, жизнь у актрисы нелегкая, — согласилась Эйприл. — Боюсь, публика даже не подозревает, насколько.

— Ужасно.

— Иногда я так устаю…

— Но все-таки, — заметил я, намекая на светлую сторону, — это ведь хорошие деньги, правда?

— Деньги! — презрительно бросила она.

— И слава!

Эйприл проглотила большую ложку мороженого.

— Деньги и слава ничего не значат для меня, лорд Хавер-шот, — произнесла она с улыбкой праведницы.

— Вот как?

Она покачала головой.

— Свою награду я вижу лишь в том, что дарю людям счастье, стараюсь изо всех своих слабых сил подбодрить этот измученный мир, дать трудящимся массам хоть мельком взглянуть на что-то большее, лучшее, возвышенное.

— О! — благоговейно кивнул я.

— Вам, наверное, кажутся глупыми мои слова.

— Нет-нет, вовсе нет!

— Я так рада… Понимаете, это у меня нечто вроде религии, а я как бы жрица. Представляю унылую серую жизнь миллионов и убеждаю себя, что все мои тяжкие труды и гнетущее бремя славы — ничто по сравнению с тем лучом света, который я дарю людям. Вам не смешно слушать такую чушь?

— Что вы, нисколько!

— Взять, к примеру, Питсбург. Они там на меня так и кидаются. Моя предпоследняя картина собирала по двадцать две тысячи в неделю. Просто невероятно! Я так счастлива… потому что мне удалось внести хоть немного света в их тусклое существование. А Цинциннати? Меня там на руках носили! Ведь в Цинциннати жизнь у людей тоже такая унылая…

— Замечательно! Эйприл вздохнула.

— Наверное. То есть, да, конечно. В смысле, насчет тусклой жизни. Но разве этого достаточно? Вот о чем невольно себя спрашиваешь, особенно когда ощущаешь одиночество. Так хочется иногда сбежать от всего этого и вкусить простого человеческого счастья, стать обыкновенной женой и матерью. Стоит только представить себе топот маленьких ножек…

Вот оно! Чего еще ждать? Если это не тот самый психологический момент, то я ничего не смыслю в психологических моментах.

Я подался вперед. Слова «дорогая, будьте моей» готовы уже были сорваться с моих уст… как вдруг у меня в голове словно разорвалась бомба, заставив мгновенно переменить тему. Только что в моей душе пылал романтический огонь, и все мысли вращались вокруг девушки, сидящей напротив, и того, что мне нужно ей сообщить, а в следующий момент я уже прыгал как сумасшедший с прижатой к щеке рукой, переживая адские муки.

То ли в результате случайного самовозгорания, то ли потому, что я неосторожно принял на борт слишком большой груз мороженого, но разлюбезный зуб хавершотовской мудрости внезапно решил заявить о себе.

Я давно уже подозревал его в коварных замыслах и, конечно же, должен был с самого начала занять твердую позицию, но вы же сами знаете, как бывает во время путешествия. Не решаешься довериться незнакомому дантисту, говоришь себе: «Потерпи, старик, пока вернешься в Лондон и спокойненько усядешься в кресло к маэстро, который пользовал тебя еще с молочных зубов». Ну, а потом тебя прихватывает в самый неподходящий момент, как оно, собственно, и случилось.

Вот такие дела. Понятно, что в таком состоянии человеку не до душевных излияний. Вынужден признаться, что любовь, брак и маленькие ножки мгновенно вылетели у меня из головы. Поспешно распрощавшись, я оставил Эйприл за столиком и 1 бросился в аптеку, что возле отеля Беверли-Уилшир, в поисках временных средств облегчения, а на следующий день уже сидел в приемной, готовясь к свиданию с И. Дж. Зиззбаумом, виртуозом щипцов.

И вот наступил тот самый момент, с которого, если вы помните, я собирался начать эту историю, пока приятель-литератор не вразумил меня. Как уже упоминалось, я сидел в кресле, а напротив, в другом кресле, перелистывая картинки в «Нэшнл джиографик», сидел мальчик, чем-то похожий на маленького лорда Фаунтлероя. Левая щека у него вздулась, как и у меня, из чего я заключил, что мы оба томимся в ожидании грозного вызова.

Как я заметил, это был ребенок с необычайными внешними данными, которые не портила даже распухшая щека. Золотистые кудри, большие выразительные глаза и длинные ресницы, затенявшие их, когда он опускал взгляд на «Нэшнл джиографик».

Я никогда не знаю, как вести себя в подобных ситуациях. Ободрить друг друга, обменявшись приветливыми замечаниями, пусть всего лишь о погоде, или промолчать? Я как раз взвешивал эту проблему в голове, когда мой сосед в очередной раз отложил свой журнал и в упор посмотрел на меня. — А где остальные ребята? — спросил он.

5

Я задумался. Смысл вопроса ускользал от меня. Странный ребенок. Один из тех, кто, как принято выражаться, говорит загадками. Он продолжал смотреть на меня вопросительно, я ответил таким же взглядом.

Потом, решив взять быка за рога и отметая все частности, я спросил:

— Какие ребята?

— Газетчики.

— Газетчики? — удивленно переспросил я. Он нахмурился.

— Так вы не репортер?

— Нет.

— Тогда что здесь делаете?

— Пришел рвать зуб.

Казалось, мальчишка был неприятно удивлен.

— Не может быть, — сказал он подчеркнуто сухо.

— Очень даже может, — ответил я.

— Это я пришел рвать зуб.

Мне в голову тут же пришло возможное решение.

— А если мы оба, — выложил я свою идею, — пришли рвать зуб? То есть, ты один, а я другой. Так сказать, зуб «А» и зуб «Б»?

Мальчик все еще выглядел встревоженным.

— Вам на сколько назначено? — спросил он подозрительно.

— На три тридцать.

— Не может быть! Это мне назначено на три тридцать.

— В таком случае, мне тоже, — поджал я губы. — И. Дж. Зиззбаум выразился в высшей степени определенно. Мы договаривались по телефону, и его слова не давали никакого повода для сомнений. «Три тридцать», — сказал И. Дж. Зиззбаум так же ясно, как я тебя перед собой вижу.

Ребенок слегка успокоился. Наморщенный лоб разгладился, взгляд стал мягче. Он явно больше не подозревал во мне похитителя или бандита. На него будто снизошел небесный свет.

— Вот оно что, Зиззбаум! — протянул он. — Тогда понятно. А мне нужен Буруош.

Оглядевшись, я только теперь заметил, что двери имеются по обе стороны приемной. На одной из них было написано «И. Дж. Зиззбаум», а на другой — «Б. К. Буруош». Таким образом, загадка благополучно разрешилась. То ли будучи старыми приятелями по зубоврачебному колледжу, то ли из соображений экономии парочка клыкодеров обходилась одной общей приемной.

Убедившись, наконец, что на его права никто не покушается, Ребенок стал сама вежливость. Видя во мне уже не соперника, а своего ближнего, оказавшегося в аналогичных скорбных обстоятельствах, он осведомился с доброжелательным интересом:

— Сильно болит?

— Чертовски сильно, — скривился я.

— У меня тоже. Ух ты, как болит!

— И у меня «ух ты».

— У вас куда больше отдает?

— Не знаю… во все места, с головы до пяток.

— У меня тоже. Ну и зуб мне достался!

— И мне.

— Спорим, мой хуже, чем ваш?

— Ха!

Подумав, он выложил главный козырь:

— Мне дадут газ!

— Мне тоже, — парировал я.

— Спорим, мне больше, чем вам?

— Ха!

— Спорим на триллион долларов?

Мне показалось, что беседа снова начинает терять дружеский дух и вот-вот скатится до уровня обычной перепалки. Поэтому, в надежде восстановить гармонию, я решил переменить тему и задать вопрос, который заинтриговал меня с самого начала — помните, когда я заметил, что мальчишка говорит загадками? Что означали его таинственные слова?

— Может, ты и прав, — сказал я примирительно. — Однако, так или иначе, почему ты вдруг решил, что я репортер?

— Потому что их сюда скоро целая толпа набежит! — усмехнулся он.

— Да что ты говоришь?

— Вот увидите. Репортеры, фотографы и все прочие.

— Зачем? Смотреть, как тебе рвут зуб?

— А как же! Мой зуб — отличная тема для новостей.

— Да неужели?

— Еще бы. Завтра он будет на верхних полосах всех газет.

— Твой зуб?

— Мой зуб. Послушайте, когда мне в прошлом году вырывали гланды, это потрясло основы цивилизации! Я вам не просто какой-нибудь, знаете ли…

— Хочешь сказать, ты знаменитость?

— Вот-вот, как раз это и хочу сказать. Я — Джо Кули.

Твердо придерживаясь правила не появляться там, где, согласно донесениям моих осведомителей, можно встретить детей, я никогда не видел своими глазами этого сорванца. Однако имя его мне, разумеется, попадалось. О нем, как вы знаете, упоминали и Энн, и Эйприл Джун.

— Ах, вон оно что! — улыбнулся я. — Джо Кули? Понятно.

— Вот-вот, я самый и есть.

— Как же, слыхал.

— Еще бы!

— Кроме того, я знаком с твоей нянькой.

— С кем? — возмутился он.

— Ну… с гувернанткой или как там она называется. Энн Баннистер.

— Ах, она… — протянул он. — Энн — классная девчонка.

— Согласен, — кивнул я.

— Просто супер, и не слушайте, если кто-нибудь скажет иначе.

— Не буду.

— Суперкласс, — продолжал он. — Да, сэр, вот что такое Энн…

— Эйприл Джун, — прервал я его, — тоже о тебе говорила.

— Правда? И что же?

— Что ты снимался в ее последней картине. Лицо мальчишки потемнело.

— Вот как? — фыркнул он злобно. Он был явно задет за живое. По-видимому, желая лишь поддержать беседу, я случайно вторгся в святая святых. — Ну и нахальство! В ее, значит, последней картине. Это она была в моей последней картине!

Пофыркав еще немного, он снова поднял «Нэшнл джиографик». Журнал заметно дрожал в его руках. Лишь через некоторое время, справившись с чувствами, он снова заговорил:

— Значит, вы знаете эту гадину?

Теперь и я, в свою очередь, задрожал от ярости.

— Кого?

— Эту гадину, Эйприл Джун.

— Как ты сказал? — набычился я.

— Я сказал, гадину. С какой стороны ни смотри, ничего Другого не высмотришь.

Я с трудом овладел собой.

— Знай, что ты говоришь о женщине, которую я люблю!

Мальчишка открыл было рот, но я остановил его холодным жестом:

— Я бы попросил!

В приемной снова воцарилась тишина. Он перелистывал свой «Нэшнл джиографик», я перелистывал свой. Некоторое время ничего нового не происходило. Потом я подумал: «Черт с ним!» — и решил протянуть оливковую ветвь. Глупо двум товарищам по несчастью на пороге расставания с зубом сидеть и отгораживаться друг от друга «Нэшнл джиографиком» вместо того, чтобы приятной беседой отогнать мысли о предстоящем испытании.

— Значит, ты Джо Кули? — спросил я.

Мой сосед правильно меня понял и охотно принял руку дружбы.

— Никогда не слышал ничего вернее, — приветливо ответил он. — Так оно и есть. Малыш Джо Кули, Кумир Американских Матерей. А вы кто?

— Мое имя Хавершот.

— Англичанин?

— Да.

— Давно в Голливуде?

— Где-то с неделю.

— Где остановились?

— Снял коттедж в Саду Гесперид.

— Ну и как вам тут, нравится?

— Ничего местечко, на уровне, — хмыкнул я.

— Это вы еще не видели Чилликот в штате Огайо, — мечтательно вздохнул он.

— А что там?

— Я родом оттуда. Вот куда бы махнуть! Да, сэр, туда и только туда, в старый добрый Чилликот!

— Скучаешь по дому, значит?

— А то!

— Но здесь-то, наверное, тоже неплохо живется?

Лицо мальчика омрачилось. Очевидно, я опять сказал что-то не то.

— Кому как, — фыркнул он. — Мне — не очень.

— Почему?

— Почему? — переспросил он. — Я вам скажу. Потому что я тут вкалываю, как каторжник на цепи, вот почему! В настоящей тюрьме или в Иностранном легионе, небось, и то легче. Знаете что?

— Да?

— Как вы думаете, что старый Бринкмайер написал в моем контракте?

— Что?

— Вставил туда специальный пункт, чтобы я жил у него дома и под его присмотром!

— А кто этот Бринкмайер?

— Хозяин той компании, на которую я работаю.

— И тебе не нравится его присмотр? — догадался я.

— Да нет, он-то сам ничего, — махнул рукой мальчик. — Безобидный старикашка. А вот его сестрица Беула… Как раз она это все и придумала. Вертит им как хочет. Злобная, как надсмотрщик на плантации. Читали про Симона Легри?

— Да.

— Вот вам Беула Бринкмаиер собственной персоной. Знаете, кто такой серф?

— Который на волнах катается?

— Да нет, не то совсем… Такой английский средневековый раб, вечно задавленный, забитый, над которым все измываются. Вот это я и есть. Господи, ну и жизнь, врагу не пожелаешь. Хотите, расскажу?

— Давай.

— Мне не разрешают играть на улице, чтобы я не поранился. Собаку завести тоже нельзя, потому что может укусить. Даже в бассейн не пускают — вдруг утону. А самое главное, вы только представьте — ничего сладкого! Чтобы, не дай бог, не растолстел.

— Да ты что? Правда?

— Как на духу. Все в контракте записано. «Вторая сторона, в дальнейшем именуемая «актер», обязуется воздерживаться от любого вида мороженого, включая сливочное и шоколадное, а также конфет, сливочной помадки и леденцов, далее именуемых кондитерскими изделиями, что подразумевает также пончики, пастилу, пироги с сезонной начинкой, торты и прочие мучные изделия». И представляете, мой юрист позволил им это туда запихнуть!

Я едва поверил своим ушам. Хавершоты всегда отличались завидным аппетитом, и, слушая рассказы о разных там диетах, я неизменно впадаю в мрачное настроение. Представляю, что бы я почувствовал, лиши меня кто-нибудь в столь нежном возрасте доступа к сладостям!

— И ты не послал их? — возмущенно воскликнул я.

— Не могу.

— Так любишь свое искусство?

— Да нет, не слишком.

— Тебе нравится нести солнечный свет в тусклую жизнь Питсбурга и Цинциннати?

— Да пусть они хоть удавятся в своем Питсбурге! И в Цинциннати тоже.

— Тогда, может, ты считаешь, что деньги и слава стоят всех этих ужасных лишений?

Мальчик презрительно фыркнул. Похоже, к деньгам и славе он питал такое же равнодушие, как Эйприл Джун.

— Да что в них хорошего? Я их что, съесть могу? Эх, дать бы им всем хорошего пинка и вернуться туда, где сердца чисты, а люди остались людьми — в Чилликот, Огайо. Домой, к матери. Попробовали бы вы ее жареных цыплят по-южному! А как бы она мне обрадовалась! Но я не могу, у меня пятилетний контракт, и будьте уверены, они заставят меня его выполнить.

— Понимаю, — вздохнул я.

— Да-да, я — настоящий дядя Том. Только знаете что? Я еще дождусь своего часа. Когда-нибудь же я вырасту, правда? И тогда… Ну, держитесь тогда у меня!

— И что ты сделаешь?

— Как, что? Так заеду в рыло этой Беуле…

— Как, ударишь женщину? — укоризненно поморщился я.

— Еще как ударю, можете не сомневаться! Да, сэр, она получит свое. А вместе с ней еще шесть режиссеров и целая куча их помощников и распорядителей. И мой агент по рекламе, ему тоже рыло начищу. Да, сэр! На самом деле, — философски заметил он, — трудно найти человека, которому я не собираюсь дать по морде, когда вырасту. Чтобы не забыть, я заношу все имена в записную книжку.

Он замолк, погрузившись в мечты, а я не мог придумать, что ответить. Да и никакие слова не смогли бы ободрить этого несчастного ребенка. Пыточные клещи слишком глубоко вошли в его плоть, чтобы обыкновенное «выше нос, старина» могло принести хоть какую-то пользу.

Впрочем, как оказалось, я и не располагал временем для утешений, поскольку в этот самый момент входная дверь распахнулась, и приемную заполонила толпа паразитов обоего пола с фотокамерами и блокнотами. Шум поднялся такой, что вставить хоть слово было невозможно. Я снова уткнулся в свой «Нэшнл джиографик», а вскоре появилась медсестра в белом халате и сообщила, что Б. К. Буруош стоит наготове со щипцами, и вся оголтелая банда рванула в кабинет, продолжая сыпать вопросами.

Вскоре другая медсестра в таком же халате показалась из-за противоположной двери и дала понять, что И. Дж. Зиззбаум весь извелся в ожидании, так что мне оставалось лишь вручить свою грешную душу Всевышнему и последовать в операционную.

6

И. Дж. Зиззбаум оказался довольно угрюмым типом. Он явно принадлежал к числу дантистов, терзаемых тайной печалью. В ответ на мое приветствие он лишь мрачно указал в сторону кресла. Сильный, молчаливый дантист, твердый, как кремень.

Меня, напротив, охватила непреодолимая тяга к общению. Оставшись один на один с зубодером, я всегда себя так веду. Рискну предположить, что и вы тоже. Вероятно, идея состоит в том, чтобы отвлечь злодея приятной беседой и заставить забыть о своих черных замыслах. Едва войдя в кабинет, я тут же принялся сыпать словами:

— Привет, привет! Вот и я. Добрый день, как поживаете? Чудесная погода, не правда ли? Что, сесть сюда? Отлично! Откинуть голову? С удовольствием. Ну, и открыть рот, конечно же. Пожалуйста!

— Шире, — уныло произнес И. Дж. Зиззбаум.

— Так широко, как только захотите… А как насчет старого доброго веселящего газа, у вас его хватит? Оч-чень хорошо! Вы знаете, — заискивающе улыбнулся я, — меня так давно не усыпляли — целую вечность! Лет с двенадцати, кажется, а может, и раньше — я помню, что был тогда в начальной школе, а в начальной школе учатся еще в нежном возрасте… Кстати, о детях: как вы думаете, кого я встретил в приемной? Самого Джо Кули, ни больше, ни меньше, и, по странному совпадению, ему тоже будут давать газ! Мир тесен, как говорится…

Я осекся, кляня в душе свою бестактность. Даже в отсутствие мгновенной гримасы, исказившей выразительную физиономию И. Дж. Зиззбаума, можно было бы догадаться, что затронутая тема для него болезненна. Мне вдруг стало ясно, почему в этот день мой эскулап — совсем не тот лучезарный И. Дж. Зиззбаум, чей веселый смех и тонкие остроты делали его душой ежегодных дантистских съездов. Его угнетало сознание того факта, что главный приз зубоврачебных скачек — удаление первого коренного у самого малыша Джо Кули — достался не ему, а коварному сопернику.

Без сомнения, щелчки фотокамер и репортерские выкрики были слышны и здесь, в кабинете, заставляя проигравшего вновь и вновь горестно размышлять о том, что папаша Буруош завтра увидит свое имя на первых полосах всех бульварных листков и станет хоть ненадолго любимцем широкой публики, в то время как он сам будет вынужден удовольствоваться лишь обычным скромным гонораром. Такое невезение выбило бы из колеи даже самого жизнелюбивого дантиста.

Я смотрел на беднягу, и мое сердце обливалось кровью. Однако, порывшись в памяти в поисках слов, которые могли бы вернуть румянец его впалым щекам, я не нашел ничего лучшего, как заметить, что последние открытия в бассейне Конго проливают новый свет на что-то там такое. Сведения были точные, подкрепленные авторитетом «Нэшнл джиографик». Однако они не ободрили хозяина кабинета хоть в сколько-нибудь заметной степени. Возможно, бассейн реки Конго не слишком его интересовал — как и многих других людей, впрочем. Испустив тяжелый вздох, он лишь с силой раздвинул мне челюсти, заглянул в бездну, снова вздохнул, словно был невысокого мнения об открывшемся зрелище, и подал знак ассистенту с газовым баллоном.


Вскоре, после краткой промежуточной сцены, в ходе которой я чувствовал себя так, будто меня медленно душат, мир померк в моих глазах.

Не знаю, знакомы ли вы со всеми этими газовыми процедурами. Если да, то, наверное, помните, что кроме ощущения, что вы гибнете во цвете лет от закупорки дыхательного горла, в них есть и другие неприятные моменты. Например, сны и всякие там видения. Помню, в последний раз, о котором говорилось выше, мне привиделось, что я выброшен в море и мое тело рвут на части акулы. На этот раз диковинные события, хоть и не столь кровавые, также присутствовали. Акул в меню не было, звездная роль досталась малышу Джо Кули.

Мне снилась комната, похожая на давешнюю приемную, только побольше, и там тоже были две двери с табличками, одна напротив другой. На одной значилось «И. Дж. Зиззбаум», на другой — «Б. К. Буруош», а мы с Джо отпихивали друг друга, стараясь пройти в первую. Дураку было ясно, кто из нас прав. Я пытался вразумить заблудшего юнца. «Не толкайся, старина, — уговаривал я, — ты ошибся дверью!» Однако он ничего не хотел слушать и лишь толкался еще яростнее. В конце концов пихнул меня в кресло, велев сидеть и читать «Нэшнл джиографик», а сам открыл дверь и вошел. Потом все ненадолго заволоклось туманом, а когда он немного рассеялся, я по-прежнему сидел в кресле, но уже зубоврачебном, и чувствовал, что эффект веселящего газа также потихоньку рассеивается.

Первым, что я увидел, был И. Дж. Зиззбаум в белом халате. Лицо его светилось улыбкой.

— Ну что, дружок, как себя чувствуешь? — осведомился он по-отечески добродушно.

Я только собирался осведомиться, какого дьявола он имеет в виду, называя меня дружком, — Хавершоты не снобы, однако ронять свое достоинство тоже не привыкли, — как вдруг с удивлением осознал, что мы не одни. В комнате было не протолкнуться.

По другую сторону кресла стояла Энн Баннистер. Против ее общества я как раз не возражал. Если у нее в душе сохранилась частица былой привязанности, и она, прослышав об операции, решила подать мне руку в час тяжелых испытаний, ну что ж, это замечательно. Чертовски мило с ее стороны. Однако вся остальная толпа была явно лишней. В самом деле, какое право имеют совершенно посторонние люди надоедать человеку, которому собираются выдрать зуб? Как жить на свете, если даже в такую минуту нельзя рассчитывать на уединение?

У меня возникло смутное ощущение, что некоторые из лиц, мелькавших вокруг, женских и мужских, я видел и раньше. Попадались и люди с фотокамерами. Я выпрямился в кресле, чувствуя поднимающееся раздражение. Зачем Зиззбаум пустил их всех сюда? Я готов был задать ему этот вопрос, отнюдь не затрудняя себя выбором выражений, когда вдруг сделал удивительное открытие, а именно, что возвышающийся надо мной тип в белом халате вовсе не Зиззбаум, а кто-то совсем другой! Не успев выяснить, в чем дело, я сделал еще одно открытие, от которого я резко втянул в себя воздух с испуганным «Ой!».

Должен заметить, что в приемную я вошел в неброском сером костюме, серо-зеленых носках в тон к модному галстуку и замшевых туфлях, а теперь — чтоб я провалился! — на мне были короткие бриджи на лямках и гольфы! Из зеркала, куда я случайно бросил взгляд, на меня смотрело детское личико необыкновенной красоты, обрамленное золотистыми кудряшками, с большими выразительными глазами и длинными ресницами. — Черт побери! — невольно вырвалось у меня.

Да и у кого бы не вырвалось? Я сразу понял, что случилось. Кто-то дал маху, как сказал поэт. Мыс эти м Джо Кули вдохнули газ одновременно и пока бродили по четвертому измерению, или как там оно называется, какой-то кретин из обслуги взял и перевел стрелки. В результате нахальный сорванец заграбастал мое тело, а мне ничего не оставалось, как довольствоваться детским.

Во всем виноват, конечно, он. Идиот! Говорил же я ему, не толкайся!

7

Я все сидел и тупо пялился в зеркало, когда тот тип в халате, который обозвал меня малышом, — разумеется, это был не кто иной, как Б. К. Буруош, — снова обратился ко мне.

— Тебе, наверное, захочется его сохранить, — сказал он с той же отеческой улыбкой, протягивая картонную коробочку.

Я продолжал таращиться. Мне было не до коробочек. Не так-то просто приспособиться к таким поворотам сюжета. Думаю, вы меня понимаете.

Хорошенькие дела, нечего сказать. Просто уму непостижимо! Такое, конечно, случается в разных там сказках, но кто мог подумать, что подобные казусы следует предусматривать в программе реальной жизни. Я понимаю, что человек должен быть готов ко всему, но… будь я проклят!

Тем более, так внезапно… В книгах всегда есть какой-нибудь сумасшедший ученый, который вечно возится с пробирками, или восточный маг с разными заклинаниями — так или иначе, для подготовки всяких чудес требуются недели, если не месяцы, а если вы хотите немедленного результата, то нужно хотя бы иметь волшебное кольцо или что-нибудь в этом роде. А вот так, ни с того ни с сего, — так просто не бывает.

— Твой зуб, — пояснил дантист. — Хочешь взять его?

Я рассеянно взял у него коробочку и хотел сунуть в карман. Это простое действие заставило толпу разразиться воплями протеста. Голоса зазвучали со всех сторон:

— Эй, куда?

— Не убирай!

— Надо сделать снимки!

— Посмотри на него, подумай!

— Покажи нам, улыбнись!

— С таким видом, будто говоришь: «Надо же!»

— Хочешь сделать заявление для прессы?

— Твое мнение о политической ситуации?

— Ты доверяешь президенту?

— Каким ты видишь будущее кинематографа?

— Что ты хочешь сказать народу Америки? Хотя бы несколько слов, но от души.

— Эй! Что ты любишь есть на завтрак?

Я всегда знал Энн Баннистер как девушку решительную и с характером, но в этот момент проникся к ней еще большим уважением. Она тут же овладела ситуацией и принялась выпроваживать репортеров, словно вышибала в портовом кабачке, который хочет показать себя в первый день службы.

— Неужели трудно оставить ребенка в покое? — воскликнула она. — Как можно приставать к нему в такой момент! Представьте себя на его месте!

Тип, который просил обратиться к народу Америки, заявил, что потеряет работу, если вернется ни с чем. Энн была непреклонна.

— Я сама скажу вам все, что надо, только выйдите отсюда! Вскоре благодаря ее личному обаянию и силе характера комната была очищена, и мы с Б. К. Буруошем остались одни.

— Ну и шум, — покачал он головой. — Вот оно, бремя славы!

На лице его продолжала играть улыбка — лучезарная улыбка дантиста, который вдобавок к кругленькой сумме профессионального гонорара получил на тысячу долларов даровой рекламы.

Я никакие мог разделить его жизнерадостного настроения. Первое ошеломление прошло, и теперь меня бросило в дрожь. Ситуация представлялась более чем мрачной. Жизнь, знаете ли, и сама по себе достаточно сложна, и кому захочется усложнить ее еще больше, превратившись в мальчишку с золотистыми кудрями в коротких штанишках. А если это навсегда? Грош цена тогда моим шансам повести к алтарю Эйприл. Девушка ее положения вряд ли пойдет под венец с мальчишкой в гольфах и с голыми коленками.

А что подумают приятели из «Трутней», если я появлюсь там весь в кудряшках? Такого они не потерпят ни за что на свете! Хотя в «Трутнях», я бы сказал, придерживаются весьма широких взглядов, это для них все-таки уже чересчур. «Не по правилам», — вот что скажет комитет клуба, и будет совершенно прав.

Неудивительно поэтому, что я нисколько не был расположен шутить и резвиться вместе с развеселым дантистом.

— К черту бремя славы, — буркнул я, — обсудим его позже. Сейчас я хочу сделать заявление. Произошло нечто ужасное, и если немедленно не будут предприняты соответствующие шаги в нужном направлении, разразится очень неприятный скандал. Я даже знаю тех, кто его поднимет.

— Полежи, тебе надо успокоиться, — мягко сказал он.

— Не хочу лежать и успокаиваться! Я должен сделать заявление…

Не успел я осуществить свое намерение, как дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вошла незнакомая женщина, на j вид — весьма рассерженная. Она шипела и фыркала на ходу.

— Просто сумасшедший дом! — восклицала она. — Никакого терпения с ними не хватит! Ребенок и без того избалован дальше некуда.

Высокая и костлявая, где-то между средним и полутяжелым весом, она с успехом могла бы сойти за старшую надзирательницу в какой-нибудь женской тюрьме. Однако Б. К. Буруош не подтвердил моих предположений, назвав ее мисс Бринкмайер, и я понял, что это та самая Беула, которую так не любил юный Джо.

— Кажется, наш малыш чувствует себя неплохо, мисс Бринкмайер, — сказал дантист.

Его любезные слова были встречены резким фырканьем, выражавшим отвращение и презрение. Я понял, почему малыш Кули недолюбливал эту особу. Мне она и самому не нравилась. Ей не хватало того трудно определимого качества, которое обычно называют обаянием.

— Разумеется, неплохо! С какой стати ему чувствовать себя иначе?

Б К. Буруош любезно заметил, что всегда беспокоится, пользуясь веселящим газом, однако она лишь распалилась еще больше.

— Что за чушь! Еще газ какой-то… Когда я была девочкой, никто и не слыхивал ни о каком газе! Отец обматывал мне зуб ниткой, другой конец привязывал к двери сарая и захлопывал ее. Вот и все, и никаких газетчиков. Столько шума из-за ничтожного маленького зуба, который, к тому же, никогда бы не заболел, если бы кое-кто не ел тайком конфеты, хотя знает прекрасно, что написано во втором пункте статьи «Б» его контракта. Я еще разберусь с этими конфетами! Кто-то их ему подсовывает, и я узнаю, кто! Этот мальчишка изворотлив, как целая стая обезьян…

Во мне росло раздражение. Я погрузился в размышления о своих невероятных проблемах, а резкий визгливый голос женщины вторгался в них, словно скрежет пилы.

— Помолчите! — бросил я, отмахнувшись.

— Что-о?

— Я сказал, помолчите. Невозможно думать под вашу трескотню. Дайте, наконец, сосредоточиться!

Б. К. Буруош вежливо хихикнул, хотя я вовсе не собирался переводить разговор в юмористическую плоскость. Мисс Бринкмайер побагровела и тяжело задышала.

— Снять бы с тебя штаны да выпороть хорошенько… Я остановил ее холодным жестом.

— Оставайтесь, пожалуйста, в рамках приличий!

В этот момент мне кое-что пришло в голову, и ситуация осветилась с несколько другой стороны. Что там говорил малыш Джо о своих планах на будущее, когда он вырастет? Видит бог, теперь он подрос более чем достаточно. Наша ветвь семьи всегда отличалась крупным телосложением, и я в ней — не из худших. Занимаясь боксом в Кембридже, весил все девяносто без одежды.

Мне в первый раз за долгое время захотелось рассмеяться.

— Я бы вам посоветовал, — сказал я с улыбкой, — прежде чем угрожать другим, позаботиться о себе. Вашему положению не позавидуешь. Мститель уже идет по следу. Трудно сказать, когда он нанесет удар, но однажды ваша физиономия серьезно пострадает, я обещаю.

Б. К. Буруош озабоченно нахмурился.

— Надеюсь, я не переусердствовал с газом, — пробормотал он. — Не нравится мне все это… Похоже на бред. Мальчик ведет себя странно с тех пор, как очнулся.

Бринкмайерша с презрением отвергла его опасения.

— Ерунда! Бред, еще чего выдумали… Да он просто дурака валяет!

— Вы думаете? — поднял брови дантист.

— Ну конечно! Вам когда-нибудь приходилось присматривать за дерзким, высокомерным, распущенным сорванцом, который привык считать себя пупом земли только потому, что всякие идиотки расталкивают друг друга, чтобы его увидеть, и восторгаются, какой он хорошенький и невинный?

Б. К. Буруош вынужден был признать, что подобного опыта не имеет.

— Ну а я, — подбоченилась она, — вожусь с ним целый год и успела изучить все его повадки!

Опасения дантиста понемногу рассеивались.

— Так вы полагаете, что для беспокойства нет причины?

— Ни малейшей.

— Ну что ж, вы меня успокоили, а то мне казалось, что он немного не в себе.

— Такой, как всегда. К сожалению. Я расхохотался.

— Забавно. По иронии судьбы, именно что не в себе, точнее не скажешь! — И решив не упускать предоставившуюся возможность, продолжал: — Мадам, и вы, Б. К. Буруош, прошу вас приготовиться к небольшому сюрпризу. Вряд ли я сильно ошибусь, если предположу, что мое заявление весьма вас удивит…

— Ну вот, опять!

— Как сказал великий Шекспир, на свете бывает много такого, что нашим мудрецам и не снилось. Подобный курьез как раз и приключился только что в этом самом кабинете. Вам, без сомнения, будет интересно узнать, что в результате непредвиденного короткого замыкания в четвертом измерении…

— Прекрати молоть ерунду! Пошли.

— Погодите, я должен сделать заявление. Итак… в результате, как я уже сказал, какой-то неполадки в четвертом измерении — заметьте, я говорю о четвертом, но оно с таким же j успехом может оказаться и пятым, я не слишком силен в измерениях…

— Если сейчас же не замолчишь, то узнаешь, в чем я сильна, клянусь честью! Никакого терпения не хватит с этим мальчишкой. Идем, говорю!

И мы пошли. Если вы считаете это слабостью с моей стороны, то скажу только, что если бы Беуле Бринкмайер вздумалось схватить за руку монумент Альберта и дернуть как следует, он пошел бы с ней как миленький. Я вылетел из кресла, как пробка из бутылки, попавшей в руки опытного дворецкого.

— Ладно, — вздохнул я, мирясь с неизбежностью. — Пока-пока, Буруош!

Признаться, я не очень-то и сожалел, что мое заявление было так бесцеремонно прервано. Здравый смысл наконец-то вернул себе бразды правления, помешав мне окончательно выставить себя идиотом. Ведь если из всех этих историй об обмене душами и можно извлечь какой-нибудь урок, то он заключается в том, что любые заявления в подобной ситуации неуместны. В них нет никакого проку. Бессмысленное сотрясение воздуха. Герои каждый раз пытаются их делать, и никто не верит ни единому слову. Мне следовало избрать другой путь: хранить холодное молчание, воздерживаясь от любых попыток привлечь внимание общественности. Как ни тягостно скрывать то, о чем так много можешь сказать, сдержанность в моем положении — лучшая политика.

Ограничившись, в результате, лишь предупреждением, что если она будет так дергать, то меня вырвет, я проследовал за мисс Бринкмайер к двери. Вид у меня был, признаюсь, не слишком оживленный. Меня томили дурные предчувствия. Чего, скажите, можно было ожидать от жизни в обществе этой жуткой старушенции? Сравнив ее с Симоном Легри, малыш Кули проявил себя недюжинным знатоком человеческой природы. Впрочем, без капитана Блая с «Баунти» тут, на мой взгляд, тоже не обошлось.

На улице нас ждал роскошного вида автомобиль, мы сели и покатили: она — то и дело фыркая, словно ее бесило одно мое присутствие, а я — откинувшись на спинку сиденья, погруженный в хмурую задумчивость. Вскоре машина въехала в ворота и остановилась у дверей величественного белого особняка.

8

Логово Бринкмайеров — а судя по всему, приехали мы именно туда — оказалось одним из самых впечатляющих поместий в Голливуде. Обширный газон со скульптурой оленя, красочные беседки, увитые побегами бугенвиллии, за которыми ухаживали три садовника, несколько бассейнов, теннисные корты, столы для пинг-понга и прочие симптомы богатства. Впрочем, чтобы убедиться, что хозяева гребут деньги лопатой, достаточно было взглянуть на дворецкого, который открыл дверь в ответ на гудок шофера. Это был английский дворецкий. В Голливуде могли себе такое позволить лишь настоящие шишки. Мелкой сошке приходилось довольствоваться японцами и филиппинцами.

Один взгляд на этого достойного слугу прибавил мне душевных сил. Он был как весточка из родного дома — солидный, круглолицый, с глазами навыкате, классический представитель древней породы семейных дворецких. Рядом с ним я больше не ощущал себя путешественником, оказавшимся в одиночку 1 среди дикарей, и даже перспектива продолжительного общения с мисс Бринкмайер уже не казалась такой чудовищной.

Впрочем, в тот момент я был лишен удовольствия лицезреть своего земляка хоть сколько-нибудь продолжительное время, поскольку моя спутница или, вернее, тюремщица снова цепко схватила меня за руку и чуть ли не бегом доставила в просторную гостиную с низким потолком и стеклянными дверями во внутренний дворик.

Там нас уже ожидал коренастый пузатый мужчина в роговых очках. По тому, как он в хозяйской позе развалился на диване, я справедливо заключил, что это и был тот самый мистер Бринкмайер, под чьей бдительной опекой мне отныне придется состоять.

В данном случае малыш Кули вновь проявил себя тонким знатоком характеров. Он отозвался о Бринкмайере как о безобидном старикашке, и я с первого взгляда убедился, совершенно справедливо. Хозяин мне, скорее, понравился. Конечно, пообщавшись с его сестрицей, я не был расположен слишком капризничать, и мне, наверное, понравился бы кто угодно, но доброта в его душе, безусловно, присутствовала, и первыми же своими словами Бринкмайер это доказал.

— А, вот и вы! — воскликнул он. — Ну, как все прошло? Как самочувствие?

Мисс Бринкмайер раздраженно прищелкнула языком.

— Теперь ты начинаешь! Разумеется, с ним все в порядке. 1 Вас послушать, так подумаешь, что ему ногу ампутировали или что похуже! С вами никакого терпения не хватит! Такой шум подняли…

— Он что, поднял шум?

— Не он, газетчики. Особенно эти глупые бабы. Раскудахтались над ним, как не знаю кто.

— В самом деле?

— Просто отвратительно!

— Ну что ж, отличная реклама, — одобрительно кивнул Бринкмайер.

Его сестра фыркнула.

— Один вред для него!

— Зато полезно для кассы.

— Мне наплевать. Тошнит уже. Можно подумать, он и без этой возни мало задирает нос! Весь уже раздулся от самомнения.

Мистер Бринкмайер воззрился на меня сквозь роговые очки, словно добродушная сова.

— Меньше, чем раньше.

— Что?

— Я хочу сказать, щека уже не так раздута.

— Да, слава богу.

Надеясь закрепить атмосферу дружелюбия и доброй воли, я заметил, что признателен ей за заботу, но в ответ получил лишь приказ замолчать. Мисс Бринкмайер продолжала, обращаясь к брату:

— Пожалуй, он больше не похож на больного свинкой. Думаю, к открытию статуи совсем придет в норму.

— Наверное, — кивнул тот.

Судя по выражению лица, эта мысль не доставила ему особой радости. Чтобы поддержать разговор, я спросил, что за статуя, но мне лишь снова приказали замолчать.

— Значит, Мичиганских Матерей тоже можно не отменять, — сказала она.

— Каких матерей? — не выдержав, переспросил я, и в третий раз был поставлен на место.

К числу приятных собеседников мисс Бринкмайер явно не принадлежала.

— Будь у него щека по-прежнему, как вареная свекла, — продолжала она, — нам пришлось бы отменить встречу, и они устроили бы бог знает что, проделав такой путь. Но теперь опухоль почти исчезла, а завтра он будет совсем нормальный. — И, подумав немного, добавила: — Насколько он вообще бывает нормальный, мерзкий лягушонок.

Стерпеть такое было выше человеческих сил.

— Ваше замечание представляется мне в высшей степени оскорбительным, — заявил я.

Заткнув мне рот в четвертый раз, надзирательница вновь схватила меня за руку и потащила по лестнице на второй этаж в спальню, где приказала ложиться в постель.

— Как? — Я не поверил своим ушам.

— Тебе нужно спать днем, ты забыл?

— Но черт побери…

— Замолчи! — бросила она в пятый и последний раз и удалилась, заперев за собой дверь.

Я усмехнулся, не ощущая, впрочем, особенного веселья. Спать! Ничего себе! Как будто у меня есть время на подобные глупости. Передо мной стояла задача тщательно проанализировать ситуацию и постараться решить, что в ней, черт возьми, можно предпринять. Причем немедленно. Исследовать все ходы и выходы. Какой уж тут сон!


Я плюхнулся на кровать и принялся за работу.

Не знаю точно, сколько я так просидел, но времени прошло немало. Мог бы с таким же успехом сидеть до конца жизни, если бы вдруг не решил подойти к окну. Как ни странно, в голове у меня тут же прояснилось. Ну конечно! Первым делом надо установить контакт с Джо Кули и посоветоваться.

Я не рассчитывал, конечно, что юнец способен предложить что-нибудь толковое, но у него, по крайней мере, можно было добыть некоторые сведения, полезные мне в моей новой жизни. И лучший способ встретиться — это добраться до моего коттеджа в Саду Гесперид и подождать, пока он сам не придет. Я сказал ему, где поселился, и если он не забыл, то непременно рано или поздно явится.

Хавершоты всегда остаются людьми действия, даже будучи превращенными в мальчишек с золотистыми кудряшками, пропитанными, как я с отвращением установил, каким-то особенно противно пахнущим сортом бриллиантина. Мне отчаянно хотелось на волю из тесной запертой спальни, я буквально задыхался. К счастью, окно находилось всего в каком-нибудь метре над крышей пристройки, с которой можно было легко спрыгнуть. Не прошло и минуты, как я был уже в саду, а затем, выбравшись оттуда, пустился со всех ног по направлению к своему коттеджу.

Не знаю, ожидал ли я в самом деле найти мальчишку у себя. Во всяком случае, его там не оказалось. Дом был пуст. Где бы ни находился Джо Кули, он явно пока не собирался обдумывать ситуацию, расположившись в уютном кресле в Саду Гесперид.


Оставалось только ждать. Поэтому я уселся в кресло сам и вновь погрузился в свои тягостные размышления.

Казалось бы, имея такую массу материала для размышления, предоставленную мне последними фантастическими событиями, я должен был сравнительно легко удержать свои мысли в русле главной темы. Не тут-то было. В голову лезла всякая чушь. Не прошло и двух минут, как я напрочь забыл об основных вопросах повестки дня и стал напряженно думать о пончиках, мороженом, тыквенном пироге, а также о пирожных всех видов, сливочной помадке, засахаренных орехах и леденцах. Только мне удавалось невероятным усилием воли выкинуть из головы мороженое, как — бац! — его место тут же прочно занимали пончики, а избавившись от них, я тут же нос к носу сталкивался с тыквенным пирогом и леденцами.

Подобного мне испытывать еще не доводилось. Эти виды пищи уже многие годы не представлялись мне в таком эмоциональном ракурсе. Помадки и шоколадные кексы не просто вели хороводы у меня перед глазами — я чувствовал, что отдал бы все на свете за возможность набить ими рот. Такого лютого голода я не чувствовал со школьных времен. Голод — не то слово. Я был как ленточный червь, изгнанный из родного чрева.

Только теперь я понял, каким идиотизмом было с моей стороны не позаботиться, будучи еще Реджинальдом, лордом Хавершотом, о хорошем запасе провизии на экстренный случай. В конце концов, кто может знать, когда судьбе будет угодно превратить его в двенадцатилетнего мальчишку! Если подумать, это может произойти в любой момент, и надо быть просто сумасшедшим, чтобы держать холодильник пустым.

Моя критика собственных умственных способностей становилась все острее, я ругал последними словами тупиц и расточителей, не желающих думать о завтрашнем дне, когда вдруг шаги у входной двери заставили меня прервать размышления.

— Реджи! — позвал кто-то.

Я тут же узнал голос. Это был мой кузен Эгремонт. Ну конечно, он же обещал нанести визит, дабы проверить качество моего погреба, а в таких случаях Эгги не склонен откладывать дело в долгий ящик. — Реджи, старина! Ты дома?

Вам, конечно, знакомо это ощущение. Случаются моменты, когда человеку не хочется принимать гостей. Просто нет настроения. Как уже упоминалось в разговоре с Энн Баннистер, я любил Эгги, как родного брата, и в прошлом — как, например, во время той новогодней вечеринки, о которой он рассказывал, — всегда радовался его компании, однако сегодня мне захотелось уклониться от общения. Я чувствовал, что он будет слишком удивлен, обнаружив в доме вместо кузена с шевелюрой морковного цвета золотоволосого младенца. Возникнут неизбежные вопросы и подозрения, а мне это сейчас совершенно некстати.

Поэтому, чтобы избежать ненужной встречи, я тихонько сполз с кресла и спрятался за ним, надеясь, что Эгги, не застав никого, удалится.

И, конечно же, ошибся. Мне следовало лучше знать своего родственника. Эгги не из тех людей, которые покидают помещение, где есть шотландское виски, только потому, что никого не застали. Были бы напитки, а хозяева позаботятся о себе сами.

Он вошел и немедленно направился к буфету, словно почтовый голубь, возвращающийся в родную голубятню. Из-под кресла ничего не было видно, но я расслышал музыкальное бульканье, затем последовали глоток, еще бульканье, еще глоток и, наконец, третье бульканье. Намерения Эгги были ясны, как открытая книга: утолив острую жажду парой стаканчиков, он собирался теперь растянуть третий в свое удовольствие — так сказать, покатать на языке. Послышались неторопливые шаги по комнате, чирканье спички, до меня донесся аромат дыма. Значит, нашел мои сигары. В следующий момент случилось то, чего и следовало ожидать. Он подошел к моему креслу и со вздохом блаженства опустился в него. В комнате было лишь одно удобное место для отдыха с сигарой, и он безошибочно определил, какое.

Так мы и сидели: он — со всеми удобствами, а я — скрючившись в три погибели за спинкой кресла, словно несчастная жертва, замурованная в стену. Даже секретный военно-морской договор, хранящийся в сейфе адмиралтейства, вряд ли бывает спрятан столь надежно.

Возникла одна из тех ситуаций, которые хочешь не хочешь заставляют человека наморщить лоб и попробовать найти выход, и я совсем было уже приготовился этим заняться, когда вдруг послышался стук.

За дверью кто-то стоял.

9

— Входите, — откликнулся Эгги.

Я не мог видеть того, кто воспользовался его приглашением, но тот факт, что мой родственник встал, безошибочно указывал на женский пол гостя. Старина Эгги не из тех, кто вскакивает из удобного кресла, чтобы приветствовать мужчину. Раздавшийся вслед за этим голос подтвердил мои предположения: он был резкий и властный, но определенно женский.

— Добрый день! — произнес голос.

— Добрый день! — ответил Эгги.

— Вы хозяин?

— Э-э… нет.

— А похоже, чувствуете себя как дома.

— О, не беспокойтесь. Здесь живет некто Хавершот, а я, так сказать, его плоть и кровь. То есть, кузен.

— Понятно.

— Могу я от его имени — уверен, он бы и сам с радостью… — предложить вам немного подкрепиться?

— Что?

— Ну, то есть… глоток чего-нибудь. Шотландское виски очень даже ничего.

— Вы предлагаете мне спиртное? — В голосе прозвучала нотка возмущения.

— Совершенно верно.

— Послушайте, мистер…

— Эгги.

— Простите?

— То есть, Маннеринг.

— Так вот, мистер Маннеринг. Я не употребляю спиртного, и пришла сюда с целью собрать пожертвования в пользу Храма Нового Рассвета!

— Э-э… Как вы сказали?

— Вы что, никогда не слышали о Храме Нового Рассвета?

— М-м… что-то не припомню.

— А имя Лора Луэлла Стотт вам знакомо?

— Нет. Кто это?

— Патриотка Америки, которая помогает калифорнийцам выбраться из алкогольного болота.

— Да что вы говорите? — В голосе Эгги появилась заинтересованность. — Здесь есть такое болото? Чего только не встретишь в Америке! Неужели можно просто нагнуться и лакать!

— Я употребила образное выражение, — фыркнула невидимая собеседница.

— Так и знал, что тут какой-то подвох, — приуныл он.

— Сестра Лора Луэлла возвращает Калифорнию в лоно трезвости.

— Какой ужас.

Наступила тишина. Из следующей реплики я заключил, что гостья подвергла пристальному изучению внешность моего кузена.

— Боже мой! Как ужасно вы выглядите!

В ответ Эгги заметил, что не видит никакой нужды в переходе на личности. Однако она не унималась:

— У вас дрожат руки, а глаза — как у рыбы, выброшенной на берег. А кожа… Боже мой!

— Уж какая есть, — ответил он, как мне показалось, довольно холодно.

— И другой не будет, — воскликнула она, — во всяком случае, пока вы не перестанете топить себя в этой гадости! Знаете, что у вас в бокале?

— Э-э… «Белый чертополох».

— Черная смерть! А знаете, что сделала бы сейчас сестра Лора Луэлла Стотт, будь она на моем месте?

— Что?

— Вышибла бы этот бокал из вашей руки!

— Хм… — произнес он. Не уверен, впрочем, что это было не «ха». — Вышибла, вот как?

— Именно так! И была бы совершенно права. Потому что даже такая жалкая развалина, как вы, достойна шанса на спасение!

— Мне послышалось, вы сказали «жалкая развалина».

— Вам не послышалось!

— Ха! — произнес он на сей раз вполне четко.

Снова наступила тишина.

— Послушайте… — нарушил, наконец, молчание Эгги. — Послушайте, мисс…

— Прескотт.

— Мисс Прескотт. Вы, случайно, не хотите сказать… не сложилось ли у вас ложное впечатление… то есть, неужели вы настолько плохо разбираетесь в людях, что могли принять меня за…

Он замялся. Гостья усмехнулась.

— Если вы имеете ввиду…

— Послушайте! — снова начал Эгги. — Вот послушайте! Пробежали поросята по росе, простудились поросята, да не все. На Берджесс-стрит стоял Освальд и свистел в свисток. Кукушка кукушонку купила капюшон. Ну как?

Не думаю, что я сам смог бы достойно ответить на такое. Однако женщина нисколько не смутилась.

— Пф! — сказала она. — Детские забавы, да и только. Дурацкие скороговорки!

— Я и это могу! — обрадовался Эгги. — Дурацкие скорор… скороговорки. Вот! На Берджесс-стрит стоял Освальд в капюшоне и высвистывал по росе поросячьи скороговорки. Слышите? Все чисто! А вы тут намекаете на мою якобы нетрезвость!

— Пф! — повторила она еще выразительней. — Если у вас получается, тем хуже. Значит, вы уже успели миновать ту стадию, когда заплетается язык, и приближаетесь к опасной черте! Поверьте, я знаю, о чем говорю. Мой отец пил, пока не валился с ног, и вечно хвастал, что выговаривает каждую буковку, сколько бы ни принял. Никогда не забуду, что однажды сказал ему доктор: «Это всего лишь полустанок, а вы мчитесь, как экспресс, и на нем не остановитесь. Вот прибудете на конечную станцию, тогда…»

— И что тогда?

— Тогда начнутся видения…

— Видения? — испуганно переспросил он. — Только не видения.

— И голоса…

— Только не голоса!

— А куда вы денетесь? Будут, и обязательно, если только не найдется добрая душа, которая вытащит вас из болота. Я вас предупреждаю как лучший друг, и вы должны на коленях благодарить меня за это. Так-то, сэр, если вы вовремя не одумаетесь, ваша судьба предрешена. Мне отлично известны все симптомы. Мой папаша взялся за ум только после того, как встретил розового кролика, который попросил у него закурить, и то же самое случится с вами. Подумайте хорошенько. Ладно, у меня нет времени на долгие беседы, надо собирать пожертвования на Храм. Не хотите внести свою лепту?

— Пф! — произнес Эгги, ловко пользуясь ее собственным оружием.

— Ну что ж, я особо и не рассчитывала, — ответила гостья. — Только не забывайте о том, что я сказала.

Очевидно, последние слова она произнесла уже выходя, потому что непосредственно вслед за ними кресло скрипнуло. Эгги сел и тяжело перевел дух.

В течение всего разговора я внимательно вслушивался в каждое слово и ни о чем другом не думал, но, видимо, мое подсознание успело за это время солидно поработать без моего участия. Вернувшись мысленно к насущным проблемам, я обнаружил некоторые перемены в своем мировоззрении, в частности, понял, что, решив избежать встречи с Эгги, совершил серьезную стратегическую ошибку.

Страшный голод по-прежнему терзал мои внутренности, однако положение уже не представлялось столь безнадежным. Вместо досадного препятствия незваный гость вполне мог оказаться спасителем. Эгги был далеко не миллионером, но тем не менее имел приличный доход и вполне мог разориться на парочку леденцов. Надо только, как говорят в Америке, найти подход к клиенту…

Я медленно распрямился и высунул голову из-за спинки кресла.

Теперь, конечно, я понимаю, что момент был выбран далеко не самый удачный, но в тот момент мне это и в голову не пришло. Я думал только о том, как добыть необходимое. Итак, я встал.

Объект моих корыстных планов сидел, откинув голову на спинку кресла, и тяжело дышал. Я смотрел ему практически в затылок. Приблизив губы к его левому уху, я негромко позвал:

— Эгги!

Помню, однажды, ребенком, я спрятался — зачем, уже не помню, скорее всего, просто играл — в нише у главной лестницы в Бидлфордском замке и завыл в ухо лакею, который нес наверх поднос с графином, сифоном с содовой и стаканами. Бидлфорд широко известен своим фирменным призраком Стонущей Дамы, и в результате лакей затормозил лишь двумя пролетами ниже, угодив, к счастью, на тигровую шкуру в холле. Тот эпизод всегда оставался в моей памяти самым ярким всплеском чувств — до тех самых пор, пока, как было уже сказано, мне не пришло в голову высунуться из-за кресла и позвать: «Эгги!».

По правде говоря, реакция моего кузена оказалась не столь быстрой, как в свое время у лакея. Тот стартовал мгновенно, словно обретя крылья, а Эгги сначала секунду-другую сидел, как замороженный, уставившись прямо перед собой и не дрогнув ни единым мускулом, и лишь потом очень медленно повернул голову.

Наши глаза встретились.

Только тут он приступил к делу, можно сказать, всерьез, и, надо отдать ему должное, сумел развить скорость, совершенно невероятную для такого медлительного старта. Пронзительный вопль, сорвавшийся с его уст, еще висел в воздухе, а я уже был в комнате один. Начав двигаться из положения полулежа, он сумел выскочить в дверь никак не больше, чем за секунду с четвертью. Размазанные очертания тела, легкий свист — и все.

Я поспешил к окну и осторожно выглянул, чтобы определить, где он приземлился. Судя по скорости, трудно было ожидать, что Эгги еще в Калифорнии, однако, к моему удивлению, он оказался всего в нескольких метрах от крыльца. С тормозами у него явно было все в порядке.

Рядом стояла какая-то девушка, и, услышав ее речь, я сразу понял, что она и есть наша недавняя гостья. Очевидно, внезапный вопль заставил ее вернуться, чтобы не пропустить выпуск последних новостей. Эгги цеплялся за ее руку, словно утопающий за соломинку.

Должен сказать, что внешность девицы меня немало удивила. После давешнего разговора я ожидал узреть кого-нибудь из породы Беулы Бринкмайер, а она, напротив, оказалась довольно хорошенькая, хоть и в этаком строгом стиле. Знаете, вроде дочери сельского викария, которая играет в хоккей и Дает нагоняй пожилому вдовцу, вознамерившемуся жениться на свояченице.

— Ну, так что? — спросила девица.

Эгги еще крепче вцепился ей в руку.

— Уф! — выдохнул он. — Там… Ох!

— Что там?

— Чертенок! Страшный такой… Выглянул из-за спинки кресла — прямо нос к носу, честное слово! — и говорит: «Эгги, приятель… я за тобой, Эгги!»

— Так и сказал?

— Клянусь честью! «Я за тобой, Эгги, приятель», слово в слово! Как старому знакомому! А я никогда в жизни не видал этого постреленка.

— Вы уверены, что там был не розовый кролик?

— Нет, нет, нет! Чертенок! Что я, чертей не видел?

— А какой он был?

— Самый скверный, какой только бывает! Мне он сразу не понравился.

Девушка поджала губы и покачала головой.

— Ну вот, я же предупреждала.

— Да, конечно, — заторопился Эгги, — но откуда же мне было знать, что это случится вот так вот сразу? Так вдруг — вот что страшно. И такой скверный чертенок… без всякого предупреждения…

— А вы чего, интересно, ожидали? — усмехнулась она. — Рекомендательного письма по почте?

Мой несчастный кузен все не мог успокоиться.

— «Я за тобой, Эгги», так и сказал, да еще так нагло, с ухмылкой… «Эге-гей, Эгги! Я за тобой, приятель!» Что мне теперь делать, как вы думаете?

— Вы в самом деле хотите знать? — прищурилась она.

— Да-да! Хочу! «Привет, Эгги…»

— Вам остается только одно: пойти со мной и отдать себя в руки Лоры Луэллы Стотт!

— А она разбирается в чертях?

— Черти — ее конек.

— А погреб у нее на уровне?

— Что?

— Ну… мне, ясное дело, надо подкрепиться, и поскорее. Какой смысл идти к этой вашей Стотт, если у нее ничего нет.

Девица изумленно вытаращилась на Эгги.

— Уж не хотите ли вы сказать, что станете употреблять спиртное после того, что случилось?

— Сейчас я нуждаюсь в нем больше, чем когда-либо. Употреблять? Разумеется! Стаканами, бутылками, ведрами!

— Так вы не хотите избрать путь трезвости? — Она говорила так, будто не верила своим ушам.

Теперь настала очередь Эгги изумленно вытаращиться и не верить своим ушам.

— Что-о? В такой момент? Когда каждый нерв в моем теле выдернут с корнем и завязан на сто узлов? Что за дурацкая мысль! Вы же разумная девушка, как вы можете предлагать такое? Разве вы не видите, как я потрясен, просто разбит вдребезги. Мои нервные узлы трясутся, как лимонное желе под ударами штормового ветра! Нет, вы даже не представляете, насколько это ужасно… «Эгги, — сказал он, вот так прямо и сказал, — за тобой я пришел, Эгги, старина…»

Она в отчаянии махнула рукой, как дочь сельского викария, которая обнаружила, что существенная часть прихожан тайно исповедует сатанизм.

— Ладно, делайте, что хотите. Идите своей дорогой. В конце концов, это ваши собственные похороны…

— Не надо так говорить! — вскинулся Эгги.

— …но когда наступит самый страшный час — а он наступит, поверьте моему слову, — вспомните, что в Храме Нового Рассвета вас всегда ждет теплый прием. Даже самые жалкие отбросы человеческого общества могут найти там пристанище.

Девица развернулась и зашагала прочь, оставив Эгги в одиночестве. Он нерешительно взглянул пару раз на дом, словно прикидывал, не слишком ли опасно будет вернуться и опрокинуть еще стаканчик, и, видимо, решив, что слишком, поплелся на поиски новых доноров. Я, в свою очередь, дав малышу Кули еще четверть часа на то, чтобы появиться, также покинул свое законное жилище и вскоре, легко вскарабкавшись на крышу пристройки, вновь оказался в спальне, терзаемый голодом, как никогда прежде.

Как оказалось, вернулся я вовремя, ибо как только сел на кровать, услышал щелканье ключа в замке. На пороге стояла мисс Бринкмайер.

— Поспал? — спросила она. Дался ей этот сон!

— Нет, — ответил я несколько раздраженно.

— Почему?

— Я слишком голоден.

— Боже мой! Если ты хотел есть, надо было позвонить!

Она ушла, и вскоре в дверях появился лакей, судя по виду, филиппинец. И что бы вы думали, он нес на подносе? Горстку сухого печенья, стакан молока и блюдце с отвратительным сморщенным черносливом!

Разумеется, я попытался урезонить этого парня, всячески расписывая достоинства телячьих отбивных и мясных пирогов, но получал в ответ лишь «Извините, да», «Очень хорошо, привет» и «Нет, наверное, тоже», ну и прочее в том же роде. Отчаявшись чего-либо добиться, я усталым жестом отпустил его, мгновенно уплел все, что было на подносе, и погрузился в мрачные размышления.

В комнате сгущались вечерние тени. Когда они сгустились уже более чем ощутимо, я услышал шаги в коридоре. Через мгновение дверь распахнулась, и вошла Энн Баннистер.

10

Выглядела она чудесно. Для несчастного, который ожидал в очередной раз узреть перед собой мисс Бринкмайер, вид цветущего лица Энн был подобен манне небесной. Он согревал сердце, а я не стану скрывать, что оно у меня крайне нуждалось в тепле. Чернослив оказался слишком тяжелым испытанием.

— Как самочувствие, Джозеф? — дружески улыбнулась она.

— Умираю с голоду.

— А в остальном порядок?

— Вроде бы.

— Там, где был зубик, больше не болит?

— Нет, спасибо, совсем не болит.

— Вот и славно. Поздравляю вас, сэр, с отличной рекламой.

— Что?

— Помнишь тех репортеров?

— Ах, да.

— Кстати, я дала им все, что они просили. Вообще-то это работа твоего пресс-секретаря, но он вертелся, как белка в колесе, с этими Мичиганскими Матерями, и мне пришлось вмешаться, иначе тебя разорвали бы на части. Я им разрешила сказать, что ты полностью поддерживаешь президента. Правильно?

— Да, конечно.

— Замечательно. А то я мало что знаю о твоих политических взглядах. А насчет будущего кинематографа они записали что, по твоему глубокому убеждению, в надежных руках людей, подобных Т. П. Бринкмайеру, ему ничто не грозит. Лишняя реклама нашему старикану не повредит, так ведь? Ты его любишь, да и сестру его не мешало задобрить, особенно после того, как ты сунул ей в постель мексиканскую рогатую жабу…

— Что-о? — вытаращил я глаза.

— Как это, что? — удивилась Энн.

— Не подкладывал я ей никаких жаб!

— Неужели забыл? Никогда не поверю. Такой переполох устроил, все со смеху покатывались, кроме, разве что, самой мисс Бринкмайер.

Я закусил губу. Пожалуй, не будет большим преувеличением сказать, что я ужаснулся. Только теперь мне стало ясно, какую пропасть таила в себе ангельская внешность этого младенца. Надо же было так вляпаться! Если и существовал когда-нибудь на свете ребенок с прошлым, то это был он, и нисколько неудивительно, что его имя не слишком популярно в некоторых кругах. Удивляет, скорее, как ему удалось до сих пор сохранить в целости свою шкуру.

Прежде мне и в голову не могло прийти, какие дьявольские страсти бушуют в мирном с виду доме, куда я попал. Проклятый сорванец был просто-напросто социально опасен, и теперь ясно, почему Бринкмайерша схватила меня за руку с таким видом, будто жалела, что это не горло. Особых симпатий она, конечно, не вызывала, не из тех она была женщин, но ее чувства я понимал, и ход мыслительных процессов в ее голове вполне мог проследить.

— Мне показалось, — продолжала Энн, — что похвала старику Бринкмайеру поможет ее немного умаслить. Как ты думаешь?

— Безусловно, — кивнул я, готовый на что угодно, лишь бы исправить ситуацию.

— Что касается послания народу Америки, то ты призываешь его сохранять мужество, потому что эра процветания вот-вот наступит. Не бог весть что, но ничего лучшего с ходу не придумалось. «Эра процветания грядет, обещает Джо Кули» — в заголовках смотрится не так уж и плохо.

— Наоборот, здорово, — кивнул я.

— А потом я позвонила в правление корпорации «Чудо-фрукты» и сообщила, что успех твоей хирургической операции связан, по твоему мнению, прежде всего с тем, что ты три раза в день ешь их чернослив.

Я дернулся, как от удара током.

— Три раза?

— Ну да, — удивилась она, — а сколько же?

— Три раза! — повторил я, потрясенный ужасной новостью.

Энн озабоченно нахмурилась.

— Что-то ты мне не нравишься сегодня, Джозеф. Ты на себя не похож. Сначала забыл про жабу, а ведь это был гвоздь программы на прошлой неделе… Теперь вот чернослив. Может, ты не совсем еще отошел от действия газа? Думаю, тебе надо хорошенько отдохнуть, ложись поскорей в постель.

— Как, в постель? — вскинулся я. — Так рано?

— Как всегда, — пожала она плечами. — Или это ты тоже забыл? Пойдем, я тебя выкупаю.

Казалось бы, после всех испытаний этого дня меня ничто уже не могло потрясти. Однако от ее последних слов стены комнаты завертелись вокруг меня, и глаза заволокло туманом. Энн прежде упоминала, что состоит при Джо кем-то вроде няньки, но я никак не мог предположить, что их отношения носят настолько интимный характер. Мое чувство благопристойности решительно восстало против такого безобразия.

— Нет! — воскликнул я.

— Что еще за глупости!

— Нет! Ни за что!

— Ты должен принять ванну.

— Только не в твоем присутствии.

Энн явно была в замешательстве. Очевидно, подобных разногласий у них раньше не возникало.

— Ты можешь взять свою уточку, — нерешительно сказала она.

Я решительно отмел это заманчивое предложение.

— Никакие взятки не помогут. Ты не будешь меня купать.

— Ну же, пойдем!

— Нет! Нет! Тысячу раз нет!

Переговоры зашли в тупик. Энн смотрела умоляюще, но я был непреклонен. Тут открылась дверь, и вошла Бринкмайерша.

— Тебе пора… — начала она.

— Нет, и не просите!

— …принять ванну.

— Я как раз ему сказала, — вставила Энн.

— Тогда почему он еще не там?

Энн замялась. Я понял, что ей не хочется навлекать на меня гнев большой белой скво, и невольно испытал чувство благодарности.

— Не хочу! — перевел я огонь на себя.

— Не хочешь? — фыркнула она в своей неподражаемой манере. — Здесь никого не интересует, чего ты хочешь. Это вопрос…

— Приличий! — заорал я. — Существуют же принципы… правила морали, наконец! Ванна qu ванна, — я прибегнул к Плимсолловской латыни, — возражений у меня не вызывает, это даже приятно, но превращать ее в подобие вавилонской оргии…

Бринкмайерша недоуменно повернулась к Энн.

— Что он несет?

— Я не могу понять, — пожала та плечами. — Он сегодня вообще какой-то чудной.

— Пф! Мне его чудеса…

— Я хочу сказать, странный.

— Ничего странного! И докторишка этот туда же, мол, бред у него. Какой еще бред! Ребенок просто вконец испорчен, вот и все…

Я снова прервал ее. Вежливо, но твердо.

— Ванну я приму, но переступлю ее порог один!

— Ага, расплещешь воду и выйдешь, как будто выкупался! Нет уж!

С молчаливым презрением пропустив мимо ушей сию злобную инсинуацию, я подхватил пижаму и прошмыгнул в ванную, не забыв запереть за собой дверь. Действовать быстро и решительно, не давая противнику опомниться — только так и можно сладить с женщинами. Перед свершившимся фактом они беспомощны.

За дверью послышались выкрики Бринкмайерши, выдержанные преимущественно в уничижительном тоне, но шум воды, к счастью, вскоре заглушил их. Я наполнил ванну горячей, как кипяток, водой и с наслаждением погрузился в нее. Тюремщица продолжала что-то бубнить за дверью, кажется, по поводу грязных ушей, но я не обращал внимания. Подобные вещи с женщинами не обсуждают. Резиновая утка была гораздо интереснее — удивительно, но купаться с ней оказалось и впрямь здорово. В результате, напарившись всласть, я вышел из ванной совсем другим человеком. Моя нервная система полностью восстановилась, а к довершению счастья мисс Бринкмайер, как обнаружилось, уже покинула нас, вынужденная признать мое полное стратегическое превосходство.

Энн осталась, чтобы уложить меня, и сделала это так любовно, по-матерински, что я просто диву давался. Мне она и прежде нравилась, а было время, как вы знаете, и более сильных чувств, но вместе с тем я всегда чувствовал в ней… не то чтобы жесткость — скорее, некую бодрую уверенность и даже властность, что весьма характерно для американских женщин, самостоятельно пробивающих себе дорогу Мне это их качество никогда не нравилось, особенно в сравнении с удивительной нежностью и кротостью Эйприл Джун. Однако сегодня Энн была ни дать ни взять ангел-хранитель — чудеса да и только.

Она заботливо подоткнула одеяло, добродушно ворча:

— Ах, Джозеф, да что с тобой творится сегодня?

— Ничего, — буркнул я.

— Опять строишь из себя невесть что. Чудак ты, право. Зачем это тебе? Вот увидишь, однажды у мисс Бринкмайер кончится терпение, и она тебе всыплет по первое число. Странно, как ей до сих пор удавалось сдерживаться.

Кто бы стал спорить? Я и сам успел заметить, как рука Бринкмайерши не раз подозрительно дергалась, словно она едва сдерживалась, чтобы не отвесить мне хороший шлепок.

— Хм, — задумчиво произнес я.

— Да-да, так что я на твоем месте вела бы себя осторожней, — погрозила пальцем Энн. — Шутки — дело хорошее, но надо ведь и меру знать. У тебя слишком развито чувство юмора. Ладно, спокойной ночи, весельчак.

— Спокойной ночи.

— Тебе удобно?

— Да, спасибо.

— Постарайся заснуть поскорей, малыш. Завтра у тебя трудный день. — Взгляд ее показался мне странно многозначительным. — Дел невпроворот, верно?

— Угу, — кивнул я, не желая выдавать свою неосведомленность.

— Для завтрашнего вечера все готово, я уже договорилась.

— Правда?

— Да. Ну, спокойной ночи.

Энн поцеловала меня в макушку и вышла, оставив меня в глубокой задумчивости. Одна из неприятностей моего превращения в малыша Джо Кули состояла в том, что половина того, о чем говорили окружающие, пока оставалось совершенно непонятным. Чертовски неудобно, но что поделаешь.

Так я лежал, отрешенно глядя в окно, давно уже превратившееся в черно-синий квадрат с россыпью звезд…

Внезапно звезды исчезли. Какое-то непрозрачное тело заслонило их от меня, а в придачу я услышал шорох ноги, перешагивающей подоконник.

Поспешно включив свет, я увидел мужчину. Крепкий, мясистый, он был одет в неброский серый костюм, а ноги заканчивались серо-зелеными носками в тон к модному галстуку и замшевыми туфлями…

Короче говоря, передо мной стоял третий граф Хавершот собственной персоной.

— Порядок! — довольно произнес он. — Вот и я.

11

Первое, что бросалось в глаза в этом пересмотренном и исправленном издании малыша Кули, было его полное спокойствие. Произошедшая путаница, похоже, нисколько на нем не отразилась. Он подошел к кровати и сел с таким видом, будто ничто на свете его не волновало. Видимо, жизнь в Голливуде настолько отучает принимать что-либо близко к сердцу, что, даже очнувшись в чужом теле, вы лишь невозмутимо замечаете: «О, чужое тело, вот как? Ну-ну…» — и отправляетесь по своим делам. Первая реплика Джо касалась вовсе не случившейся путаницы, а моей новой диеты.

— Сливы! — передернул он плечами, взглянув на косточки от чернослива. — Ну конечно. Вряд ли кто-нибудь съел их больше за свою жизнь, чем я. Ну что ж, теперь твоя очередь.

Пробормотав еще что-то про шпинат, он извлек из нагрудного кармана несколько потрепанный рожок мороженого и Щелчком сбил с него пылинку.

Это зрелище потрясло меня до глубины души. Каждая клеточка моего тела затрепетала в жажде вкусить это божественное лакомство.

— Эй, дай лизнуть! — воскликнул я дрожащим голосом. Он без колебаний протянул мне мороженое. Сам сэр Филип Сидней, склонившийся над раненым солдатом, не мог бы быть внимательней.

— Не стесняйся, ешь все. Странное дело, я теперь не так уж за ним и гоняюсь. Раньше мог есть, пока не лопну, а сейчас… хоть бы их и вовсе не было. То же самое и с шоколадом, и с помадкой, и с тыквенным пирогом, и…

— Замолчи! — воскликнул я страдальчески.

— Что?

— Не надо о них! Я же не каменный.

— Ах, извини.

Наступила тишина. Он наблюдал, как я жадно поглощал мороженое.

— Забавно на тебя смотреть.

— На тебя тоже, — парировал я.

— Значит, оба хороши, — миролюбиво заключил он. — Интересно, как такое могло случиться? Просыпаюсь, комната не та, и врач не тот: сует мне стакан, говорит, полощи рот, и тут оказывается, что и я — вовсе не я… Гляжу в зеркало и вижу там тебя! Смех, да и только.

— Ничего смешного, между прочим.

— Может, и так, но в тот момент я здорово повеселился. Ага, думаю, где-то там ошибочка вышла. Ты можешь это объяснить?

Я сбивчиво изложил свою теорию насчет четвертого измерения.

— Да, сэр, чудеса… — задумчиво протянул он. — Наверное, так оно и было. Чего еще ждать при нынешнем президенте, всем на все наплевать…

— Ладно, неважно, как оно получилось, — перебил я. — Главное, что нам делать со всей этой чертовщиной?

Он пожал плечами.

— Тут уж ничего не поделаешь.

— Мы могли бы выступить с заявлением…

— Ага, что ты — это я, а я — это ты. И загреметь вместе в одну психушку.

— Думаешь, этим кончится?

— А ты как думаешь?

— Пожалуй, — согласился я, поразмыслив.

— Да, наверное, ты прав.

Да и кто бы мог сомневаться в его правоте; Мальчишка смотрел в корень. Тем, кто бегает и рассказывает подобные истории, одна дорога — в сумасшедший дом. Я по своей наивности полагал, что проблемы возникнут лишь с недоверием и равнодушием публики. Нет, все хуже. Они первым делом пошлют за смирительными рубашками и обновят войлок на стенах палаты.

— И вообще, — продолжал он, — мне спешить некуда. Так даже лучше, немного отдыха не повредит.

Несмотря на подаренное мороженое, я не мог не почувствовать досаду. Уж слишком он самодоволен, этот тип.

— Вот как? Лучше?

— Ага, — ухмыльнулся он. — Мне так хотелось поскорей стать большим, и вот он я — куда уж больше! Суперкласс! Короче, все тип-топ…

Мое раздражение еще усилилось. Его жизнерадостность просто бесила. Этот молокосос думал только о себе.

— Значит, тип-топ?

— Вот именно, тип-топ.

— Для тебя — пожалуй.

— Ну да, я о себе и говорю.

— А обо мне ты совсем не думаешь?

— О тебе? — удивился он.

— Да, обо мне! Потому что я, если хочешь знать, чертовски расстроен всей этой чехардой, и у меня складывается впечатление, что именно мне теперь придется отдуваться за всех! Жил в свое удовольствие, как британский лорд, вкусно ел, сладко пил, имел приличный доход и даже в гольфе уже считался не из последних, и тут вдруг… Как гром среди ясного неба! Теперь я младенец, которого так и норовят искупать женщины, и чье общественное положение не лучше, чем у какого-нибудь узника в Дартмурской тюрьме! Сделай то, сделай это… Заталкивают в машину, куда-то везут, тащат по лестнице, запирают в спальне…

Он вопросительно поднял брови.

— Ага, значит, уже познакомился со старухой? Я мрачно кивнул.

— За руку тащила?

— Ну да.

— Она всегда так. Сильная, как буйвол. Небось, три порции за обедом съедает.

— Дело не в силе, а в агрессии.

— Как?

— Я хочу сказать, — объяснил я, — что ее действия продиктованы злобой. Совершенно очевидно, что она тебя убить готова.

— Ну, в общем… мы никогда особенно не дружили.

— А почему? — прищурился я.

— Не знаю…

— А я знаю! Потому что ты никогда не старался ее задобрить. Надо было употребить такт и учтивость. Чуть-чуть сердечности с твоей стороны, немного духа сотрудничества, и она могла бы стать тебе второй матерью! Вот, например, ты хоть раз подарил ей большое красное яблоко?

— Чего? — вытаращил он глаза.

— Вот видишь!

— Да с какой стати?

— Чтобы задобрить! — наставительно поднял я палец. — Большое красное яблоко — самый надежный метод, спроси хоть в ближайшем детском саду, и самый простой в придачу. Давно бы уж сделал, и горя не знал… А вместо этого, — горько добавил я, — что ты суешь ей в постель? Мексиканских рогатых жаб?

Его лицо — бывшее мое — слегка порозовело от смущения.

— Ну… в общем…

— Вот об этом я и говорю!

— Подумаешь! Ну, жаба… Нормальному человеку не придет в голову обижаться из-за какой-то жабы.

— Пф! — презрительно отвернулся я.

— Ладно, извини.

— Теперь поздно извиняться. Ты ожесточил ее натуру.

— А пусть она не ожесточает мою! Эти чертовы сливы, этот шпинат…

Я снова фыркнул, с трудом сдерживая раздражение. Снова наступила тишина. Он задумчиво ковырял ботинком пол, я хмуро уставился в стену.

— Ну ладно, — сказал, наконец, Кули, бросив взгляд на часы — мои часы. — Пора мне валить отсюда. Только сначала скажи, твоя фамилия Хавершот, правильно?

— Да.

— Как она пишется?

— В кармане пиджака — футляр с визитками. Удовлетворенно кивнув, он нашел футляр, достал одну и начал рассматривать.

— Ого! Так ты, стало быть, из этих, из графьев?

— Ну да… то есть, был, — вздохнул я.

— На картинках они совсем другие — такие длинные, тощие и без подбородка.

— Я много занимался спортом, развивал мышцы.

— Значит, спортсмен? — уважительно протянул он.

— Вот именно! А теперь взгляни сюда! — с горечью бросил я, вытягивая вперед руку.

— Ну и что?

— Как это, что? На какое будущее могу я рассчитывать с такой рукой? О боксе или регби и говорить нечего, да и в крикете — какой из меня теперь подающий? В любительских матчах разве… Эта рука — ошибка природы, неудачный эксперимент. С ней остается лишь прозябать вместе с отбросами общества где-нибудь в четвертом дивизионе.

— О чем это ты? — не понял он.

— О том, — все больше распалялся я, — что меня ждет, когда настанет время идти в школу! Думаешь, мне хочется быть убогим дохляком, который поет в хоре, чтобы лучшие представители общества бились насмерть за право дать мне пинка?

— А ты думаешь, мне хочется, — отпарировал Кули, — ходить всю жизнь с такой физиономией? Да если…

— Не будем обсуждать мою внешность, — перебил я.

— Да уж, лучше не стоит. Господи, ну и рожа!

— Я бы попросил!

— Ты сам это начал.

Некоторое время мы молча мерили друг друга яростными взглядами. Потом он снова взглянул на часы.

— Все, побегу, надо еще успеть в Малибу к моему рекламному агенту.

— Зачем? — удивился я.

— Да так, перекинуться парой слов.

— В таком виде?

— Ничего, он поймет. Слушай, еще вопрос, я совсем забыл… Куда мне идти ночью?

— Как?

— В смысле, должен же я где-то спать. Ты где живешь?

— Я уже говорил тебе. У меня коттедж в Саду Гесперид.

— Ах, да! Тогда порядок. А тебе что-нибудь нужно от меня узнать?

Я задумался. На самом деле, конечно же, вопросов была уйма, но в тот момент в голову ничего не приходило. Наконец я вспомнил:

— Что там за статуя, которую нужно открывать?

— Статуя старика Бринкмайера.

— Понятно.

Вот, значит, в чем дело. Ну что ж, против этого я не возражал. Надо полагать, старик вполне заслужил такой знак уважения, хотя, с другой стороны, когда выглядишь, как воздушный шар, готовый лопнуть, надо трижды подумать, прежде чем решиться на подобное. Впрочем, его дело.

— Я что, сам должен ее открыть?

— Нет, конечно. Еще вопросы?

— А что за Мичиганские Матери?

— Делегация из Детройта. Ты должен с ними встретиться.

— Поклонницы?

— Они самые. Мичиганское отделение клуба почитательниц Джо Кули.

— Приехали оказывать мне почести?

— Вроде того. А ты их примешь.

— Ну ладно, с этим я как-нибудь справлюсь.

Он тут же воодушевился, используя удобный случай подбодрить меня.

— Ну конечно справишься! Тебе понравится, вот увидишь. Знаешь, ты не верь тому, что я тебе тогда в приемной наговорил. У меня просто настроение тогда было ни к черту, оттого что зуб болел. Совсем не плохо быть звездой. У тебя поклонников больше всех в стране! Знаешь, сколько писем одних приходит? И перед камерой играть роль очень интересно. Да, сэр, просто здорово! Тебе понравится, я точно говорю… Ну все, пока, а то я уже совсем опаздываю. Приятно было поболтать.

Перекинув ногу через подоконник, малыш Джо снова обернулся.

— Да, еще насчет мамаши Бринкмайер… Если тебе вдруг понадобится рогатая жаба, подойди к косоглазому садовнику с бородавкой на носу, он вечно где-нибудь тут ошивается. Скажешь, это для старухи, чтобы в постель подложить, он с тебя ни цента не возьмет.

Его лицо — мое лицо — исчезло в темноте, но через мгновение снова заглянуло в комнату.

— Слушай, я тут хотел тебя еще кое о чем предупредить… Завтра утром позвоню.

Я тревожно дернулся.

— Предупредить? О чем?

— Сейчас уже нет времени, потом расскажу. Жди звонка. Затем он окончательно исчез, а я еще долго лежал, тревожно размышляя над его последними словами, которые прозвучали как-то уж очень зловеще. Однако постепенно природа взяла свое, и мой усталый организм наконец угомонился. Глаза незаметно сами собой закрылись, и я уснул. Первый мой день в качестве Джо Кули подошел к концу.

12

Думаю, каждому из вас приходилось просыпаться после кошмара, в котором вас преследовали свирепые тигры или подвешивали над костром кровожадные каннибалы, и, отирая пот со лба, говорить себе: «Уф, слава богу, это был лишь сон». Приятное ощущение, не правда ли?

Примерно то же самое я ощутил на следующее утро, когда, открыв глаза, припомнил странные события, изложенные в предыдущих главах. У меня словно гора упала с плеч, и в течение примерно пяти секунд мною владело чувство невероятного облегчения. «Ну и ну, — думал я, — приснится же такое! Чудеса, да и только».

Потом идиллия кончилась.

Первым, что заставило меня насторожиться, был рукав пижамы, торчавший из-под одеяла. Дело в том, что я несколько придирчив в отношении пижам и никак не принадлежу к числу тех, кто заскакивает на ходу в бельевой магазин и хватает что попало. Нет, моя пижама непременно должна быть шелковой и вдобавок с приятным живым рисунком. Рукав же, о котором идет речь, показался бы простым и грубым даже самому безразличному и лишенному вкуса наблюдателю, будучи пошит из какой-то дрянной патентованной шерсти и вдобавок окрашен в непонятный желтушно-зеленоватый цвет, заставлявший вспомнить лицо моего кузена Эгремонта за завтраком.

— Эге! — озадаченно произнес я. — Что еще за новости? Когда же мне в глаза бросилась хилая костлявая ручонка, которая высовывалась из рукава, все мигом встало на свои места. На сей раз даже зеркала не потребовалось. Рука и рукав информировали меня вполне официально, что тот якобы сон был вовсе не сон, я и вправду стал этим чертовым младенцем Кули вплоть до последней пуговицы и теперь снова буду вынужден ломать голову над тем, что теперь делать и чем все это кончится.

Удар оказался столь тяжел, что некоторое время я лежал в полной прострации, тупо глядя в потолок, будто подставился под правый боковой в матче с деревенским кузнецом. Однако слишком долго стонать и пережевывать свои горести мне не дали. Не прошло и десяти минут, как возле кровати возникла незнакомая секретарша с ручкой и сотней-другой фотографий, которые я должен был подписать. Секретаршу сменил массажист, потом другой, занимавшийся исключительно лицом, и, наконец, парикмахер, уложивший в должном порядке мои золотистые локоны.

Я лежал слегка помятый и гадал, ждать теперь педикюрши или следующим пунктом программы будет инструктор по ритмическому дыханию, когда передо мной неожиданно предстал дворецкий.

— Доброе утро, сэр! — поклонился он.

— Доброе утро.

Мне было приятно вновь увидеть его. Как и накануне, круглая сияющая физиономия и обширный жилет этого достойного представителя породы английских дворецких немало способствовали восстановлению моего нормального самочувствия.

— Заходите, присаживайтесь, — гостеприимно предложил я, уже успев привыкнуть к тому, что моя спальня стала универсальным местом переговоров. — Или вы просто так заглянули?

— Я принес завтрак, сэр.

Завтрак в постели — всегда завтрак в постели, при любых обстоятельствах, и я совсем было воспрянул духом, но, взглянув на поднос, обнаружил там лишь стакан молока, нечто вроде кучки опилок и очередную партию проклятущего чернослива. Поистине сладостная весть для желудка, привыкшего мыслить в категориях яичницы и тушеных почек.

— Эй! — возмущенно воскликнул я.

— Сэр?

— Что это?

— Ваш обычный завтрак, сэр, — уныло доложил дворецкий.

— Черт побери! — прошипел я. Потом вздохнул. — Ладно уж, это лучше, чем ничего.

Мой земляк сочувственно наблюдал, как я жую опилки.

— Суховато, сэр?

— Мерзость какая, — сплюнул я.

— Говорят, полезно от лишнего веса.

— Они всегда найдут, что сказать.

— Называется «сбалансированная диета», — кивнул он. — Не очень-то приятно, когда джентльмен вынужден соблюдать такой, с позволения сказать, спартанский режим. Я хорошо знаю, какой аппетит бывает в юном возрасте.

— Я тоже.

— Понимаю ваши чувства, сэр. Хоть вы и весьма значительная фигура в мире кинематографа, но тем не менее всего лишь ребенок, не так ли?

— И похоже, навсегда им останусь, если буду есть эту дрянь.

— Будь моя воля, я разрешил бы вам есть все что угодно. В конце концов, детство бывает лишь один раз.

— Или два.

— Что вы сказали, сэр?

— Нет, ничего.

— Вам бы сейчас хорошую порцию сосисок…

— Не надо, пожалуйста!

— Они там внизу как раз их едят. Сосиски с гречневыми оладьями.

— Вы что, издеваетесь?

— Нисколько, сэр. Просто мне пришло в голову… Если бы я мог рассчитывать на небольшую сумму в качестве компенсации за риск лишиться места, то решился бы, пожалуй, принести вам немного.

Чернослив обратился в пепел у меня во рту, что, впрочем, мало повлияло на его вкус.

— У меня нет денег, — признался я.

— Совсем, сэр?

— Ни единого пенни. Дворецкий вздохнул.

— Вот, значит, как. Что ж, очень жаль.

Я молча прикончил чернослив и отхлебнул молока. Деньги. Вот в чем корень всех моих проблем.

— А вы не могли бы дать мне взаймы?

— Нет, сэр.

Еще глоток. Дворецкий снова вздохнул.

— Мир полон печалей, сэр, — глубокомысленно заметил он.

— До краев.

— Посмотрите хотя бы на меня, сэр. Я бросил на него удивленный взгляд.

— А что с вами такое? По-моему, все в порядке.

— Если бы так, сэр.

— Вам-то чего слезы лить? Небось, завтракали, пока наружу не полезло.

— Вы правы, мой утренний прием пищи был вполне удовлетворительным… но разве в одном завтраке счастье?

— Ну да, есть ведь еще обед, не говоря уже об ужине.

— Боль изгнания, сэр, — объяснил он. — Горький хлеб чужбины. Отчаяние одиночества, вынужденного прозябать среди дешевых блесток и мишуры города, полного фальши, где трагедия скрывается за тысячами лживых улыбок.

— Вот как? — холодно заметил я.

У меня не было настроения выслушивать жалостливые истории. Не хватало еще, чтобы всякие дворецкие плакались мне в жилетку. Держать его за руку, утирать слезы и вообще быть родной матерью? Нет уж, спасибо!

— Вам, сэр, наверное, было бы интересно узнать, как я оказался здесь?

— Да нет, не очень.

— Это долгая история.

— Приберегите ее для зимних вечеров у камина.

— Хорошо, сэр. Ах, Голливуд, Голливуд… — Похоже, дворецкому не слишком здесь нравилось. — Блистательный вертеп, полный печалей, где таятся соблазны и застит глаза обманчивая слава, где души корчатся в огненной печи желания, где улицы омыты слезами оскорбленной невинности…

— Чище будут.

— Ах, Голливуд! — нимало не смутившись, продолжал он. — Обитель дешевого успеха и пышной нищеты, где пылает неугасимый огонь в ожидании все новых и новых наивных мотыльков, а красота распята на безжалостном колесе греха! С вашего разрешения, сэр, если вы закончили завтракать, я заберу поднос.

Он, наконец, убрался, а я, пользуясь отсутствием новых посетителей — видимо, такие передышки случаются даже у самых занятых людей, — вылез из постели, напялил дурацкую рубашонку с оборками и все те же короткие штанишки и спустился вниз посмотреть, как поживает семейка Бринкмайеров.

Завтракали они, очевидно, во внутреннем дворике, где неподалеку от пруда с золотыми рыбками стоял стол, накрытый белой скатертью. Мое сердце бешено заколотилось: на широком блюде в центре стола лежала одинокая сосиска! Эти пресыщенные обжоры даже не смогли все доесть, предоставив мне наслаждаться остатками своего пиршества.

Золотые рыбки в ожидании подплыли к краю бассейна, но мои потребности были важнее. Оглядываясь по сторонам, я поспешно дожевал сосиску, и рыбки с разочарованными гримасами уплыли на дно. На столе лежала утренняя газета, и мною овладело понятное любопытство. Поскольку теперь я владел на правах собственника предприятием Джо Кули со всем движимым и недвижимым имуществом, новости, его касавшиеся, были и моими новостями.

Если эта газета могла считаться надежным индикатором общественного мнения, я пользовался большим успехом у прессы. Даже тяжесть на сердце и пустота в желудке не помешали мне с удовлетворением отметить, что мое имя вытеснило с первой страницы почти все остальные мировые новости. Там присутствовало дежурное сообщение о намерении президента — благослови бог старину Чарли! — потратить еще миллиард чужих денег на что-то там этакое, но кроме него я нашел лишь одну-единственную заметку, задвинутую в юго-восточный угол, которая не касалась малыша Джо Кули. В ней говорилось, что торжественное открытие статуи Т. П. Бринкмайера, главы компании «Бринкмайер-Магнифико», состоится сегодня в шесть часов вечера на территории киностудии.

Я стоя перелистывал страницы, одновременно высматривая, не осталось ли на тарелках еще чего-нибудь съестного, когда во дворик через стеклянную дверь вышел сам хозяин дома. Он был в халате и более чем когда-либо напоминал воздушный шар. Впрочем, на этот раз, не простой воздушный шар, а воздушный шар, терзаемый тайной мыслью. В его глазах застыло загнанное выражение. Он побродил немного вокруг бассейна, волоча за собой пояс от халата, потом подошел ко мне, нервно потирая руки.

— Привет!

— Доброе утро, — ответил я.

— Приятная погодка.

— Вполне.

— Ну что ж, молодой человек, день настал, — заметил он с каким-то болезненным хихиканьем, похожим на стон.

— Ага, — ответил я, поняв, что он имеет в виду статую, — повеселимся на славу.

— Скорее бы все закончилось, — пробормотал он и снова застонал.

Мне показалось, что он нуждается в слове ободрения. Видимо, мой работодатель принадлежал к породе людей, которые не слишком жалуют всякие сборища и публичные выступления.

— Выше нос, Бринкмайер! — сказал я.

— Что?

— Я говорю, выше нос! Не надо так нервничать.

— Не могу. Знаешь, что она сказала?

— Что?

— Мне придется надеть фрак и стоячий воротничок!

— Вы будете королевой бала, — усмехнулся я.

— И еще гардению в петлицу. И гетры! Она хочет меня разодеть, как бабу!

Бринкмайер снова забегал вокруг бассейна.

— Гетры, — повторил он, жалобно глядя на меня.

Ну сколько можно! Я что, всеобщая мамаша, чтобы каждого утешать и целовать больное место? Мне был симпатичен этот добродушный толстяк, но и своих проблем хватало с избытком.

— А вы как хотели? Явиться туда в халате и домашних туфлях?

Прозвучало довольно резко, но я, как упоминалось выше, был несколько раздосадован.

— Я все понимаю, — вздохнул он. — Но гетры!

— Даже великим приходилось носить гетры. Бринкмайер продолжал выделывать круги.

— Знаешь, что? Половина мировых бед происходит от излишнего честолюбия. Люди просто-напросто не могут остановиться.

— Метко сказано, Бринкмайер.

Он вдруг встал как вкопанный и воззрился на меня сквозь 0Чки совиным взглядом.

— Как ты сказал?

— Я сказал, «метко сказано, Бринкмайер». Есть о чем задуматься.

— Ты какой-то странный сегодня с утра, — хмыкнул он. Потом снова начал: — Да, честолюбие! Вот и меня тоже занесло…

— Да что вы говорите?

— Именно так. Я был совершенно счастлив в своем магазине верхней одежды, и лучше бы там и оставался. Так нет, понесло меня за каким-то чертом в этот кинематограф! А теперь посмотри на меня. Президент компании ценой в двадцать миллионов долларов…

Меня посетила великолепная идея.

— Может, дадите мне взаймы?

Он пропустил мои слова мимо ушей и продолжал:

— А что в результате? Теперь я должен выплясывать в гетрах перед толпой зевак, словно какой-нибудь герой-любовник! Раньше надо было думать! Так всегда и получается: стоит хоть чуточку продвинуться, как они начинают возводить статуи и все такое прочее. Только отвернешься, и на тебе! Ну почему я не остался с плащами и костюмами?

Его слова звучали так искренне, что я на время забыл о собственных несчастьях. Как все-таки мало знает окружающий мир о той неудовлетворенности, которая кипит в сердце чуть ли не каждого обитателя Голливуда! Случайный гость с завистью наблюдает за ними, полагая, что, имея все на свете, они должны быть совершенно счастливы. И тем не менее… Эйприл Джун предпочла бы стать женой и матерью, малыш Джо Кули мечтал сбежать в Чилликот, штат Огайо, и наслаждаться там жареными цыплятами по-южному. Дворецкий, тот как будто тоже не слишком доволен жизнью. А теперь и Бринкмайер вздыхает по своим плащам и костюмам. Грустная картина, одним словом.

— Вот было времечко! — восклицал он. — Друзья детства, теплая компания… Принимай товар да болтай с покупателями…

Думаю, он еще долго бы распространялся на эту тему, уж слишком, видно, накипело, но тут из дома вышла мисс Бринкмайер, и последние слова ему пришлось проглотить. Он сразу как-то сжался и притих. Я тоже, как всегда в присутствии этой женщины, почувствовал некоторое замешательство.

Мы оба стояли, переминаясь с ноги на ногу, словно школьники, застигнутые директором за курением на углу крикетного поля.

— А, вот и ты, дорогая! — воскликнул Бринкмайер. — Мы тут беседуем с Джозефом…

— Вот как? — подняла брови мисс Бринкмайер. Подразумевалось, очевидно, что о вкусах не спорят. На меня она взглянула с явным неодобрением. Похоже, та рогатая жаба все еще ворочалась у нее в груди, и она пока не видела никаких оснований отказываться от устоявшегося мнения, что я представляю собой исчадие ада.

— Э-э… насчет статуи, — пояснил он.

— А что с ней?

— Ничего, просто разговариваем. Так сказать, обмениваемся соображениями.

— Я надеюсь, — прищурилась она, — он знает, что должен делать. С него станет испортить все торжество.

Я вздрогнул от неожиданности.

— О боже, неужели и мне придется участвовать?

На самом деле, на отсутствие опыта я не жалуюсь. Еще в бытность мою лордом Хавершотом люди так и норовили взвалить на меня свои проблемы. Но малыш Кули… Не думаю, чтобы нашелся ребенок, чья жизнь была бы полнее. Ни минуты покоя. Только покончишь с одним, так тут же другое.

Мисс Бринкмайер гневно воздела руки к небу. Щеки ее лихорадочно вспыхнули.

— Ради всего святого… только не говори мне, что ты все забыл, и это после того, как с тобой повторили каждый жест и каждое слово!

Я поспешил исправить ситуацию.

— Нет, конечно! Я помню, просто… вы же знаете, как бывает. Столько всего в голове, мало ли, вдруг вылетело что-нибудь… Может, стоит повторить самое главное, так сказать, для полной уверенности?

Бринкмайерша судорожно сглотнула, стараясь прийти в себя. Нервная особа, подумал я.

— Церемония начнется ровно шесть, — отчеканила она.

— Да, я знаю.

— Пока будут произносить речи…

— Я тоже?

— Нет! Только попробуй! — погрозила она пальцем. — Итак, пока произносят речи, ты будешь стоять сзади.

— Это я могу, — кивнул я, — нет проблем.

— После речей мистер Хейз снимет покрывало со статуи. В этот момент ты выбегаешь с букетом, вручаешь его мистеру Бринкмайеру…

Я нахмурился.

— Вы сказали, с букетом?

— Да, я сказала, с букетом.

— Черт!

— Боже мой, что опять не так? Это же так просто!

Верно, проще некуда. Вот так пара ослов из нас получится! Еще и букет… Я видел по выражению лица Бринкмайера, что он солидарен со мной в этом вопросе. Фрак, гардения в петлице, гетры и в довершение всего златокудрый малыш, выбегающий к нему с букетом. Легко понять, отчего уважающего себя солидного мужчину вдруг тянет вернуться в бизнес плаща и костюма.

Я бросил сочувственный взгляд на своего товарища по несчастью, который он, похоже, оценил. Мисс Бринкмайер продолжала:

— Протягиваешь букет и говоришь: «Вот вам цветоськи, мифтел Бьинкмайел!»

Ну ладно, это еще ничего. Текст, конечно, не блещет, но могло быть значительно хуже. Хорошо хоть, только одна фраза, да и та короткая. Такую роль я уж точно не провалю, хоть и не привык выступать на публике.

Я кивнул с умным видом.

— Понял, справлюсь. «Вот вам цветочки, мистер Бринкмайер».

Тут Бринкмайерша снова принялась за гимнастические упражнения, выражавшие, видимо, крайнюю степень отчаяния. Так себя обычно ведут люди, у которых кончилось терпение.

— Господи боже мой! Да что ж такое творится! Ты что, в самом деле такой тупой или нарочно меня злишь? Я же тысячу раз повторяла: Не «цветочки», а «цветоськи»! Не «мистер Бринкмайер», а «мифтел Бьинкмайел»! Неужели так трудно запомнить? Мы столько сидели над этой фразой… над ней трудились самые высокооплачиваемые авторы компании… а ты собираешься взять и пустить все коту под хвост! Ты говоришь: «Вот вам цветоськи, мифтел Бьинкмайел»! И запомни: ни слова больше, никакой отсебятины, никаких дурацких шуточек!

— Ясно.

— Например, про мои гетры, — вставил Бринкмайер.

— Само собой.

— И не вздумай хихикать! Улыбаться можешь, но только не хихикать.

— Понял.

— Потом придержи немного…

— Букет?

— Да нет, сцену.

— Какую сцену? — не понял я.

Она снова взвилась, при этом отклонившись от темы:

— В ухо хочешь?

— Нет.

— Тогда нечего придуриваться! Вручаешь букет, говоришь текст, потом держишь кадр.

— То есть, стоишь на месте, — пояснил Бринкмайер.

— Вот именно! — рявкнула она. — Стоишь и ждешь поцелуя.

Я содрогнулся всем телом.

— Поцелуя?

— Я тебя поцелую, — произнес он странным сдавленным голосом, будто говорил из могилы. Глаза смотрели из-под очков затравленно и обреченно.

Меня все еще била дрожь.

— Вы меня поцелуете?

— Ну конечно, поцелует! — взвизгнула Бринкмайерша. — Сколько раз можно повторять? Ты человеческий язык понимаешь? Он — тебя — поцелует! Получится очень милая и трогательная сцена…

Я мучительно подбирал слова, чтобы выразить всю степень трогательности предполагаемой сцены, но тут в дверях появился лакей — тот самый, что приносил вчера ужин.

— Извините да возможно, — сказал он.

— Ну, что там еще?

— Парень за дверь, — объяснил он уже более внятно. Мисс Бринкмайер кивнула.

— Должно быть, новый учитель риторики, — сказала она, направляясь к дому. — Мне кажется, Теодор, вам следует еще раз все отрепетировать — такой болван способен перепутать что угодно. Вместо букета можете взять чашку.

— А можно не целоваться? — с мольбой в голосе спросил Бринкмайер. — Просто так, обозначить?

— Разумеется. Кому хочется лишний раз целовать этого маленького монстра!

С фырканьем произнеся последнее оскорбление, она вышла, оставив нас вдвоем. Я подождал, пока ее фигура скроется из виду, и обратил на хозяина дома стальной взгляд.

— Бринкмайер, — спросил я тихо, но твердо, — это ваша идея?

Он замотал головой, решительно отметая обвинение.

— Нет, разрази меня гром! Да будь моя воля, я бы к тебе и близко не подошел.

Я кивнул.

— То же самое. Я бы к вам тоже близко не подошел.

Мы обменялись взглядами, полными уважения, ощущая истинное родство душ.

— Может, просто пожать друг другу руки? — предложил я. — Или похлопайте меня по спине.

— Нет, — помрачнел он. — Я должен тебя поцеловать. Так она сказала. Ничего, сегодня все закончится. Придется потерпеть. Эх, и зачем я не остался с плащами и костюмами…

Однако меня по-прежнему переполняла решимость. Преступника следовало найти.

— Если это не ваша идея, то чья? Бринкмайер снова нахмурился.

— Твоего пресс-секретаря, — ответил он. — Все придумал Буч. Сказал, что это будет отличная реклама, черт бы его побрал. А Беула тут же ухватилась обеими руками. Проклятье! Я даже рад, что он получил по морде. Говорят, загадочная история, а для меня загадка, почему никто не догадался сделать это раньше!

Я вздрогнул. Его слова пробудили какое-то смутное воспоминание.

— По морде? Ему кто-то дал по морде?

— Ну да… Ты что, новости не читал?

— Не до конца.

— Вот, гляди! — воскликнул Бринкмайер, хватая газету и поспешно пролистывая ее. Его лицо мигом оживилось, глаза заблестели. — Вот, читай здесь!

Посреди страницы выделялся крупный заголовок:

СТРАННОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ В МАЛИБУ

ТАИНСТВЕННЫЙ ДЕМОН ИЗБИЛ ДВОИХ

Далее шел репортаж:


«В ближайшем будущем Любви нет смысла осыпать розами Козмо Буча, известного рекламного агента, как, впрочем, и именитого продюсера Дикрана Марсупиала, поскольку ни один из упомянутых джентльменов не будет в состоянии оценить их аромат. В настоящее время оба они сидят дома, лелея распухшие носы, явившиеся результатом встречи с таинственным демоном.

Как в свое время заметил Фауст, бывают моменты, когда человек сам нуждается в содействии потусторонних сил, однако ни Козмо Буч, именитый рекламный агент, ни Дикран Марсупиал, известный продюсер, не испытывали подобной потребности, когда упомянутый демон посетил небольшой уютный коттедж на берегу пустынных волн Малибу. Джентльмены играли игрой в шашки и вовсе не нуждались в компании.

Свидетель

Подоплека произошедших событий, к сожалению, пока скрыта завесой тумана. На вопрос, заданный по телефону вчера поздно вечером, Козмо лишь что-то неразборчиво бормотал. От Дикрана также не удалось ничего добиться. Наш корреспондент оказался не в силах вникнуть в их странную бессвязную речь. К счастью, однако, ему удалось найти человека, который смог по всей форме — впрочем, чтобы говорить о форме, ему следовало бы отказаться от сладкого — доложить о том, что произошло, поскольку наблюдал все своими собственными глазами. Это Дж. Дж. Фрэмптон, хорошо известный широкой публике член Клуба писателей Голливуда.

Дж. Дж. сбит с ног

Наш общий любимец Дж. Дж., как все знают, заведует рекламным отделом «Чудесного экрана», элитного журнала, посвященного миру кино, и в тот момент по обыкновению проносился вихрем по побережью в поисках подписчиков и коммерческих клиентов, таким образом оказавшись в Малибу. Он как раз собирался навестить мистера Буча по поводу публикации в специальном выпуске и направлялся к дому, когда его внезапно кто-то грубо отпихнул и сбил с ног.

Перемахнул ограду

Дж. Дж. за свою жизнь повидал не так уж много демонов, и этот, по его словам, был ему совершенно не знаком. Могучего сложения, чертами лица напоминающее гориллу, существо было одето в неброский серый костюм и замшевые туфли, что характерно для демонов из высшего общества. Незваный гость с поразительной легкостью перемахнул ограду, отделяющую участок мистера Буча от пляжа, и стремительно проследовал в направлении крыльца.

В единый миг

Все произошло, по выражению Дж. Дж., не лишенного поэтического дара, «в единый миг». Демон метнулся к крыльцу и немедленно развеял предположение, если таковое и возникло у шахматистов, что он всего лишь надоедливый зевака, привыкший подсказывать ходы, заехав Козмо Бучу кулаком прямо в нос. Пока тот формулировал свой иск в Верховный суд с требованием признать данный акт неконституционным, громила успел проделать то же самое и с мистером Марсупиалом. Затем он поспешно скрылся через ворота.

Умалишенный?

Как уже было сказано, произошедшее по-прежнему окружено тайной. Пока нашему корреспонденту удалось добиться от жертв лишь следующего комментария: «Он дал нам по морде». Продолжить интервью они оказались не в силах. Никто из них раньше не встречался с нападавшим и, как мы предполагаем, встречаться не собирается. Ближайшие их планы связаны лишь с желанием уменьшить распухание лица. Широкие круги общественности горячо обсуждают еще один аспект проблемы: почему, имея полную возможность атаковать любого из присутствовавших, демон оставил в покое Дж. Дж. Фрэмптона? Данный факт вызывает понятное беспокойство. Неужели в окрестностях появился психически ненормальный преступник?

Редакция намерена пристально следить за дальнейшим развитием событий».


Мистер Бринкмайер, читавший заметку через мое плечо, раздраженно заметил:

— Не понимаю, с чего им вздумалось называть его демоном? С какой стати? Нормальный парень, мне кажется. Пришел и выдал им по первое число! Мне бы хотелось с ним встретиться.

— Мне тоже, — согласился я, причем совершенно искренне. Встретиться и поговорить как можно скорее. Легко понять, что репортаж в газете вызвал у меня смешанные чувства. Хотя сам факт, что человек, из-за которого меня будет целовать президент компании «Бринкмайер-Магнифико», получил по морде, никак нельзя было назвать огорчительным, я не мог не видеть и другую сторону медали.

Даже переселившись в другое тело, вы не можете полностью освободиться от чувства ответственности за свою прежнюю оболочку, которой распоряжается посторонний человек, способный уронить ее репутацию и понизить социальный статус. Если подобные выходки будут продолжаться, то в самом скором времени родовой герб Хавершотов окажется навеки запятнанным — а как может быть иначе, если главу семьи с позором водворят в узилище без права внесения залога!

Срочно найти его и поговорить по-отечески, урезонить, призвать к благоразумию и сдержанности. Я старше и опытнее, и это мой долг.

Едва я успел принять сие мудрое решение, в дверях вновь появился давешний лакей и объявил:

— Телефон возможно скорее всего.

— Кого, меня? — спросил Бринкмайер.

— Нет, спасибо, пожалуйста. Молодой юнош. Я подпрыгнул от радости.

— Ага! Я как раз ждал звонка. Ведите меня к аппарату.

13

Телефон находился в холле в специальной кабинке. Войдя, я старательно прикрыл дверь, чтобы никто не слышал, и хищно сорвал трубку, горя охотничьим азартом:

— Алло! Алло!

По первым же словам стало ясно, что мальчишка находится на верху блаженства. Его голос возбужденно звенел.

— Алло, это ты?

— Да.

— Говорит сто пятидесятый герцог Хавершот!

— Не герцог, а граф, — поправил я. — Третий граф, идиот!

— Ну ладно, как там дела? Позавтракал уже?

— Да.

— Как чернослив?

— К черту чернослив! — прорычал я. Он противно захихикал.

— Привыкай, дружок. Хочешь угадать, что мне подали на завтрак?

— Не имею ни малейшего желания.

— Завтрак был на славу, можешь мне поверить. Слушай, ты газеты видел?

— Да.

— Про Ужас Малибу читал?

— Да.

— Реклама что надо. А ты что, боксом занимался?

— Да.

— Я так и подумал. Реакция — закачаешься.

— Правда?

— Да, сэр, и удар будь здоров. Вот удружил так удружил. Я их уделал, как бог черепаху. Ты бы видел… Бам! Бам! Так и повалились! Чуть не умер со смеху.

Я решил, что настал момент осадить младенца. Слишком уж он распелся, явно пребывая в убеждении, что в его жизни наступил самый счастливый и безоблачный день. Постаравшись, чтобы мои слова звучали как можно суровее, я заговорил:

— Ну-ну, посмейся, посмейся. В хорошенькую же историю ты вляпался!

— Чего?

— Что значит, чего?

— То есть, почему?

— Тебе хоть понятно, что ты в розыске?

— Ну и что? — хмыкнул он.

— Посмотрим, что ты запоешь, когда тебя возьмут за шиворот и бросят в каталажку за хулиганство!

Он расхохотался. Похоже, мои слова его лишь еще больше развеселили.

— Да ну, ерунда!

— Ты так думаешь?

— Конечно. Те двое придурков никогда меня раньше не видели. Ты же с ними не знаком, верно?

— Нет, не знаком.

— Ну вот.

— А если случайно встретишь их?

— Не узнают, не бойся.

— Еще как узнают!

— Ни за что. Тем более, без усов.

Из моей груди вырвался отчаянный крик.

— Только не усы!

Я так любил этот аккуратный пучок волос, холил его и лелеял, не расставался с ним в горе и в радости, растил и пестовал с неослабным упорством — с тех пор, когда он был всего лишь пушком на верхней губе, до нынешнего мужественного и зрелого состояния. И вот теперь…

Мой собеседник, очевидно, не был вовсе лишен здоровых человеческих инстинктов. В его голосе прозвучало искреннее раскаяние:

— Ничего не поделаешь, старина, придется.

— Я столько лет их растил!

— Все понимаю, но… Жаль, конечно. Слушай, знаешь, что? Я тебе разрешаю за это отстричь мои кудряшки!

— Ладно, спасибо, — вздохнул я.

— Не стоит благодарности.

Заключив, таким образом, джентльменское соглашение, он мигом оставил неприятную тему и перешел к более важным вопросам.

— Теперь вот что. Насчет той статуи…

Эти слова вернули меня к мыслям о моем печальном будущем.

— Да, черт побери! — с упреком воскликнул я. — Так оказывается, мне придется целоваться с Бринкмайером?

В трубке послышалось сдавленное хихиканье.

— Так тебя только это беспокоит?

— А как же! — Меня внезапно пронизал ледяной холод. — Ты хочешь сказать, есть что-то другое?

Он снова хихикнул. Довольно зловеще.

— Еще бы! Ты и половины не знаешь. Будь дело только в поцелуях, ты мог бы вопить от радости. Главное — статуя.

— Статуя?

— Да, сэр. Вся опасность в ней.

— В ней?

— Именно.

— Что ты хочешь этим сказать?

Я произнес это несколько иронически. Что за бред! Ну, статуя и статуя, какая, черт возьми, опасность может от нее исходить?

— Тебе нужно что-то делать, — продолжал он.

— Делать?

— Да, и срочно. Не теряя ни минуты. Во-первых, как-то пробраться на студию… Нет, прямо сейчас не получится, потому что у тебя урок риторики… Выходит, утро отпадает. Но днем, как только освободишься, первым делом…

— Да о чем ты толкуешь, черт побери?

— Я просто подумал… Нет, днем тоже не выйдет, сегодня Мичиганские Матери. Да-а… похоже, дело труба. Не повезло.

В моей душе зашевелилось смутное подозрение. Видимо, я уже привык со всех сторон ожидать неприятностей.

— Послушай, — начал я, — насчет этих Матерей… Ты сказал, я должен их принять. Мне что-нибудь нужно будет делать?

— Тебе — ничего. Они тебя просто поцелуют.

— Что? — дернулся я.

— Только и всего. Хотя, конечно, это отнимет время. Я потому и говорю, не успеешь ты статуе…

Опять дурацкая болтовня про статую! Сколько можно!

— Они меня поцелуют?

— Ну да, — хмыкнул он. — Встанут в очередь и будут целовать.

— А их много? — дрожащим голосом осведомился я.

— Да не очень, это всего лишь местное отделение. Думаю, сотен пять.

— Пять сотен!

— Максимум шесть. Но все равно это займет время. Так что со статуей…

— Ты хочешь сказать, что меня будет целовать Бринкмайер и шестьсот Мичиганских Матерей в придачу?

— Чертовски обидно, потому что за каких-нибудь пару минут можно было бы… Тряпка, капля карболки и… Короче, ты, главное, от всего отказывайся. В конце концов, откуда им знать, что это ты? Стой на своем, и все тут! Сработает, вот увидишь…

Первое потрясение прошло, и до меня начало понемногу доходить, что он хочет сказать.

— О чем ты?

— Я же говорю. У тебя нет времени все отмыть, так что единственный выход — не сознаваться.

— Отмывать?

— Ты что, не понял? Они все равно ничего не докажут…

— Что не докажут?

— Подозревать, конечно, будут, — не слушая, продолжал он, — но ты…

— Что подозревать?

— Это мог сделать кто угодно, так что стой на своем. Так и скажи: «Почему я? Это мог быть кто угодно». Пусть попробуют доказать!

— Что доказать, черт побери? — взбеленился я.

— Я же говорю, насчет статуи…

— Да объясни же толком!

— Позавчера, — перешел, наконец, к голым фактам мерзкий ребенок, — я намазал ей нос красной краской.

В тесной телефонной будке не так просто пошатнуться, но я сделал максимум того, что позволяли условия.

— Ты нарисовал ей красный нос?

— Да, сэр.

— Зачем, черт побери?

— Мне показалось, что будет забавно.

— Боже мой…

— Ну… ты сам понимаешь, когда перед тобой статуя, а рядом на полке стоят банки с краской, очень трудно удержаться.

Я вынужден был признать, что в его рассуждениях есть резон, однако, если отвлечься от чистой психологии, это нисколько не улучшало моего положения. Новость потрясла меня до глубины души.

— Боже мой, — повторил я, — что начнется, когда они увидят!

— Ага.

— Это же будет светопреставление!

— Шум точно поднимут, — согласился он. — Да, сэр, мало не покажется. Так и забегают. Крику будет… ое-ей. Но ты только не сознавайся, стой на своем, и они отстанут.

— Хрена лысого они отстанут! Не валяй дурака! Никто и слушать не станет. Я здесь пробыл уже достаточно времени и немало наслышан о твоих фокусах. На твоей репутации клеймо негде ставить. Мисс Бринкмайер мигом поймет, что к чему. Встань я хоть на голову, все равно не поверит.

— Тогда я даже не знаю… — вздохнул он.

— Не знаешь, вот как?

— Нет, сэр. Раз уж не успеть туда с тряпкой и карболкой, ничего не поделаешь.

Просто возмутительное равнодушие!

— Как это, ничего не поделаешь? Надо…

— Что?

Я замолк, лихорадочно ища способы спасения. Потом вдруг меня осенило.

— Да я просто сбегу!

— Что, совсем?

— Да!

— И куда же?

В моем мозгу постепенно вырисовывалась четкая схема.

— Слушай внимательно! Тебе скоро придется вернуться в Англию…

— Зачем это? — удивился он.

— Как, зачем? Ты же там живешь.

— Ах, да… Я как-то не подумал.

— Нужно присматривать за поместьем…

— Чего? У меня есть поместье?

— Ну да, как же без него. И потом, положение в обществе обязывает, не говоря уже об арендаторах и всем прочем. Тебе так или иначе придется вернуться.

— Я не могу!

— Что?

— Да не могу, и все тут! — завопил он. — Что я понимаю в поместьях? Да еще эти арендаторы — они же меня на смех подымут! Только Англии еще какой-то не хватало…

— Ты поедешь, — твердо сказал я. — Все получится, вот увидишь, потому что я буду рядом и смогу тебе советовать. Сбегу отсюда, проберусь на корабль, и мы поедем вместе. Что-нибудь придумаем, например, усыновишь меня — старый Плимсолл знает, как это делается, — я поселюсь в Бидлфорде, поступлю, как положено, в Итон, потом в Кембридж, буду управлять с тобой поместьем, а потом стану тебе опорой на склоне лет. Тебе останется лишь жить в свое удовольствие и лелеять свои старые кости.

— Такой план, значит…

— А что, разве плохой?

— Понятно.

— Но сначала, чтобы улизнуть отсюда, мне, само собой, понадобится некоторая сумма. Прямо сейчас пошли мне несколько сот долларов — с посыльным, в запечатанном конверте без надписи, чтобы хватило на дорогу до… Алло! Алло! Ты слушаешь?

Он не слушал. Мерзавец повесил трубку. Я вышел из телефонной будки, не помня себя от ярости и разочарования. Да, именно так, не помня себя. Все было кончено. Поступки человека говорят больше, чем слова, а судя по последнему поступку гнусного младенца — по его реакции на первое же упоминание о расходах, — он решительно и бесповоротно отказывался от всякого участия в совместном предприятии, не желая делиться ни единым пенсом.

Тем не менее деньги нужны были мне, как воздух. Грозовые тучи уже собрались на горизонте, и удар молнии не заставит себя ждать. Не нужно обладать слишком острым умом, чтобы, узнав о статуе, мигом сообразить, что единственный путь в такой ситуации — немедленное бегство.

Остаться здесь означало бы не только попасть под лавину унизительных поцелуев от Бринкмайера и ужасных Мичиганских Матерей — это я еще, стиснув зубы и собрав в кулак все душевные силы, мог бы вытерпеть, — но и навлечь на себя позор и общественное порицание на фоне красноносой статуи. Более того, за публичным позором несомненно последует приватное выяснение отношений с мисс Бринкмайер — женщиной, которая до сих пор удерживалась от того, чтобы надрать мне уши, лишь ценой невероятного усилия воли. Теперь же, будь ее сила воли даже воистину титанической, перспектива быть жестоко отшлепанным одежной щеткой выглядит для меня более чем вероятной.

Итак, необходимость достать деньги, и как можно скорее, встала передо мной со всей очевидностью. Однако столь же очевидным было полное отсутствие каких-либо финансовых источников.

Впрочем, остается еще Эгги. Нет никакого сомнения, что, будучи должным образом проинформирован о состоянии моих дел и о том, что лишь временная ссуда с его стороны способна послужить барьером, отделяющим возлюбленного кузена от одежной щетки, он пойдет мне навстречу. Но как установить контакт? Я не имел ни малейшего понятия, где живет Эгги, а бродить с вечеринки на вечеринку в слепой надежде его встретить, не имел ни времени, ни возможности.

Тем не менее деньги нужны срочно. Еще несколько часов, и будет поздно.

Ситуация представлялась безнадежной. Вывод малоприятный, однако приходилось с ним смириться. Лунка далеко, лимит ударов исчерпан, оставалось лишь ждать и надеяться, что телефонный справочник или толстое полотенце, подложенные в мои короткие штанишки, помогут хоть немного смягчить неизбежное.

Погруженный в печальные размышления, я оказался возле двери в гостиную. Двери как таковой, собственно, не было, только проем, скрытый занавеской. Проходя мимо, я внезапно услышал голос.

— Ну, да, — произнес он. — Само собой.

Потрясенный, я замер на месте. Голос принадлежал Эгги.

14

Сначала я решил, что мне почудилось. Уж слишком вовремя он появился — как чертик из коробки, в тот самый момент, когда нужен больше всего. Будь я Аладдином с лампой в руках, и то бы так не удивился, когда из нее вдруг повалил дым.

Я на цыпочках подкрался к занавеске и осторожно заглянул внутрь.

Эгги, на этот раз никакого сомнения. Он сидел на краешке стула и посасывал набалдашник трости. Напротив сидела мисс Бринкмайер, спиной ко мне, но лицо Эгги я видел достаточно ясно. Как всегда в это время суток, оно отдавало зеленью, что, впрочем, не сильно его портило. Эгги принадлежал к числу тех, чьим выразительным аристократическим чертам зеленый цвет только идет.

— Рада, что вы согласны со мной, — говорила мисс Бринкмайер с необычным для нее дружелюбием, словно нашла, наконец, родственную душу. — Преподаватель риторики должен разбираться в таких вещах…

Загадка разъяснилась. Сложив два и два, я легко понял, в чем дело. Энн говорила, что нашла для Эгги работу, младенец Кули упомянул о сегодняшнем уроке риторики, а утром, когда пришел лакей с докладом, Бринкмайерша тоже сказала что-то в этом роде.

Так что все просто, и я нисколько не удивился, обнаружив Эгги в подобном качестве. С тех пор, как в фильмах появился звук, в Голливуде шагу не ступишь, если не потратишься на уроки правильного английского. Предприимчивые британцы здесь так и кишат, и. не найдя другой работы, как правило, дают уроки дикции и риторики. Дипломы и рекомендации никого не интересуют, вполне достаточно быть англичанином. Я слышал даже об одном с заячьей губой, который тем не менее неплохо зарабатывал.

— В звуковых картинах, — продолжала Бринкмайерша, — правильное произношение — это все. Не помогут ни внешние данные, ни актерское мастерство, ни личное обаяние, если ваш голос отпугивает зрителей.

— Верно.

— Как, например, у этого ребенка. Вам случалось смотреть фильмы с его участием?

— Пока нет, — замялся Эгги. — Знаете, то одно, то другое…

— Вот видите! Вы ведь приехали из Англии…

— Да, конечно.

— Из Лондона?

— Да.

— И до сих пор, надо полагать, жили там.

— Более-менее.

— А фильмов с Джо Кули ни разу не видели. Вот что я имею в виду. Мистер Бринкмайер твердит, что голос у этого постреленка нормальный, мол, смотри, сколько он собрал в Канзас-Сити или там где-нибудь еще, и все такое прочее, а я отвечаю, что Америка — еще не весь мир.

— Вы совершенно правы.

— Нельзя сбрасывать со счетов Великобританию и колонии. В Лондоне у нас полный провал, говорю я мистеру Бринкмайеру, и вот теперь вы, англичанин, подтверждаете мои слова. Вы его даже не видели.

— Нет.

— Думаю, и никто у вас там не видел, судя по сборам. А почему? Потому что у него такой жуткий среднезападный акцент, пушкой не прошибешь!

— М-да…

— Я давно уже втолковываю мистеру Бринкмайеру, что, если речь мальчика хоть немного не отшлифовать, сборы начнут падать.

— Да, безусловно.

— Разумеется, речь вовсе не идет о постановке идеального оксфордского произношения. Существует ведь нечто среднее, как говорят образованные люди повсюду, к примеру Роберт Колман и другие.

— Угу, — снова кивнул Эгги.

— Вот этому я и хочу, чтобы вы его научили.

— Ясно.

— Впрочем, я не знакома с вашими методами, — продолжала она. — Мисс Баннистер сказала, что вы самый известный преподаватель в Лондоне и готовили даже дикторов для Би-Би-Си…

Эгги вздрогнул, едва не подавившись тростью.

— Э-э… Энн сказала? — промямлил он.

— Да. Она упомянула также, что у вас лучше всех получается сглаживать ланкаширский акцент. Вот я и подумала, что влияние Огайо также окажется вам по зубам.

— Само собой, — надул он щеки. — Посмотрим, что можно сделать… Э-э… как поживает мисс Баннистер?

Последнее его замечание, в отличие от других, было встречено отнюдь не благосклонно. Мисс Бринкмайер холодно выпрямилась, поджав губы. Не знаю, что она имела против Энн, но явно ее недолюбливала.

— Я еще не видела сегодня мисс Баннистер… — процедила она.

— Вот как?

— …а когда увижу, у меня будет, что ей сказать.

— Э-э… что-нибудь случилось? — заволновался Эгги.

— Я предпочла бы не обсуждать эту тему.

— Да, конечно, — смутился он.

Последовало молчание. Возникшая неприятная нота временно прервала нить беседы. Мисс Бринкмайер сидела насупившись и скрестив руки на груди, Эгги задумчиво сосал трость.

— Так вот, — снова начала она, — как я уже сказала, мне незнакома ваша методика. Не имею ни малейшего понятия, с какого конца специалисты обычно берутся за подобные проблемы…

Эгги воспрял духом.

— Могу объяснить, — перебил он. — Методов сколько угодно. Существуют самые разные школы. У одних, знаете ли, одна система, у других — другая… Лично я, например, предпочитаю начать с хорошей порции виски с содовой…

— Что?

— …или даже с двух порций. Это отлично освежает мозг и настраивает на процесс обучения. Так что, если у вас найдется шотландское виски…

— Не найдется.

— Тогда хотя бы ржаное, — нашелся Эгги.

Мисс Бринкмайер грозно нахмурилась.

— Мы не держим в доме спиртных напитков.

— Что, никаких? — изумился он.

— Никаких.

— О!

Что еще мог сказать человек, самые заветные мечты которого были так грубо и непоправимо разбиты?

— Мы с мистером Бринкмайером регулярно посещаем Храм Нового Рассвета.

— О? — повторил Эгги.

Он яростно припал к набалдашнику трости, будто пытаясь высосать из него хоть каплю укрепляющей влаги.

— Да, — величественно кивнула мисс Бринкмайер. — Мне стоило немалых трудов убедить брата примкнуть к числу последователей, но в конце концов он уступил и теперь во всем следует советам сестры Стотт.

Эгги вынул трость изо рта, выпрямился, прочистил горло и произнес чистым звучным голосом:

— Следует советам сестры Стотт!

— Да, именно так, — подтвердила Бринкмайерша.

— Вы слышите? — гордо спросил он. — Я могу это сказать.

— Не понимаю.

— Совсем неплохо, правда?

— Что неплохо?

— То, как я говорю. — До Эгги, наконец, дошло, что здесь требуются некоторые объяснения. — Мне просто вспомнился вчерашний разговор. Пришла девица и принялась нести совершеннейший вздор. Я ей сказал без единой запинки и про поросят, и про Берджесс-стрит, и все такое прочее, а она пыталась меня убедить, что это ровным счетом ничего не значит. Представляете? Сначала я немного испугался, но теперь вижу, чего стоят все ее фальшивые аргументы. Просто абсурдно подозревать, что с человеком не все в порядке, когда он может запросто сказать «на Берджесс-стрит стоял Освальд», а тем более такую заковыристую фразу, как «Следует советам стестры Стотт»… то есть, сестры Стротт… э-э… — Он сделал паузу, собираясь с силами. — Что может быть проще… Он стледует… э-э…

Эгги снова замолк с озабоченной гримасой на лице. Попытавшись снова начать фразу, он вдруг запнулся, выпустив изо рта воздух с каким-то свистящим звуком, и словно окаменел. Трость, вывалившись из ослабевших пальцев, с грохотом покатилась по полу. Он сидел неподвижно, делая судорожные глотательные движения и тупо уставившись на дверь. Туда, где из-за занавески выглядывал я.

Мисс Бринкмайер сидела ко мне спиной, но полагаю, что вид у нее был озадаченный. Во всяком случае, голос ее прозвучал несколько встревоженно:

— Что с вами, мистер Маннеринг?

Зелень на лице Эгги сменилась аристократической белизной. Я немного раздвинул занавески и ободряюще улыбнулся. Мне хотелось, чтобы он немного расслабился.

— Нет, — сказал он. — Нет, ничего.

— Вы плохо себя чувствуете? — настаивала Бринкмайерша.

Он снова сглотнул раз-другой.

— Нет, все хорошо, спасибо, — пробормотал он, мучительным усилием отводя от меня взгляд. — Если бы он только не ухмылялся…

— Как вы сказали?

— Зачем он ухмыляется?

— Кто?

— Нет-нет, никто, — вздохнул Эгги. — Все нормально. Но в этом есть что-то такое… жуткое… Розовые кролики — совсем другое дело.

Мисс Бринкмайер, кажется, начала понимать, что столкнулась с чем-то серьезным.

— Может быть, стакан воды? — предложила она.

— Что? Нет, спасибо.

Наступила тишина. Эгги снова вздохнул.

— Расскажите мне еще о Храме, — попросил он. — Пожалуйста. Меня он очень интересует. Та девушка так хорошо говорила о нем… Это ведь оздоровительное учреждение, я правильно понимаю? Если, допустим, человек — неважно, кто — чувствует, что несколько… э-э… увлекся, они помогут ему, да?

— Именно этим они и занимаются, — подтвердила мисс Бринкмайер.

— Даже если он слишком далеко зашел?

— Для сестры Стотт ничто не слишком. Даже самая жалкая развалина заслуживает спасения.

— Думаю, мне стоит пойти туда, — кивнул Эгги. — Конечно, я уже почти трезвенник, но проблемы с чертями еще случаются. Ничего серьезного, но немного раздражает. Где он, этот Храм?

— В Калвер-Сити.

— Там, наверное, нужны рекомендации и все такое?

— Нет, просто приходите, и все. В Храме всем рады.

— Очень хорошо.

— Однако у нас сейчас нет времени это обсуждать, — поджала губы Бринкмайерша.

— Да-да, конечно.

— Я должна вас предупредить насчет мальчика. С ним нужна твердость.

— Вот как?

— Не позволяйте ему никаких вольностей. Если он почувствует слабину, могут быть неприятности.

— О! Крепкий орешек?

— Крепче не бывает. Не ребенок, а бешеный скунс в человеческом образе.

Такого уже никак нельзя было вытерпеть. Одно дело конструктивная критика, и совсем другое — грубые оскорбления. Я шагнул вперед.

— Что вы сказали? Бринкмайерша обернулась.

— А, вот и он!

— Боже мой! — воскликнул Эгги. — Вы тоже его видите?

— Простите?

— Вы видите этого чертенка? — показал он на меня. Она мрачно кивнула.

— Так и есть. Чертенок Джо Кули собственной персоной.

— Это он?

— А кто же еще?

— Пф! — Эгги, отдуваясь, откинулся на спинку стула и принялся утирать мокрое от пота лицо.

Мисс Бринкмайер бросила на меня неприязненный взгляд.

— У тебя кудри все развились. Неужели трудно причесываться как следует? Познакомься, это мистер Маннеринг, он попробует справиться с твоим акцентом. Скажи: «Здравствуйте, мистер Маннеринг!»

В такой малости я был готов ей уступить.

— Здравствуйте, мистер Маннеринг!

— Привет! — выдавил Эгги. — Если только ты не призрак.

— Ну что ж, — объявила мисс Бринкмайер, поднимаясь со стула, — теперь вы сами слышали. Предоставляю его в ваше распоряжение, а мне нужно отдать распоряжения кухарке. Делайте что угодно, хоть топором рубите, но избавьте его от этого ужасного гнусавого выговора.

Она вышла, а Эгги еще несколько минут отдувался, утирая лицо. Наконец он спрятал носовой платок.

— Господи, какое облегчение! Ну и напугал ты меня, нечего сказать. Приглядывай получше за своим астральным телом или как там оно называется — на цепь его посади, что ли… Известно ли тебе, что не далее как вчера оно явилось ко мне и дунуло в левое ухо, чем не только напугало и расстроило меня, но и совсем сбило с толку, заставив принять в корне ошибочный взгляд на положение дел. Теперь, слава богу, все в порядке. Я вижу, что…

Мысли лихорадочно роились у меня в голове. Теперь, когда желанное чудо свершилось, и мы оказались наедине, надо придумать, как лучше подвести разговор к деликатной финансовой теме.

— …что все это лишь естественный психический феномен. Естественный психический феномен, — повторил Эгги, смакуя каждое слово. — Не буду утверждать, что я его понимаю… возможно, наши мозги просто не рассчитаны, чтобы это понимать… но думаю, такое бывает сплошь и рядом. И она еще пыталась меня уверить, что я конченый человек! Вот и верь после этого людям, мало ли что болтают! Они, конечно, хотят как лучше, но сами не знают, что говорят. Ты только представь себе, если бы все не разъяснилось, и я не понял, что это совершенно естественный психический феномен, я мог бы и в самом деле стать распроклятым трезвенником! Честное слово! Я уже почти решил, совсем настроился идти в этот чертов Храм Рассвета или как там его, и подписывать бумаги…

Я продолжал размышлять. Надо объяснить произошедшее как можно подробнее, четко и доходчиво. Не такая уж это и невыполнимая задача. Эгги хоть и сумасброд, но уж во всяком случае не скептик. Он верит всему, что пишут эксперты по скачкам в утренних газетах, так почему бы ему не поверить и в мою историю? Надо только правильно подготовить, так сказать, почву..

Эгги все занудствовал, теперь уже с ноткой раздражения:

— Ну и дура же эта девчонка! Ну хорошо, допустим, ее папаша и в самом деле видел розового кролика. Пускай даже тот попросил закурить, ну и что? Все ведь решают индивидуальные особенности: то, что заставляет одного видеть розовых кроликов, другому, который покрепче, будет совершенно нипочем. Тут и телосложение играет роль, и обмен веществ. У меня и то, и другое на уровне, так что мне беспокоиться…

Ладно, хватит об этом, — махнул он рукой, — а то так все утро можно проговорить. Пора заняться твоей дикцией… Ну что ж, паренек, я тебя слышал и думаю, старуха права на все сто: надо что-то предпринимать. Массаж, ампутация — что подойдет. Главная загвоздка, мне кажется, с четкостью звуков, а то ты их жуешь, как банджо с расстройством желудка. Стало быть, начнем. Повторяй за мной: «Здравствуй, рыжая корова, отчего глядишь сурово?». Итак…

Я принял решение. Не стану ходить вокруг да около, сразу выложу карты на стол. Потом можно будет объяснить все подробности, но начать следует с голых фактов, с того, что на юридической латыни старого Плимсолла называется res.

— Мне нужно вам кое-что сказать, — начал я.

— Вот-вот. Итак, «Здравствуй, рыжая корова…» Давай, повторяй за мной, не стесняйся! Ну-ка, вместе, раз, два: «Здравствуй… рыжая… корова…» Ну, что же ты? «Здравствуй…

Решительно отклонив попытку сбить меня с выбранной темы и заставить ублажать его сомнительными сентенциями, я продолжал:

— Эгги, послушай, я — твой кузен Реджи Хавершот!

Он сразу умолк, словно получил пулю в лоб. Моргнул несколько раз, потом спросил осевшим глухим голосом:

— Ты что-то сказал?

— Да. Я — твой кузен Реджи Хавершот, — повторил я с ободряющей улыбкой. — Просто моя душа вселилась в чужое тело.

На этот раз Эгги молчал долго, будто впитывая мои слова каплю за каплей. Потом, когда я уже решил, что смысл сказанного успешно дошел до его сознания, испустил продолжительный дрожащий стон и, безнадежно махнув рукой, поднял с пола шляпу и трость.

— Все, конец, — произнес он. — Сдаюсь. Если будут справляться, я в Храме Нового Рассвета. Письма пускай адресуют сестре Стотт.

Сгорбившись и уронив голову, он исчез за занавеской.

— Эй, постой! — отчаянно воскликнул я, бросаясь следом, но внезапно врезался во что-то твердое и массивное.

В глазах потемнело, однако причина этого обнаружилась очень скоро: моя голова уткнулась в человеческий живот. Отступив на шаг, я поднял взгляд. Передо мной возвышалась внушительная фигура дворецкого.

15

— Уфф! — выдохнул он, морщась и потирая ушибленное место. — Уфф..-

Находись я по-прежнему в своем джентльменском обличье, то наверняка остановился бы для слов утешения, поскольку удар был вне всякого сомнения, не из слабых. Лицо моего соотечественника налилось краской, а глаза еще больше выпучились и обильно слезились. Однако на этот раз я не располагал временем, чтобы обмениваться любезностями с дворецкими. Мне позарез нужно было догнать Эгги и продолжить объяснения.

С этой целью я метнулся к парадной двери, однако мой кузен уже успел скрыться из виду. Растворился в пространстве, не оставив следов.

В препаршивом настроении я поплелся назад в холл. Дворецкий стоял на прежнем месте, уже, впрочем, несколько придя в себя. Щеки его потеряли пунцовый оттенок, и жилет свой он мял не столь усердно. Прислонившись к стене, он глубоко дышал, помогая своему, без сомнения, здоровому организму окончательно справиться с потрясением.

Я мрачно покосился на него, не находя в себе сил простить столь несвоевременное вмешательство. Не стой он на дороге, я легко мог бы возобновить разговор с Эгги, снабдив свое заявление, как сказал бы Плимсолл, дополнительными доказательствами. А теперь все кончено. Эгги исчез безвозвратно, как утренняя роса под лучами палящего солнца. Черт бы побрал всяких дворецких, которые лезут, когда их не звали, — таков примерно был ход моих мыслей.

— Сэр, — внезапно подал он голос.

Я снова бросил на него грозный взгляд. Беседовать с этим человеком мне уж никак не хотелось, я собирался уединиться и предаться печальным размышлениям.

— Могу я поговорить с вами, сэр? — продолжал он. Я молча прошел мимо.

— У меня возникла одна мысль, сэр. Относительно того дела, которое мы обсуждали за завтраком…

Я не обернулся.

— Финансовый вопрос, сэр.

Ничто другое не смогло бы меня остановить. Но тут я остановился и даже обернулся.

— Вы хотите сказать, что нашли способ пополнить мои сбережения?

— Да, сэр. Мне кажется, я знаю, как решить вашу проблему.

Я удивленно поднял брови. Дворецкий не производил впечатления особенно умного человека, однако, если верить его словам, он преуспел там, где наверняка опустили бы руки даже выдающиеся мыслители.

— Вы знаете, вот как?

— Да, сэр.

— Надо полагать, по зрелом размышлении вы решили, что можете одолжить мне небольшую сумму?

— Нет, сэр.

— Что же тогда? — нахмурился я.

Он заговорщически оглянулся, сначала в одну сторону, потом в другую. Заглянул в гостиную. Бросил взгляд на лестницу.

— Мне это пришло в голову за чисткой столового серебра, сэр.

— Что пришло?

— Мысль, сэр. Я давно уже заметил, что мой мозг работает быстрее всего, когда я чищу серебро, сэр. Видимо, регулярные повторяющиеся движения способствуют мышлению. Его светлость часто замечали, что…

— К черту его светлость! Что за мысль?

Дворецкий снова принялся за свои шпионские игры. Потом прикрыл рот рукой и едва слышно прошептал:

— Зуб, сэр!

— Суп? Какой суп? — не понял я.

— Не суп, сэр. Зуб!

— Зуб?

— Да, сэр. Когда я чистил серебро, мне пришла мысль о зубе. Блеснула, как молния, сэр.

Я не уловил в его словах никакого смысла. Он вел себя, как дворецкий под мухой. Однако как дворецкий может быть под мухой в такой ранний час? На такое едва ли способен даже Эгги.

— Какой зуб?

— Ваш, сэр. — Его глаза лихорадочно заблестели. — Тот, который у вас, сэр!

Я продолжал доискиваться истины.

— У меня? Вчера у меня вырвали зуб…

— О нем я и говорю, сэр! Вам его дали?

— Дали? Наоборот, вырвали!

— Совершенно верно, сэр, только когда я был ребенком и ходил рвать зуб, врач обычно отдавал его мне потом, чтобы хранить вместе со всякими безделушками. Вот я и подумал…

— Нет, — покачал я головой, — что за ерун… Ах да, конечно, черт возьми! Он у меня в коробочке… Вот.

Я порылся в кармане и достал ее. Дворецкий испустил радостное восклицание.

— Вот и замечательно, сэр, — с облегчением сказал он, словно дворецкий, у которого камень с души свалился.

Я по-прежнему ничего не понимал.

— Ну и что?

Он снова вообразил себя секретным агентом. Посмотрел туда, посмотрел сюда. Проверил здесь, проверил там. Потом прошептал что-то, но так тихо, что я совсем уж ни черта не разобрал.

— Не валяйте дурака, говорите громче! — рявкнул я. Он нагнулся, приблизив губы к самому моему уху.

— Этот зуб золотой, сэр!

— Вы хотите сказать, в нем золотая пломба?

— Нет, деньги.

— Что?

— Да, сэр. Вот что внезапно пришло мне в голову за чисткой серебра. Сначала мой мозг представлял собой, как говорится, чистый лист, а потом вдруг — озарение! В тот момент я как раз протирал кубок, который мистер Бринкмайер выиграл на ежегодном гольф-турнире киномагнатов, и этот кубок просто выпал у меня из рук. «Лопни моя селезенка!» — воскликнул я…

— Как?

— «Лопни моя селезенка», сэр — любимое восклицание его светлости в минуты волнения. «Лопни моя селезенка! — воскликнул я. — Зуб!»

— И что?

— Вы подумайте, сэр, подумайте! — возбужденно зашептал дворецкий. — Вспомните, как высоко ваше положение в глазах общественности. Вы — Кумир Американских Матерей, а почитатели знаменитостей готовы на все, чтобы добыть в качестве сувениров вещи, принадлежавшие их любимцам. За одну лишь пуговицу от брюк Фреда Астера была выплачена немалая сумма, весьма немалая, уверяю вас, а что такое пуговица по сравнению с зубом!

Мое тело пронизала дрожь. Я, наконец, понял.

— Так вы думаете, его можно продать?

— Без всякого труда, сэр, без всякого труда.

Дрожь усилилась, кровь застучала в ушах. Этот человек возрождал мои надежды.

— А кто купит?

— Да кто угодно, сэр! Любой богатый коллекционер… но это потребовало бы времени. Я бы предложил обратиться в какой-нибудь популярный журнал. «Чудесный экран» напрашивается сам собой. Сильно удивлюсь, если они не выложат хотя бы две тысячи долларов.

— Вы думаете?

— Да, сэр, легко, причем вернут себе эти деньги в десятикратном размере.

— Неужели?

— Ну конечно, сэр, — снисходительно заверил он. — Скорее всего, устроят конкурс среди читателей. Будут брать, к примеру, по доллару с каждого участника, а зуб получит тот, кто правильно ответит на вопрос, ну, там… верно расставит кинозвезд в порядке их популярности или что-нибудь в этом роде.

У меня голова шла кругом. Я чувствовал себя так, будто поставил на аутсайдера в главном забеге, и он идет к финишу на три корпуса впереди всех.

— Две тысячи долларов? — В это трудно было поверить.

— Больше, сэр. Пять как минимум, но только если за дело возьмется опытный посредник.

— Вы знаете такого?

— М-м… если вы не против, сэр, я бы мог взяться и сам.

— А вам не трудно?

— Я буду счастлив услужить, сэр. За обычное комиссионное вознаграждение.

— А сколько это?

— Пятьдесят процентов, сэр.

— Так много? У моего знакомого писателя есть литературный агент, так он работает всего за десять.

— Литература — совсем другое дело, сэр. Зубы ценятся куда дороже.

— Нет, пятьдесят не пойдет, — решительно покачал я головой. — В конце концов, это мой зуб.

— Однако вам самому неудобно его продавать, — возразил он.

— Я знаю, но тем не менее…

— Вам нужен кто-то, умеющий торговаться.

— А вы умеете? — хмыкнул я. Дворецкий снисходительно усмехнулся.

— Если бы вам, сэр, довелось услышать, как я торгуюсь с местными поставщиками, вы бы не сомневались ни минуты.

Я задумчиво пожевал губами. Переговоры, наверное, зашли бы в тупик, но мой собеседник неожиданно сам сделал шаг навстречу.

— Ну хорошо, сэр, не будем спорить. Двадцать процентов вас устроят?

Эта цифра показалась мне разумной.

— Вполне.

Он тяжело вздохнул.

— Конечно, двадцать процентов с такой сделки вряд ли сделают меня богатым человеком, но будь по-вашему. В таком случае я попрошу вас передать мне коробочку с зубом и присовокупить к ней документ, подтверждающий подлинность, написанный вашей рукой. Издатели крайне придирчиво относятся к подобным вещам, особенно после того, как «Экранные иллюзии» погорели на футболке Кларка Гейбла, оказавшейся подделкой. Вот ручка, сэр. Вы можете написать несколько слов прямо на коробке.

— Э-э… что-нибудь вроде… «Собственный зуб Дж. Кули. Подлинность удостоверяю». И подпись. Годится?

— Прекрасно, сэр, прекрасно. Благодарю вас. Я отправлюсь в редакцию журнала немедленно по завершении обеда. К сожалению, до тех пор официальные обязанности не позволят мне отлучиться из дома.


Несколько часов спустя я прогуливался во дворе возле бассейна, весело напевая себе под нос. Обед был позади, а вместе с ним — и мои неприятности. Будущее, еще недавно затянутое тучами, теперь было озарено золотым сиянием.

Как просто и изящно разрешил все проблемы этот замечательный дворецкий! Я не смог бы отдать свои дела в более подходящие руки. Он будто всю жизнь только и занимался, что продажей чужих зубов. Мигом позвонил в «Чудесный экран», условился о встрече, не забыв оговорить, чтобы сумма была выплачена мелкими купюрами, и тут же отправился в редакцию заключать сделку.

Несмотря на отвратительный обед, в котором тема шпината была раздута до издевательских пропорций, и болезненную пустоту в желудке, я чувствовал себя, как заново родившийся ребенок. Бодрость и оптимизм переполняли мою душу. Даже если дворецкий окажется не таким уж и кудесником и сумеет выбить из издателя лишь пару тысяч, денег все равно за глаза хватит для моих целей, при том, что его спокойное уверенное лицо выдает человека, который своего не упустит и сумеет настоять на предельно высокой цене.

Таким образом, как уже было упомянуто, я весело напевал себе под нос и, наверное, продолжал бы в том же духе еще какое-то время, если бы мое внимание не привлек странный прерывистый свист, доносившийся из кустов по ту сторону лужайки. Я было подумал, что звуки издает какая-то местная птичка, однако вслед за свистом раздался женский голос:

— Эй, Джозеф!

Голос принадлежал Энн, и я пошел узнать, что она хочет.

16

Кусты росли так густо, что вначале я никак не мог ее разглядеть. Потом Энн, наконец, выглянула, и я понял, что она, вслед за дворецким, тоже решила поиграть в секретную службу. Многозначительно подмигнула, приложила палец к губам и скривила лицо в зловещей гримасе.

— Ш-ш… — хрипло прошептала она.

— Что?

— Тихо! Ни звука!

— В чем дело?

— Где мисс Бринкмайер?

— Не знаю, а что?

— Мы в стане врагов, юный Джозеф! Говори тише, ибо даже стены здесь имеют уши. У меня есть для тебя пирог со свининой.

Я был растроган, как никогда в жизни. Казалось, даже моя преданность Эйприл Джун отступила в сторону под натиском чувства благодарности к этой славной девушке. Только теперь я смог заглянуть в тайные глубины ее натуры.

— Он у тебя с собой? — весь дрожа, спросил я шепотом.

— Нет, в доме.

— А какой он?

— Самый большой, какой только бывает.

— Вот здорово!

— Тише! Тише! Ты уверен, что ее нет поблизости?

— Я не видел.

— Наверняка откуда-нибудь выскочит… Ага!

Со стороны дома послышался скрипучий голос, и, обернувшись, я и в самом деле заметил проклятие здешней округи. Бринкмайерша высовывалась из окна второго этажа. Вид у нее был злобный и подозрительный.

— Что это ты там делаешь? — крикнула она.

Явно подразумевалось, что делаю я то, чего делать не должен. Отсутствие доверия и элементарной доброжелательности ощущалось даже на таком расстоянии.

Наступил момент, требовавший скорого и творческого мышления.

— Рассматриваю жука! — крикнул я в ответ.

— Кого?

— Здесь жук. Я его рассматриваю.

— Никаких жуков у меня в доме!

Я удивленно поднял брови. Разумеется, без всякого толку: Бринкмайерша была слишком далеко.

— Зачем мне нести его в дом? Я просто наблюдаю за его повадками.

— Да? Ну хорошо, только смотри не извозись весь.

Ее голова скрылась, и Энн снова выглянула из кустов, словно лесная нимфа.

— Вот видишь! За каждым твоим шагом следят. Нести тебе пирог, юный Джозеф, все равно что доставлять донесения через линию фронта. Я собиралась оставить тебя здесь, в кустах, и сбегать в дом, но теперь нельзя: она увидит в окно. Знаешь что, ты лучше прогуляйся по лужайке и незаметно спрячься в купальной кабинке, там и жди.

Вы представляете, каково мне было не спеша прогуливаться по саду. Каждая минута, отделявшая меня от пирога со свининой, казалась часом. Подойдя к кабинке, я уже был сам не свой. Там оказался садовник, мывший пол шваброй.

— Добрый день, сэр, — кивнул он.

Чистота его произношения удивила меня: судя по лицу, он был совершенный японец, и я ожидал услышать что-нибудь вроде звуков, которые издают копыта буйвола, бредущего по болотной трясине. Однако обращать на это внимание было некогда, потому что я хотел отделаться от него как можно скорее.

— Вы еще долго тут будете? — спросил я.

— Вам нужна кабинка, сэр?

— Да.

— Я уже почти закончил, сейчас ухожу.

Он еще пару раз махнул шваброй и ушел. Я успел заметить бородавку на носу и догадался, что это тот самый человек, о котором говорил Джо Кули. У меня вдруг возникло острое желание завести беседу о рогатых жабах. Окно, из которого высовывалась мисс Бринкмайер, было вторым справа от окна моей спальни, так что теперь я знал, как найти место, где упомянутые амфибии могли принести больше всего пользы. После сегодняшней выходки старуха, безусловно, заслужила хороший урок. Однако я пересилил себя и вошел в кабинку.

Энн не заставила себя долго ждать. Я радостно вскочил, но мечтам моим не суждено было сбыться. В руках у нее оказался лишь букет роз. Я тупо воззрился на них.

— Извини, — сказала Энн, заметив мое состояние. — Придется еще подождать. Когда я вышла в холл, она как раз спускалась по лестнице. Пришлось сунуть пирог в китайскую вазу. Как только горизонт очистится, я его заберу, не переживай.

Я изо всех сил старался не переживать, но разочарование оказалось таким сильным, что, видимо, все-таки отразилось у меня на лице. Энн улыбнулась.

— Хочешь посмеяться? — сказала она. — Эти розы — как думаешь, кто их тебе прислал?

Я равнодушно пожал плечами. Какая разница, кто их прислал. Розы — не слишком приятная замена мясному пирогу

— Кто?

— Эйприл Джун.

Мою апатию как рукой сняло.

— Да что ты говоришь? — глупо улыбнулся я.

— Она самая, — кивнула Энн. — Я так и думала, что тебя это позабавит.

Какой уж тут смех. Она поняла мою реакцию совершенно превратно. Я был глубоко тронут. Мысль о том, что Эйприл Джун, несмотря на свою вечную занятость, нашла время, чтобы послать цветы больному — или даже не очень больному — ребенку, привела меня в священный трепет. Я даже забыл о терзавшем внутренности голоде.

В этом благородном поступке была вся Эйприл Джун. Ее нежная душа воспринимала как свои собственные все требования этикета. Прежняя привязанность вновь безраздельно воцарилась в моем сердце.

— Да вот, взяла и прислала розы, — усмехнулась Энн. — Совесть, небось, замучила.

— Совесть? — переспросил я холодно, потому что тон у нее был сухой и неприятный. Теплые чувства, вызванные пирогом, улетучивались на глазах, и тайные глубины ее натуры казались уже далеко не столь глубокими. Пустая и легкомысленная девица, больше ничего. — Совесть? Что ты имеешь в виду?

Энн вздернула брови.

— Разве она не в долгу перед тобой после того, как вломилась в твою коронную сцену и пыталась попользоваться чужой славой? Такой пройдохе и пресс-секретарь ни к чему, она прекрасно сама справится.

— Не понимаю.

Она вдруг рассмеялась.

— Ну конечно, тебе ведь ничего не сказали! Вчера, когда ты был под газом, она ворвалась в зубной кабинет и принялась вопить: «Где мой маленький друг? Я хочу его повидать!», заламывая при этом руки и принимая театральные позы. При этом бросала многозначительные взгляды на репортеров, которые не замедлили заснять ее в шести эпизодах, включая то, как она нежно целует в лоб твое распростертое тело. Когда ее вежливо выпроваживали, она тряслась от рыданий. Дрова на постном масле!

Я снова смерил ее ледяным взглядом. Последнее выражение, которое она употребила, было для меня новым, но догадаться о его смысле не составляло труда. Такой грубый и оскорбительный тон вызывал у меня полное неприятие.

— Поступок Эйприл Джун представляется мне поистине ангельским, — произнес я строго.

— Что? — Энн, казалось, не верила своим ушам.

— Именно так. Другого слова не подберешь. Много ли девушек с ее положением пожертвовали бы хоть крупицу своего драгоценного времени на поцелуи в лоб?

Энн с изумлением воззрилась на меня.

— Ты что, шутишь?

— Нисколько.

— Как, ты разве не считаешь ее гадиной?

Услышав в первый раз это чудовищное определение в адрес моей любимой, — от Джо Кули за чтением «Нэшнл джиографик», — я, как вы помните, сумел подавить справедливый гнев и первым протянул оливковую ветвь, но мое нынешнее настроение никак не позволяло такое вытерпеть.

— Хватит, — сказал я. — Перестань оскорблять эту замечательную девушку, или тебе лучше уйти.

Энн вспыхнула, она была явно задета, однако я хорошо понимал, что причиной было вовсе не раскаяние, а уязвленная гордость.

— Вот как? — фыркнула она. — Ну что ж, если ты так хочешь… Ладно, пока.

— Всего наилучшего.

— И даже не надейся теперь на пирог, ни кусочка не получишь!

Признаюсь, я заколебался. Удар был силен. Но и мы, Хавершоты, не из слабаков.

Я небрежно махнул рукой, по крайней мере, так небрежно, как мог.

— Твой пирог, тебе и решать.

Повернувшись к выходу, Энн остановилась, всем своим видом выражая нерешительность. Лучшие чувства, видимо, не совсем еще умерли в ее сердце.

— Он такой вкусный, и вообще… Я не снизошел до ответа.

— …ты же сам считаешь ее гадиной, — продолжала она. — Сто раз мне говорил.

— Лучше оставить эту тему.

— Ладно, как хочешь.

Энн ушла, и я снова предался размышлениям.

На душе у меня скребли кошки. Только теперь, оставшись один и имея возможность полностью сконцентрироваться на предмете, я осознал, что значил для меня мясной пирог. Он так и стоял у меня перед глазами, а мысль о том, что Эйприл Джун так никогда и не узнает, чем я ради нее пожертвовал, жгла как огнем.

Я покинул кабинку, вышел на солнечный свет и, затянув пояс в надежде заглушить муки голода, пошел куда глаза глядят Внезапно что-то мягкое под ногами заставило меня опустить взгляд. Оказалось, я забрел на цветочную клумбу рядом с невысокой стеной, окружавшей усадьбу Бринкмайеров. Уже разворачиваясь, чтобы уйти, ибо, вне всякого сомнения, топтать клумбы здесь значило играть с огнем, я внезапно заметил голову. Голова поднялась над стеной и произнесла: «Фу ты!» Видение оказалось столь неожиданным, что я испуганно застыл на месте.

Голова была рыжая, круглая, с торчащими ушами и напоминала античную вазу с двумя ручками. Принадлежала она веснушчатому мальчишке довольно нахального вида с пятнистым лицом. Смотрел он в мою сторону явно угрожающе.

— Фу-ты! — повторил мальчишка.

Он был мне совершенно не знаком, как, впрочем, и большинство людей в этом новом для меня мире. В то же время, Джо Кули его, несомненно, хорошо знал. Судя по поведению и тону, он был одним из тех, кого мой предшественник в свое время обидел словом или действием.

Мое молчание явно подбодрило противника.

— Фу-ты! — снова сказал он. — Маленький лорд Фаунтлерой!

Я ощутил растущее раздражение. Поначалу я не пришел ни к каким определенным выводам в отношении юного выскочки, однако теперь явственно осознал, что он со всей определенностью нуждается в хорошей выволочке. Унизительный эпитет «маленький лорд Фаунтлерой» пробил защитную броню и угодил в самое сердце, ибо с самого момента пробуждения в кресле Б. К. Буруоша золотистые локоны малыша Джо Кули были для меня источником постоянного стыда. Бешенство мое было столь сильно, что я несомненно перемахнул бы через стену и отколотил обидчика, не останови меня тут же мысль о жалкой хилой ручонке, которая утром сокрушила мои иллюзии. Пытаться отколотить ею кого бы то ни было означало лишь выставить себя на посмешище. Вздохнув, я вынужден был отказаться от мысли о решительной битве.

Пришлось ограничиться словесной перепалкой.

— Фу-ты! — ответил я, справедливо полагая, что данное выражение не защищено авторскими правами.

— Фу-ты, ну-ты! — развил тему он.

— Фу-ты, ну-ты! — молниеносно парировал я.

— Фу-ты, ну-ты! Хлюпик! Кисель! Размазня!

Я почувствовал, что теряю позиции. Незнакомец радостно продолжал:

— Кудрявый ангелочек! Девчонка!

Тут мне, на счастье, припомнилось выражение, употребленное однажды в «Трутнях» Долби Фодерингей-Фипсом по адресу Жмотти Проссера, когда последний отказался одолжить ему десять шиллингов до будущей среды. Жмотти тогда чертовски разозлился.

— Конопатый урод! — бросил я.

И, как оказалось, попал прямо в точку. Мой противник вспыхнул, как маков цвет. По всей вероятности, человеку с пятнистым лицом не слишком приятно, когда окружающие обсуждают, насколько он пятнист.

— Выходи! — истерически выкрикнул он. — Я тебе задам! Что, струсил?

Я молча пощупал руку в надежде, что она все-таки на что-то годится. Но нет, предплечье было тонким, как спичка, а бицепс скорее напоминал прыщик. Никакой надежды.

— Боишься? — бесновался рыжий. — Трус! Слабак! Внезапно решение вспыхнуло в моем мозгу, как молния.

Как уже было замечено, я стоял на цветочной клумбе. В центре клумбы красовалось приземистое апельсиновое деревце, увешанное, благодаря щедрому калифорнийскому солнцу, множеством твердых шишковатых плодов. Этот факт совершенно изменил соотношение сил. Апельсины! Как раз то, что надо.

Сорвать один и метнуть в цель было делом одной секунды, и представьте мое удовлетворение, когда я убедился, что малыш Джо Кули со всеми его физическими недостатками обладал невероятными способностями к стрельбе апельсинами. Сам Давид, готовясь к выяснению отношений с Голиафом, не мог похвастаться такой подготовкой. Мой снаряд угодил рыжему мальчишке точно в нос, и, прежде чем тот успел оправиться от удивления и испуга, я поразил его еще трижды: в левый глаз, в правый глаз и в подбородок, в вышеозначенном порядке. Быстро нарвав еще фруктов, я продолжил заградительный огонь.

Все оказалось просто. Интеллект — всегда интеллект. Неискушенные дикари скачут, выкрикивая угрозы и уповая на ближний бой, а хитроумные представители просвещенной расы остаются в стороне и предоставляют грязную работу артиллерии, вынуждая неприятеля чувствовать себя идиотом. Рыжеволосый противник выдержал лишь еще с полдюжины залпов, а затем предпочел отступить, признав мое полное стратегическое превосходство и получив вдогонку последний апельсин в качестве подзатыльника. Последний, ибо, размахнувшись для очередного броска, я ощутил железные тиски на своем запястье и обнаружил, что болтаюсь в воздухе, словно муха на рыболовном крючке.

— Господи ты боже мой! — воскликнула мисс Бринкмайер, — Что за ребенок! Стоит на минуту потерять его из виду, как он тут же принимается озоровать. Ты погубил мое апельсиновое дерево!

У меня в легких не хватало воздуха для полноценной защитительной речи, поэтому, видимо, даже не поняв того, что я лепетал про необходимую самозащиту, разгневанная тюремщица поволокла меня к дому.

— Отправляйся в свою комнату, — велела она, предварительно отпустив еще несколько замечаний в уничижительном тоне, — и не смей оттуда показываться, пока не придет время ехать в студию!

Не слишком-то радостное возвращение домой для того, кто проявил блистательную находчивость в трудной жизненной ситуации и одержал столь знаменательную победу, но спорить, увы, не приходилось. Бринкмайерша была явно не расположена воспринимать мои аргументы. Отконвоировав меня в спальню, она величественно удалилась, хлопнув дверью. Я лег на кровать и предался размышлениям в очередной раз.

Кто был тот рыжий пятнистый тип, и в чем причина его столь очевидного отвращения к Джо Кули? Репутация последнего легко позволяла предположить, что у жертвы оспенной эпидемии были вполне достаточные основания для неприязни, но я тем не менее нисколько не жалел, что выдал ему по первое число. В конце концов, он задел мою честь. Не все замечания можно простить, и если судьба вынудила вас пребывать в обличье ребенка с золотистыми кудряшками, то «маленький лорд Фаунтлерой» — одно из таковых.

Однако давешняя сцена и моя заслуженная слава недолго занимали мои мысли. Внезапно, будто кто-то нажал кнопку, болезненное чувство голода вновь напомнило о себе. Я безуспешно боролся с ним, когда за дверью послышались шаги, и вошла Энн.

— Вот ты где спрятался, глупенький. На, держи, не хватает У меня духу тебя мучить.

И она сунула мне что-то в руку. Это был большой сочный мясной пирог.

Я потерял дар речи. В такие моменты просто нечего сказать. Поднес пирог ко рту и впился в него зубами…

Внезапно дверь распахнулась, и в комнату ворвалась торжествующая Бринкмайерша. Леди Макбет показалась бы радом с ней нежной голубкой.

— Так я и думала! — провозгласила она. — Я с самого начала подозревала, что это вы проносите ему еду. Вы уволены, мисс Баннистер!

Я стоял на распутье. Две альтернативы открывались передо мной: перестать есть и попытаться заступиться за Энн, употребив все красноречие, которое мне доступно, или продолжать вгрызаться в пирог, чтобы успеть проглотить побольше, прежде чем его вырвут у меня из рук.

Благородство возобладало. Я заступился.

Разумеется, из этого ни черта не вышло. Лучше бы мне промолчать и потратить силы на то, чтобы взять свое, пока позволяли обстоятельства. Приговор был вынесен и обжалованию не подлежал. Действуя из добрых и гуманных побуждений, моя благодетельница в результате получила пинок под зад. Мне же, как всегда, велели замолчать. Пирог был конфискован, и я вновь остался один.

Уныло проклиная все на свете, я принялся мерить шагами комнату, что неизбежно привело меня к окну. Оказавшись у окна, я выглянул наружу. Внизу, возле пристройки, подстригал кусты косоглазый садовник с бородавкой на носу.

Я застыл на месте, осененный идеей, и через несколько мгновений уже был на крыше пристройки, привлекая внимание садовника приглушенным «Эй!».

17

Ход моих размышлений, запущенный взглядом на косо-бородавчатого садовника, можно вкратце изложить следующим образом. Согласно заверениям Джо Кули, этот честный малый имел в своем распоряжении рогатых мексиканских жаб и готов был поставлять их бесплатно и с доставкой за свой счет с тем единственным условием, что они будут предназначаться для постели мисс Бринкмайер. Припомнив это, я вдруг понял, что у меня нет причин отказываться от его услуг.

То, что Бринкмайерша крайне нуждалась в рогатой жабе для своей постели, не вызывало никаких сомнений. Вряд ли на свете существовала женщина, которая в меньшей степени на это напрашивалась. А теперь отпало и единственное возражение против такого шага — опасность разоблачения и неминуемой расплаты. Данный аспект проблемы можно было целиком сбросить со счетов, поскольку, когда разразится гроза, меня здесь просто-напросто не окажется. Как только явится дворецкий с деньгами, я избавлю этот дом от своего присутствия. Вступив в контакт с низшими формами жизни, мисс Бринкмайер вооружится одежной щеткой и поспешит ко мне, но обнаружит комнату пустой, а постель — нетронутой.

Вот почему я спрыгнул на крышу пристройки, подполз к краю и произнес «Эй!», в ответ на которое садовник с готовностью подошел, ожидая распоряжений.

Убедившись, что, лежа на животе и осторожно заглядывая вниз, вполне возможно можно вести плодотворную беседу и оставаться незамеченным со стороны, я не стал тратить время на околичности и сразу взял быка за рога.

— Послушайте, — сказал я, — мне нужна рогатая жаба. Лицо садовника выразило вежливый интерес.

— Для обычных целей?

— Да.

— Требуется быстрая доставка?

— Немедленная.

Мой собеседник вздохнул.

— К сожалению, в данный момент рогатых жаб нет в наличии.

— Вот черт!

— Я мог бы предложить лягушек, — внес он более оптимистическую ноту.

Я подумал.

— Лягушки, пожалуй, подойдут… если только они скользкие.

— В высшей степени, сэр. Самые лучшие. Если вам будет угодно подождать, я принесу их прямо сейчас.

Он ушел и вскоре вновь появился с закрытой корзинкой в руках, которую вручил мне, попросив, чтобы я ее вернул, потому что его напарник держит в ней бутерброды. Получив необходимые заверения на этот счет, услужливый малый вернулся к своим обязанностям.

Парадный туалет мисс Бринкмайер, разложенный на кровати в ее спальне в полной готовности к вечернему событию, заставил меня слегка изменить план. Выпустив по лягушке в каждый из дамских ботинок, я затем распределил остальных среди различных предметов белья. Мне пришло в голову, что психологический эффект в этом случае должен оказаться сильнее, чем если бы лягушки обнаружились под одеялом.

Ожидавший корзинку садовник вежливо выразил надежду, что все прошло удачно, и я вновь поразился чистоте его выговора, так не вязавшейся с японской внешностью.

— Вы удивительно хорошо говорите по-английски, — заметил я.

Садовник, казалось, был польщен.

— Очень любезно с вашей стороны, — ответил он, улыбнувшись с еле заметным самодовольством, — но вы, мне кажется, слегка заблуждаетесь. Мой грим заставляет предположить иностранное происхождение, однако это вовсе не так.

— Как, вы не японец?

— Только внешне. Мой сценический образ служит целью привлечь внимание мистера Бринкмайера. Находясь в услужении, знаете ли, гораздо легче попасть хозяину на глаза. «Бринкмайер-Магнифико» собирается делать картину на японский сюжет, и я надеюсь получить небольшую роль.

— Понятно… — Я пробыл в Голливуде достаточно, чтобы ничему не удивляться. Здесь слишком многое оказывалось не тем, чем оно казалось. — Значит, вы актер?

— Играю характерные роли, — кивнул он. — Возможно, мне представится удобный случай разыграть сценку, которая произведет впечатление на мистера Бринкмайера. Правда, теперь я понимаю, что лучше было устраиваться в домашний штат прислуги, у них гораздо более тесный контакт с хозяевами. Больше всего я завидую Чаффинчу.

— Чаффинчу? — переспросил я.

— Дворецкому, — пояснил он. — Вот кому повезло!

— Но разве он актер?

— Конечно, а как же. На самом деле, почти вся прислуга крупных киномагнатов состоит из характерных актеров. Единственный способ попасться на глаза, знаете ли. В ролевые агентства обращаться бесполезно: они записывают ваше имя, и дело с концом. В Голливуде царит полный хаос, вся система никуда не годится.

Я восхищенно покачал головой.

— Будь я проклят! Ловко же он обвел меня вокруг пальца!

— Он может, — кивнул фальшивый садовник.

— Я мог бы поклясться, что он настоящий. Этот живот, осанка, глаза навыкате…

— Да, у него отличные внешние данные.

— И все эти разговоры насчет «его светлости» и прочего…

— Он всегда очень добросовестно передает характер. Настоящий артист.

— Да, черт по… — Я вдруг запнулся. Меня посетила ужасная мысль. — Вот, держите корзину, мне нужно срочно позвонить.

Запрыгнув в окно и сбежав по лестнице в холл, я кинулся к телефонной будке, даже не подумав, что скажу Бринкмайерше, если она меня там застанет. Меня распирало от дурных предчувствий, и я скажу, почему.

Доверив этому Чаффинчу переговоры о продаже зуба, я строил всю свою стратегию на том, что он действительно дворецкий. Порядочность английских дворецких вошла в поговорку, ни одна из социальных групп не пользуется таким безоговорочным доверием. Настоящий дворецкий скорее даст себя убить, чем опустится до чего-либо, даже отдаленно похожего на плутовство.

В то же время, мой опыт общения с мелкими актерами оставил меня в глубоком убеждении, что все они нечисты на руку. Возможно, я в какой-то степени нахожусь под действием предубеждения, с тех пор как еще в университетскую пору один из членов труппы, гастролировавшей с «Брошенной невестой» по провинциальным театрам, обчистил меня в Ньюмаркете в игру под названием «Персидский шах», но факт остается фактом. «Реджинальд, — сказал я себе после того случая, — остерегайся актеров, они все с душком».

Вот почему, когда я лихорадочно листал телефонную книгу в поисках номера «Чудесного экрана», мою душу терзали смутные опасения. Вдобавок только теперь меня, словно дубинкой по голове, ударила мысль о том, что даже этот проклятый «Экран» находится на другом конце города, Чаффинч давно уже должен был вернуться. Отправился он туда сразу после обеда, а сейчас уже пятый час, причем отправился не пешком, я своими глазами видел, как он садится в такси.

Наконец я нашел номер, и в других обстоятельствах благоговейный тон, которым было встречено мое имя, доставил бы мне немалое удовольствие, но сейчас слава нисколько не волновала меня. Я хотел убедиться, что все в порядке.

Однако убедился в совершенно обратном. Через минуту гром грянул: редактор сообщил, что полтора часа назад лично передал моему агенту пять тысяч долларов мелкими купюрами. Когда же, стараясь сдержать дрожь в голосе, который ходил ходуном, я спросил, сколько времени заняла бы поездка от редакции до моего дома на такси, мне сказали — десять минут. Получив ответ, я оборвал дурацкую болтовню на другом конце провода насчет интервью, фотографий и посланий американскому народу и повесил трубку.


Ошибки быть не могло, факты говорили сами за себя. Моей доверчивостью беззастенчиво воспользовались. Слепо положившись на бесчестного Чаффинча, я оказался обманут, околпачен, обведен вокруг пальца. Без сомнения, этот демон в обличье дворецкого сейчас уже на всех парах мчал на восток с добычей в кармане, и догнать его не представлялось возможным.

На телефонной кабинке в холле определенно лежало какое-то проклятие. Я входил в нее уже дважды, и потом выходил, не помня себя. В первый раз корчился в муках, и в этот раз корчился точно так же. От мысли, что денег не будет, и надежда вырваться отсюда в безбрежный мир свободы рассыпалась в прах, я шатался, как Эгги в свой день рождения.

Потом мне в голову прокралась на мягких лапках другая мысль. Опьяненный уверенностью, что смогу быстро улизнуть из опасной зоны, я напустил в спальню мисс Бринкмайер лягушек.

Не тратя время на бесплодные сожаления, я сорвался с места. В холл к телефону я бежал со всех ног, но теперь несся обратно вверх по лестнице еще быстрее. Даже самое богатое воображение отказывалось представить, что случится, если лягушек срочно не удалить и мисс Бринкмайер успеет их обнаружить.

Не знаю, случалось ли вам собирать лягушек. Это, безусловно, один из самых непростых видов собирательства. Цветы — нет ничего проще, лесные орехи — раз плюнуть, но справиться с целым взводом молодых полных жизни амфибий, да еще в ситуации, когда время работает против вас, — это задача, требуюшая недюжинной ловкости и умения. Работу еще больше усложнял тот факт, что я толком не помнил, сколько их было всего. Садовник снабдил меня живым товаром от души, и я разбрасывал его щедро и беспечно, как сеятель зерна, даже не подумав сосчитать. Проблема переписи тогда не казалась сколько-нибудь актуальной. Только теперь, задумчиво почесывая подбородок и мучительно стараясь вспомнить, исчерпывали ли те шесть, что шевелились у меня в кармане, весь список личного состава, я осознал, как опасно проявлять легкомыслие в подобных вопросах.

Так я стоял, глубокомысленно морща лоб, и стоял бы неизвестно еще сколько, если бы мои размышления не прервали звуки, донесшиеся снизу, из сада. Звуки впечатляли. Шум и крики, как пишут в театральных ремарках. Больше всего впечатлял истошный женский визг.

Будь это в два часа пополуночи, я бы и ухом, как говорится, не повел. Голливуд есть Голливуд — просто какие-нибудь соседи решили устроить вечеринку. Однако в такое время вечеринки еще не начинались, а если это не вечеринка, тогда что?

В следующее мгновение я уже высовывался из окна. Передо мной расстилались обширные травянистые пространства, в центре был мраморный бассейн, но я видел лишь его часть, потому что вид закрывала беседка, увитая плющом. Визг и крики исходили как раз с той стороны, поэтому вначале издававшая их особа женского пола оставалась для меня загадкой. На основании имеющихся у меня фактов можно было заключить лишь, что с легкими у нее все в порядке.

Дополнительная информация, впрочем, не заставила себя ждать. Из-за бассейна на хорошей скорости вылетела мисс Бринкмайер, а за ней по пятам — смутно знакомая фигура в неброском сером костюме. Когда нижние конечности последней мелькнули в свете вечернего солнца, я заметил, что они заканчиваются серо-зелеными носками и замшевыми туфлями.

Не думаю, что найдется много людей, которым приходилось выглядывать из окна второго этажа, наблюдая, как они сами бегут вокруг бассейна в погоне за женщиной среди их лет. Могу авторитетно заверить, что впечатление не из слабых. Несколько даже выбивает из колеи. Однако в то же время — в высшей степени занимательно. Принимая во внимание характер моих отношений с мисс Бринкмайер, которая с самого момента моего пребывания в заключении упорно обращалась ко мне самой темной и непривлекательной стороной своей натуры, легко понять, что я наслаждался спектаклем от всей души. До такой степени, что испытал немалое раздражение, когда бегущих вновь скрыла беседка с плющом. Когда же вслед за этим до моих ушей долетел громкий всплеск тяжелого тела, упавшего в воду, я даже застонал от разочарования, поняв, что пропустил самый интересный момент.

Впрочем, разочарование тут же вытеснили другие мысли. В частности, простая цепь рассуждений приводила к выводу, что, упав в бассейн, мисс Бринкмайер вскоре появится в своей спальне, чтобы переодеться. Поэтому я, хоть и пребывая по-прежнему в неуверенности насчет лягушек, не мог больше здесь оставаться для дальнейших изысканий. Независимо от того, удалось всех собрать или нет, пора трубить отступление, пока стратегические пути сообщения еще в моих руках.

Чтобы прийти к этому заключению, мне потребовалось несколько минут, но придя к нему, я уже времени не терял. Моя спальня, как уже говорилось, находилась через одну от комнаты Бринкмайерши, и я поспешно юркнул в нее, как кролик в свою нору.

Только тут мои умственные усилия по решению лягушачьей проблемы увенчались успехом. Я все вспомнил. Первоначально лягушек было восемь. Шесть сидели у меня в кармане. Еще двух я выпустил в ботинки моей тюремщицы, где они и продолжали благополучно пребывать.

18

Последнее открытие добавило хорошую ложку дегтя в море удовольствия, которое мне доставило падение мисс Бринкмайер в бассейн. Ситуация возникла более чем сложная. Идти за оставленными лягушками было уже поздно, в то же время положиться на естественный ход вещей означало, без сомнения, навлечь на себя неприятности еще невиданного масштаба. Это была явно не та ситуация, когда положение могли спасти простые извинения. Короче говоря, спасительный план действий отнюдь не лежал на поверхности, и я старательно морщил лоб в его поисках, когда в комнате материализовался уже знакомый мне лакей-филиппинец.

— Простите, да, вы идти нет, пожалуйста, несомненно, — с поклоном произнес он.

Хотя мой мозг в тот момент, как уже было сказано, пребывал в глубокой задумчивости, любопытство все-таки возобладало.

— Скажите, — спросил я, — вы так разговариваете, потому что иначе не можете, или просто играете роль, как прочие характерные актеры, которых в этом доме хоть пруд пруди?

Он сразу сбросил маску, перейдя на безупречный американский:

— Прямо в точку, приятель. Мой профиль — комедии и семейные мелодрамы. Как только удастся застать старого хрыча одного, выдам ему скорострельный монолог на этническом диалекте, такой, знаешь, со слезой, и будь я проклят, если он мигом не поставит свою подпись на контракте — быстрее, чем цыпочка из массовки поедает икру. Мы тут все братья по ремеслу.

— Мне говорили, — кивнул я. — Послушайте, вы, случайно, не видели тут поблизости Чаффинча?

Я все еще надеялся вопреки очевидности. Лакей покачал головой.

— Он уехал.

— Я знаю, просто подумал, что он, может быть, вернулся.

— Нет, с концами. Позвонил с вокзала час назад и сказал, что едет в Нью-Йорк, потому что получил наследство от богатого дядюшки из Австралии. Везет же некоторым…

Не думаю, что я и в самом деле продолжал надеяться вопреки очевидности, но теперь уж очевидность точно взяла верх. В свете информации, полученной из первых рук, любой оптимизм теперь выглядел глупо. Интуиция меня не обманула. Мерзавец, как я и предполагал, прибрал к рукам общую кассу и был таков. Я тихо застонал и дрожащей рукой взъерошил золотистые кудряшки.

Однако жизнь в образе Джо Кули имела то преимущество, что никогда не позволяла переживать о чем бы то ни было слишком долго. Едва усядешься поудобнее и начнешь себя жалеть, как случается что-нибудь еще похуже, и поневоле приходится переключаться.

— Ну ладно, приятель, — сказал лакей, — давай, поворачивайся.

— Простите?

— Старуха велела тебя привести.

Вот тут-то я и перестал думать о Чаффинче. Душа у меня ушла в пятки.

— Она хочет меня видеть?

— Ну да, — пожал он плечами.

— Не сказала, зачем?

— Нет.

— А про лягушек она не упоминала?

— Нет, не слышал.

У меня зашевелилась слабая надежда, что карающая длань еще не занесена. Войдя в комнату мисс Бринкмайер, я обнаружил ее в постели. Рядом стоял мистер Бринкмайер. Одежда с кровати исчезла, так же, как и ботинки со зловещим содержимым. Куда их убрали, неизвестно, во всяком случае, было ясно, что беда пока прошла стороной, и я сразу оживился.

— Так-так, — с жизнерадостной улыбкой произнес я, потирая руки. — Как дела, как… э-э… самочувствие?

В лицо мне с сочным чавканьем ударилось что-то мягкое. Больная запустила в меня грелкой. Тут я понял, что несколько переборщил с оживлением. С ним всегда следует быть осторожней.

— Оставь свои ухмылки и хихиканье! — раздраженно бросила старуха.

Ее брат, по обыкновению, выступил в роли миротворца.

— Она очень нервничает, — извиняющимся тоном объяснил он. — Такое потрясение…

— Еще бы! — поддакнул я, убрав улыбку, не встретившую восторгов публики, и делая теперь ставку на сочувствие. — Когда тебя швыряют в бассейн, нервная система неизбежно страдает. Когда я это увидел, то сказал себе…

Мисс Бринкмайер, которая после меткого броска бессильно упала на подушки, снова вдруг села.

— Ты что, все видел?

— Да, а как же.

— Ты смог бы опознать того негодяя?

— Демона, — поправил мистер Бринкмайер, любивший точность. — Должно быть, тот самый, о котором писали в газетах.

— Ты сможешь опознать этого демона? — повторила она.

— Само собой, — уверенно кивнул я. — Такой мелкий, плюгавый, лицо тонкое, как у женщины…

— Чушь! — фыркнула Бринкмайерша. — Он был здоровенный, как горилла!

— Да нет, что вы!

— Пф! — отмахнулась она с той характерной теплотой, которую всегда обнаруживала в моем присутствии. — Мальчишка — просто идиот!

Мистер Бринкмайер снова решил прибегнуть к дипломатии.

— А может быть, — прищурился он, — это и была горилла?

— Ты тоже идиот, и еще похуже!

— Я просто вспомнил, — продолжал он, — что Метро-Голдуин-Майер как раз снимает что-то про Африку…

— Боже мой, что за чушь, — вздохнула она.

— Вот одна из их горилл и сбежала… Так или иначе, полиция скоро приедет и во всем разберется.

— Как же, разберется она, — хмыкнула мисс Бринкмайер, которая явно не питала особого доверия к представителям властей. — Ладно, что теперь говорить. Разговор о другом: Мичиганских Матерей я отменила.

— Как! — воскликнул я, потрясенный радостной новостью. — Отправили их обратно в Мичиган? Отлично! Правильное решение.

— Не будь кретином! С какой стати мне их отправлять? Я просто перенесла прием на завтра, потому что сегодня не в состоянии ими заниматься.

— И на открытии статуи тоже не сможешь быть, — незаметно подмигнул мне Бринкмайер. — Вот беда-то!

— Ну конечно, не смогу. Остается только надеяться, что вы с мальчишкой все там не провалите… Теперь убери его. — Она с содроганием взглянула на меня и вновь устало откинулась на подушки. — Мне еще хуже делается от этой дурацкой физиономии. Отведи в комнату и не выпускай до самой церемонии.

— Да, дорогая, — закивал Бринкмайер, — очень хорошо. А ты постарайся как следует выспаться.

Мы вышли в коридор. Здесь он немного расслабился, оставив манеры любящего брата у постели больной сестры, а у меня в комнате расцвел сияющей улыбкой и отвесил мне шлепок по спине.

— Йо-хо-хо!

Удар был столь неожиданным, что от падения меня спас только комод.

— Простите? — удивленно обернулся я.

— Она не придет открывать статую! — радостно объяснил он.

— Я слышал.

— Ты что, не понимаешь? — Он попытался снова огреть меня по спине, но на сей раз я был начеку. — Это значит, что фрак и стоячий воротничок отменяются!

— О!

— И гардения тоже!

— О!

— И никаких гетр!

Его энтузиазм оказался заразительным.

— А поцелуй? — воскликнул я. — Его тоже не будет?

— Ну конечно!

— Достаточно ведь обменяться вежливыми кивками, правда?

— Само собой!

— А может, и всю дурацкую затею с букетом отменим? — с надеждой спросил я.

Однако заходить так далеко мистер Бринкмайер оказался не готов.

— Нет, — вздохнул он, — боюсь, эпизод с букетом придется сохранить. В женских колонках про это любят писать, а если сестра ничего не найдет в газетах, то сразу спросит.

Я мрачно кивнул. В президенты кинокомпаний дураков не берут.

— Да, вы правы.

— Но без поцелуев!

— Разумеется.

— Без воротничков, без гардений и без гетр! — Закончив разговор на этой счастливой ноте, он направился к двери. — Йо-хо-хо!

Оставшись один, я в радостном возбуждении принялся мерить шагами комнату. Разумеется, будущее все еще оставалось окрашенным в мрачные тона. Проклятые Мичиганские Матери никуда не делись, их просто отложили. Нос статуи оставался таким же красным. Две оставшиеся лягушки по-прежнему наслаждались свободой. Тем не менее я успел уже столько всего натерпеться, что был благодарен судьбе за любой подарок, и одной мысли о том, что мы не будем публично целоваться с Т. П. Бринкмайером, оказалось достаточно, чтобы заставить меня чуть ли не парить в воздухе от счастья.

Впрочем, в этом восторженном состоянии я пребывал недолго. Дверца стенного шкафа тихонько приоткрылась, и оттуда показалось лицо, которое, несмотря на свежевыбритую верхнюю губу, я не мог не узнать.

— Привет! — сказал Джо Кули, вылезая из шкафа. — Как делишки?

Меня охватила волна возмущения. Я еще не забыл тот оборванный телефонный разговор.

— Как делишки? — холодно переспросил я. — Лучше скажи, какого дьявола ты бросаешь трубку, когда я с тобой говорю? Так что насчет денег?

— Денег?

— Я сказал, что мне нужны деньги, чтобы выбраться отсюда.

— Ах вот оно что, ты хочешь денег?

— Разумеется, хочу. По-моему, я обрисовал ситуацию достаточно прозрачно. Если я не получу денег в ближайшие два часа, то окажусь на краю пропасти.

— Понимаю. У меня сейчас ничего с собой нет, но я сразу пришлю, как только смогу.

Я понял, как сильно заблуждался в отношении него.

— Правда?

— Ну конечно, — улыбнулся он, — можешь не сомневаться… Ну как тебе представление в саду? Повезло мне, что застал ее там. Я вообще-то не к старухе шел, а за записной книжкой… — Он внезапно замолк и прислушался. — Ага, это, должно быть, фараоны приперлись.

Снизу и в самом деле доносился гул голосов. Вежливое блеяние Бринкмайера смешивалось с низкими хрипловатыми нотками, которые, как правило, выдают присутствие служителей порядка. Если вас хоть раз просили предъявить водительские права, вы уже не ошибетесь.

— Тебе лучше делать ноги, — посоветовал я.

Он не выказал никаких признаков беспокойства, словно полностью держал ситуацию под контролем.

— Нет, сэр, я здесь ничем не рискую. Они придут искать куда угодно, только не к тебе. Небось думают, я уже за пару миль отсюда. Пошуруют немного для порядка, а потом пойдут прочесывать улицы в городе. Так что, приятель, я тут командую парадом, и все у меня тип-топ! Да, сэр! Те двое вчера, а сегодня парочка режиссеров и теперь вот сама мамаша Бринкмайер! Неплохой счет, а? Ладно, ты-то как поживаешь?

Вдохновленный возможностью излить свои беды, я поведал ему в красках о предательстве мнимого дворецкого и встретил понимание и сочувствие. Потом рассказал о лягушках, и он с уважением заметил, что, как бы дело ни кончилось, я могу гордиться этим славным эпизодом. По поводу же трагической отставки Энн лишь пренебрежительно махнул рукой.

— Энн не пропадет, ей светит место пресс-секретаря. Кстати, я как раз хотел тебя предупредить…

— Она мне говорила.

— Да? Ну и отлично. Надеюсь, дельце выгорит, она ведь дамочка не промах, наша Энн. Не знаю, кто ее хочет взять, но наверняка кто-то из суперзвезд. Так что за нее можешь не беспокоиться.

Я мог бы сказать ему, что Энн собиралась работать на Эйп-рил Джун, но предпочел промолчать, боясь услышать новые оскорбительные замечания в ее адрес, что, безусловно, омрачило бы едва установившееся взаимное доверие. Мне не хотелось подталкивать собеседника к каким-нибудь необдуманным высказываниям как раз в тот момент, когда особенно важно его задобрить и не дать повода передумать насчет денег. Поэтому я лишь одобрительно что-то промычал и поспешил перевести разговор на другую тему, весьма меня интересовавшую, а именно, на таинственного пятнистого мальчишку.

— Ты знаешь, — начал я, — тут недавно в саду какой-то тип с пятнистым лицом высунулся из-за стены и сказал: «Фу-ты, ну-ты». Кто бы это мог быть? Ты с ним не знаком, случайно?

Малыш Кули задумался.

— Пятнистый?

— Да.

— А что за пятна?

— Обыкновенные. Пятна как пятна. Да, и еще рыжий.

— А, тогда знаю, — просветлел он. — Это же Орландо Флауер.

— А кто он такой?

— Да так, мелкий актеришка, который завидует чужой славе. Не обращай внимания, просто пустое место. Мы с ним однажды вместе снимались в какой-то картине, так он потом врал, будто я распорядился при монтаже вырезать его лучшие сцены, «фу-ты, ну-ты», больше ничего не сказал?

— Еще назвал меня маленьким лордом Фаунтлероем.

— Ну все, значит, он самый — то и дело меня так называл. Наплюй на этого идиота. Я в него обычно апельсинами кидал.

— Какое совпадение, я тоже!

— Ну и правильно, действуй и дальше в таком же духе. Ему полезно… — Джо Кули подошел к окну и окинул зорким взглядом окрестности. — Ага, фараоны уже убрались, стало быть, и мне пора сматывать удочки. Только отдай мне ту записную книжку.

— Записную книжку?

— Ну да. Говорю же, я пришел за ней.

— Что за книжка?

— Ну, я же тебе рассказывал, помнишь? Когда еще мы сидели у врача в приемной. Та самая, в которую я записывал имена людей, которых собирался вздуть, когда вырасту.

Я нахмурился. Страх уронить родовую честь Хавершотов вновь ожил в моей душе. Как бы то ни было, этот мальчишка теперь был главой семьи, и его близкое знакомство с тюремной камерой вне всякого сомнения бросило бы тень на наше гордое имя. Согласно его собственным признаниям, он уже подлежал судебному преследованию за нападение на рекламного агента, продюсера, двух режиссеров и мисс Бринкмайер, а теперь замышляет еще и новые бесчинства.

— Ты не будешь больше избивать людей! — сказал я строго.

— Нет, буду, еще как буду! — горячо возразил он. — Я заполучил такие славные кулаки, так зачем им пропадать без дела. У меня в списке еще уйма типов, которые это заслужили, но без книжки я их не вспомню. Давай ее сюда!

— Откуда я знаю, где твоя чертова книжка!

— У тебя в заднем кармане.

— Как, прямо здесь?

— Ну да, — хмыкнул он. — Доставай.

Я полез в карман и действительно обнаружил тоненькую записную книжку в изящном переплете из красной кожи с вытисненными серебром голубками.

Джо Кули радостно схватил ее.

— Отлично, приятель, — ухмыльнулся он, ласково поглаживая свою собственность. — Луэлла Парсонс подарила мне ее на Рождество. Сказала, чтобы я записывал сюда удачные мысли. Вот я и стал записывать. Здесь удачных мыслей хоть завались. Спасибо. — Он двинулся к окну. — Пока, будь здоров!

— Так ты сразу пришлешь мне деньги? — забеспокоился я. Он обернулся, перекинув одну ногу через подоконник.

— Деньги?

— Те, что ты мне обещал.

Джо Кули расхохотался, как голодная гиена.

— Ты что, и вправду поверил? Я пошатнулся.

— Что?!

— Ну да. Это я так просто сказал, чтобы тебя надуть и заставить отдать книжку. Какой дурак по своей воле расстанется с деньгами… — Он перевернул несколько страниц и вдруг расплылся до ушей. — Ну конечно, черт побери! Надо же быть таким ослом, чтобы забыть ее. Представляешь, у меня совсем вылетело из головы, что первая, кому надо начистить рыло, это Эйприл Джун!

Я снова пошатнулся. Фигура Джо Кули, записная книжка, стены комнаты — все поплыло перед глазами. Последние страшные слова поразили меня, как хороший удар в солнечное сплетение. До этого, потрясенный низким предательством, я и не помышлял о том, до каких глубин подлости он может еще опуститься. Из моих уст вырвался полузадушенный стон.

Джо Кули укоризненно прищелкнул языком.

— Надо же, потратил столько времени на мелкую сошку вместо того, чтобы начать сразу с главного. Пойду к ней прямо сейчас.

Ко мне внезапно вернулся дар речи.

— Нет!

— Что?

— Ты этого не сделаешь!

— Еще как сделаю!

— Ты настоящий демон!

— Самый настоящий, — весело осклабился он. — Не веришь, почитай газеты.

Сунув записную книжку в карман, он перекинул через подоконник другую ногу и исчез.

Спустя мгновение его лицо снова появилось в окне.

— Совсем забыл сказать — остерегайся Томми Мерфи! Он исчез, на этот раз окончательно. Послышался скрежет подошв, потом глухой стук. Джо Кули спрыгнул с крыши пристройки и отправился осуществлять свои леденящие душу планы.

19

Я стоял ошеломленный. Потом, шатаясь, добрел до кровати и ошеломленно сел. Что проклятый сорванец хотел сказать последней фразой, я не имел понятия, да и не располагал временем, чтобы выяснять ее мистическое значение. Мой мозг был всецело поглощен той страшной опасностью, которой подвергалась женщина, которую я любил. От одной мысли о том, какую участь ей уготовил юный головорез, все снова плыло перед глазами. Кровь стыла в жилах, душа трепетала в ужасе.

Кстати, если уж говорить о душах, я решительно не понимал, как Джо Кули угораздило заполучить такой завалящий товар. При нашей первой встрече, если вы помните, он упоминал о своей матери, которая обитала в Чилликоте, штат Огайо. Как же вышло, что она не удосужилась вложить в его младенческие мозги хотя бы зачатки благородства? Ведь это, на мой взгляд, просто азбука материнства. Будь я матерью, то первым делом внушил бы своему отпрыску необходимость почтительного, рыцарского отношения к слабому полу и растолковал, насколько отвратительны выходки, достойные персонажей Джимми Кэгни в гангстерских фильмах.

Впрочем, очень скоро я решительно прервал эту линию размышлений. Не время рассиживаться на кровати, рассуждая о проблемах материнства, когда Эйприл в опасности. Ее надо поставить в известность, не теряя ни минуты. Предупредить, что, если лорд Хавершот, к которому она питает чувства куда более глубокие и теплые, чем обыкновенная дружба, явится с визитом и попытается приблизиться на сколько-нибудь интимное расстояние, нужно тут же отступить и принять защитную стойку. Ей следует преподать хотя бы азы маневрирования и ухода от удара. Только так прекраснейший нос Голливуда может быть спасен от зверского насилия, в результате которого он рискует остаться непоправимо перекошенным.

Через две минуты я уже стоял в телефонной будке, лихорадочно перелистывая страницы с фамилиями на «Дж».

Эйприл Джун в справочнике не оказалось. У меня совсем вылетело из головы, что имена знаменитостей туда вообще редко включают. Ну что ж, придется идти к ней домой… Я выскочил из кабинки, готовый тут же отправиться в путь, но наткнулся в холле на мистера Бринкмайера.

Президент кинокомпании «Бринкмайер-Магнифико» явно постарался дезавуировать фрачно-воротничковую программу по максимуму. Он был привычно и удобно облачен в мешковатый твидовый костюм, а на шее свободно болтался мягкий фланелевый галстук. Ни малейших признаков гетр над растоптанными туфлями, никаких цветов в петлице. Тем не менее в руках он держал цветы и тут же протянул их мне.

— Привет, я думал, ты в своей комнате. Нам вот-вот выходить. Держи.

Занятый своими мыслями, я с удивлением взглянул на него.

— Букет, — объяснил он.

Я взял цветы с отсутствующим видом. Бринкмайер весело рассмеялся. Мне не приходилось видеть более жизнерадостного президента кинокомпании.

— Черт возьми, ты с ними смотришься, как труп гангстера на похоронах! Или как поклонник, поджидающий за кулисами. Эх, старые добрые времена… В бытность мою в бизнесе плаща и костюма мне случалось стоять вот так с букетом у входа в театр. Помню, однажды…

— Если не возражаете, Бринкмайер, истории из вашей жизни я выслушаю потом, — перебил я. — Мне сейчас нужно бежать.

— Э? — вытаращил он глаза.

— Очень важная встреча, — пояснил я. — Дело жизни и смерти.

Толстяк продолжал таращиться с явно озадаченным видом. Вид у него был, как у человека, которому требуются дополнительные объяснения.

— Э? — повторил он.

От нетерпения я приплясывал на месте, словно стоял на горячих углях. Само его «Э?» вкупе с озадаченным взглядом меня нисколько не смущали, но дело в том, что пока он так стоял, я не мог выскочить на улицу. Бринкмайер был не из тех людей, мимо которых легко проскользнуть, а медлить я не имел права, иначе на носе Эйприл Джун можно было смело поставить крест.

Не знаю, сколько бы мы так простояли, но тут случилось неожиданное. Со второго этажа, сотрясая небеса и заставляя звенеть стекла, донесся душераздирающий женский вопль. Я без труда распознал его — это был вопль женщины, обнаружившей в своей спальне живую лягушку.

— О боже! — воскликнул мистер Бринкмайер, дрожа так, будто услышал трубный глас Страшного суда.

Он потрусил к лестнице и стал поспешно подниматься. Не скажу, что перепрыгивая через ступеньки, ибо с тех пор, как Бринкмайер через что-либо мог перепрыгнуть, прошло по меньшей мере лет тридцать, но для человека с его обхватом талии старт он взял весьма неплохо. Поскольку, таким образом, препятствие, отделявшее меня от входной двери, оказалось устранено, я тоже рванул с места — в противоположном направлении — и прежде чем вы успели бы досчитать до трех, выскочил на улицу.

Машина стояла в полной готовности, шофер застыл за рулем, как деревянный. Я тронул его за локоть.

— Едем скорее к дому мисс Эйприл Джун!

Это был коренастый широкоплечий мужчина с массивным лицом, бледным, как пудинг с салом. Поглядев на такое лицо, не ошибется самый неискушенный наблюдатель. Его выражение свидетельствовало о том, что хозяин лица туго соображает, и он на самом деле туго соображал.

Шофер выпучил на меня мутные глаза.

— Что?

— Отвезите меня к дому мисс Эйприл Джун, — повторил я. — Скорее!

— К какому дому?

— Эйприл Джун!

— Ты хочешь ехать к мисс Эйприл Джун?

— Да, и поскорее.

Он задумчиво пожевал губами.

— Мы должны ехать на студию.

— Да, но…

— Мне велели подать машину, чтобы везти вас с мистером Бринкмайером на студию.

— Да, я знаю. Но…

— Мы не можем ехать на студию без мистера Бринкмайера, — перебил он, слезая с сиденья. — Знаешь, что? Пока мы ждем, я прочитаю тебе «Ганга Дин», хорошо? А ты потом как-нибудь скажешь боссу: «У вас такой замечательный шофер, мистер Бринкмайер! Грех такому зря тратить время за рулем, надо взять его на какую-нибудь роль…» Ладно, слушай! «Ганга Дин», стихотворение Редьярда Киплинга…

Я попытался жестом остановить его, но помешанных на «Ганга Дин» нечего и надеяться остановить одним лишь жестом. Шофер набрал в грудь воздуха и торжественно поднял руку. Другую он поместил на живот, очевидно, в целях самозащиты. Бледное лоснящееся лицо еще более, чем прежде, походило на пудинг с салом.

— «Выбирай хоть джин, хоть пиво…»

— Я не хочу джин и пиво! — завопил я.

— «Там, где жизнь течет лениво…»

— Мне надо спешить!

— «Олдершоты и маневры — не граница».

— Послушайте…

— «Но в бою, такая мука, без воды не жизнь, а штука…» — то есть, наоборот — «не жизнь, а мука. Сапоги целуй тому, кто даст напиться».

Теперь он поднял руку, которая лежала на животе, не забыв аккуратно опустить другую, которую, в свою очередь, водрузил на живот. Очевидно, таким предосторожностям обучают всех декламаторов.

— «Южным солнышком индийским…» — Тут он, по-видимому, заметил, что внимание аудитории рассеивается, и зачастил: — В общем, и так далее… «Полковой был водонос наш Ганга Дин».

Он остановился, чтобы набрать воздуха, и я, воспользовавшись моментом, предложил ему десять долларов за то, чтобы съездить к Эйприл Джун. Трудно было ожидать, что в этих глазах может появиться блеск, однако он появился.

— У тебя они с собой?

— Нет.

— Так я и думал… «Дин! Дин! Дин! Ты, хромой божок из глины, Ганга Дин! Эй, давай сюдао! Воды скорее! Панни лао…»

Мне стало ясно, что дело безнадежное. Путь до изысканного особнячка Эприл Джун на Линден-драйв был долгий, и пускаться в него пешком очень не хотелось, но иного выхода не просматривалось.

Оставив шофера бормотать что-то про «кривоносого идола», я выбежал на открытые пространства Голливуда, однако, едва оставив позади пару сотен метров, был остановлен громким «Эй!» и, обернувшись, увидел позади фигуру в сером костюме и серо-зеленых носках, выглядывавших из замшевых туфель. у меня мелькнула мысль, что в душе предателя наконец-то заговорила совесть и он решил оставить свой отвратительный план. Не тут-то было. Первые же слова Джо Кули показали, что мяч еще в игре.

— Я вспомнил, — сказал он, — что не знаю адреса Эйприл Джун. Может, подскажешь? Где можно найти эту стерву, приятель?

Я окинул его взглядом, в который вложил весь свой запас холодного отвращения. Просто уму непостижимо! Ожидать, после того что было сказано о моих чувствах к Эйприл Джун, что я по своей воле стану участвовать в грязном заговоре, ставящем целью дать ей по морде! Чудовищно! Это уж, как говорится, за все рамки.

— Если скажешь, — ухмыльнулся он, — я, так и быть, поделюсь с тобой деньгами.

— Нет, — твердо сказал я, не испытывая ни малейших колебаний. Человек, продающий свою любовь за золото, сам не стоит плевка, и это не мое только мнение. — Нет, никогда!

— Да ладно, брось!

— Нет. От меня ты ни слова не дождешься.

Он угрожающе нахмурился. Я раньше понятия не имел, какой зверский принимаю вид, когда сержусь. Настоящая горилла — меня нисколько не удивило бы, начни он бить себя кулаками в грудь, как имеют обыкновение делать эти животные, когда ситуация складывается не совсем в их пользу. Зрелище было весьма устрашающее, но, как ни странно, результатом явилось вовсе не чувство тревоги, а невероятная вспышка любви к Эйприл Джун. Я внезапно осознал, что решиться вступить в брак с мужчиной такой внешности способна лишь одна девушка из миллиона.

Гориллообразный Джо Кули сжал огромные кулаки и шагнул вперед.

— Давай, выкладывай, а то…

— Не дождешься, — вскинул я голову.

— Хочешь сам получить по морде?

— Только попробуй!

— Ну, и что ты сделаешь?

— Позову на помощь, — спокойно ответил я, кивнув на противоположную сторону улицы. — Как ты можешь заметить, мы не одни. Вон там к фонарному столбу прислонился мальчик. Только попробуй, я сразу закричу, и он тут же помчится в полицию!

Надо сказать, что эффект от моих слов не совсем оправдал ожидания. Я думал, он смутится, но ничего подобного не произошло. Мерзавец не смутился ни на грамм. Более того, расплылся в зловещей ухмылке, какая бывает у людей, вытянувших за карточным столом неожиданный козырь.

— Твой дружок?

— Нет, я его не знаю, однако нисколько не сомневаюсь, что у него достанет гражданских добродетелей, чтобы вступиться даже за незнакомого человека.

— Парень хоть куда, — кивнул он.

Я не оценивал мальчишку у фонарного столба с такой точки зрения, но, посмотрев внимательней, не мог не признать, что тот и в самом деле неплохо физически развит для своих лет. Впрочем, это не имело никакого значения, его мускульная сила для моих целей не требовалась.

— Да, — согласился я, — на вид крепкий.

— Еще бы. Хочешь, расскажу кое-что?

— Что?

— А вот что. До того как Джо Кули стал Кумиром Американских Матерей, на этой должности вовсю вкалывал некто Томми Мерфи, и его фильмы шли нарасхват. Когда появился я, его вышвырнули пинком под зад. Никому он стал не нужен, контракт не продлили, и его это почему-то сильно обидело. Да, сэр, прямо-таки разозлило. С тех пор Томми Мерфи жаждет моей крови и во всеуслышание заявляет, что рано или поздно отомстит. И времени зря не теряет — сто раз уже пытался меня поймать, и, честно скажу, побегать мне пришлось немало.

Холодная рука сжала мои внутренности. Я начал понимать, к чему он клонит.

— Там у фонарного столба, — ухмыляясь, продолжал он, — стоит Томми Мерфи. Он вообще только и делает, что шляется вокруг дома в надежде на счастливый случай. Вот он, похоже, и представился…

Хватка холодной руки стала почти невыносимой. Мне стало окончательно ясно, что, приняв внешнюю оболочку этого вундеркинда, я вступил в гибельную чащу, полную смертоносных тварей, готовых напасть в любую минуту. Прежде я и понятия не имел, каким опасностям ежечасно подвергается жизнь ребенка-кинозвезды в осыпанной блестками мировой столице иллюзий. Неудивительно, что мой предшественник в этом теле только и думал, как бы убраться отсюда и вновь оказаться в родном Чилликоте, штат Огайо! Одной лишь мисс Бринкмайер вполне достаточно, чтобы снять позолоту с пряника, а Томми Мерфи — это уже, безусловно, перебор.

Джо Кули продолжал улыбаться, разглядывая мое побледневшее лицо.

— Так что будь хорошим мальчиком и скажи, где живет Эйприл Джун, и тогда я спокойненько провожу тебя домой. Если не скажешь, просто уйду. Ну же, не валяй дурака!

Ну и положеньице для незадачливого любовника, скажу я вам! Быстрый взгляд, брошенный в сторону Томми Мерфи, только подкрепил первоначальные выводы. Он показался мне крепким и физически развитым, так оно и было. Один из тех плотных широкоплечих подростков, из которых потом вырастают шоферы вроде давешнего. К тому же теперь, присмотревшись как следует, я различил в его взгляде явную враждебность. Не рискуя впасть в преувеличение, могу сказать, что он смотрел на меня, как голодный тигр смотрит на кусок мяса.

Белый свет затрепетал у меня перед глазами, и я затрепетал вместе с ним. Честно признаюсь, что от сознания страшной опасности, которая грозила мне, и той опасности, которая грозила Эйприл Джун, меня заколотила нервная дрожь.

И все-таки любовь восторжествовала над чувством самосохранения!

— Нет, — повторил я. — Нет и еще раз нет!

— Ты уверен?

— На сто процентов. Джо Кули пожал плечами.

— О' кей. Будь по-твоему. Ну, сэр, не хотел бы я оказаться на вашем месте… Нет, сэр, ни за какие коврижки. Думаешь, тут один только Томми Мерфи? Я, когда шел, и Орландо Флауэра заметил неподалеку, а он, пожалуй, покрепче Томми будет. Хотя не знаю… В общем, один другого стоит. Нет, не завидую я тебе, не завидую. Ладно, как хочешь.

Одарив меня еще одной омерзительной ухмылкой, он зашагал по дороге, и я остался один в этом страшном мире.

То есть, один, если не считать грозного Мерфи, который приближался ко мне семимильными шагами. Его глаза излучали зловещий свет, блестели — или, вернее сказать, сверкали, — и он плотоядно облизывал губы.

Это был мальчишка, чьи лучшие мечты воплотились в жизнь, и который поймал синюю птицу счастья.

20

Глядя на Томми Мерфи, вставшего в боевую стойку и задумчиво оценивавшего дистанцию, я просто не мог поверить, что он когда-либо был Кумиром Американских Матерей. Несомненно, Американские Матери сваляли большого дурака. У парня не было ни единой привлекательной черты, он будто вышел из грязного гангстерского боевика. Короче говоря, не из тех, кого бы вы хотели видеть в своем клубе.

Я отступил на шаг. Потом еще на один. Когда я сделал примерно восьмой, нога наступила на что-то мягкое, и я понял, что стою на траве газона. Если вы еще не знаете, в Голливуде есть закон, предписывающий строить дом на некотором расстоянии от дороги и разбивать перед входом лужайку, и данному обстоятельству я был чертовски рад. В ближайшем будущем мне, без сомнения, предстояло не одно падение, и все, что могло хоть в какой-то мере смягчить удар, могло только приветствоваться.

Все описанные до сих пор маневры происходили в полном молчании, нарушаемом лишь хриплым угрожающим сопением малолетнего гангстера и дробным стуком моих зубов. У меня мелькнула мысль, что легкая непринужденная беседа могла бы ослабить напряжение. Так часто бывает: слово за слово, и не успеешь оглянуться, как выясняются общие интересы, и люди становятся почти что братьями.

Долби Фодерингей-Фипс раз хвастался, как он однажды столкнулся с мускулистым типом, твердо вознамерившимся получить два фунта шесть шиллингов и одиннадцать пенсов по счету из лавки, но сумел удачно перевести разговор на бега и ставки, и десять минут спустя тип уже платил за пиво в ближайшей забегаловке, а Долби деликатно пытался расколоть его на пять шиллингов до будущей среды.

Разумеется, в своем случае я не мог рассчитывать на столь счастливый исход, поскольку у меня язык не подвешен и вполовину так хорошо, как у моего старого приятеля, однако все-таки решил попробовать в надежде хоть что-то выгадать. Отступил еще на шаг и, как мог, изобразил на лице добродушную улыбку.

— В чем дело, друг мой? — спросил я, стараясь копировать сладкую манеру Б. К. Буруоша. — Чем могу быть полезен?

Никаких изменений в поведении противника мои слова не вызвали. Томми Мерфи продолжал хрипло сопеть, сверля меня угрожающим взглядом. В беседе наступила пауза.

— У меня мало времени, — добавил я, чтобы нарушить тягостную тишину. — Спешу на важную встречу… Рад был познакомиться.

С этими словами я попытался бочком проскользнуть мимо него, однако новый знакомый оказался в этом отношении не менее трудным объектом, чем мистер Бринкмайер. Столь различные по объему, они тем не менее обладали общим свойством перегораживать любой проход. Влево я делал шаг или вправо, Томми Мерфи неизменно оказывался прямо передо мной.

Я решил попробовать еще раз.

— Вы любите цветы? Можете взять букет. По-видимому, цветы он не любил. Протянутый букет был выбит из моей руки с такой злобой, что мои самые страшные опасения тут же возобновились.

Подняв букет, я сделал очередную попытку.

— Может быть, друг мой, вы хотите автограф?

Едва эти слова вылетели из моих уст, я понял, что совершил трагическую ошибку. Об автографах уж точно говорить не следовало, трудно выбрать более скользкую и болезненную тему. В прошлые времена этому мальчику, без сомнения, приходилось давать автографы до мозолей на пальцах, а после восшествия на волшебный экран звезды Джо Кули спрос на них обрушился до нулевой отметки. Мои слова разбередили печальные воспоминания о былой славе, иначе говоря, попали как соль на незажившую рану.

Впрочем, даже если бы я сам не сообразил, что допустил промах, то понял бы по реакции своего собеседника.

— Автограф! — произнес или, вернее, прорычал Томми Мерфи неприятным низким голосом, исходившим откуда-то из угла рта.

Тигриный огонь в его глазах вспыхнул еще ярче, и я вновь невольно спросил себя, как получилось, что этот урод завоевал расположение всех матерей Америки.

Он заговорил, на удивление внятно и даже красноречиво — как оказалось, даже слишком красноречиво, ибо как раз решение отложить прямые действия, ударившись в разглагольствования, и привело к крушению всех его планов.

Вы, вероятно, замечали, как это обычно бывает в детективных историях. Злодей привязывает героя к стулу и заносит над ним что-нибудь тупое и тяжелое, однако вместо того, чтобы нанести удар, вдруг начинает трепать языком. Так и хочется ему сказать: «Давай же, кретин, действуй! Не трать время на болтовню!», потому что всякому понятно, что сейчас кто-нибудь явится и разлучит милую парочку. Но он раз за разом с тупым упорством делает то же самое и неизменно оказывается в дураках.

Так вышло и на сей раз. Кто-нибудь более хладнокровный не стал бы размениваться по пустякам и сразу взял быка за рога, но Томми Мерфи гордо выпятил подбородок и принялся в деталях излагать программу, которую планировал осуществить.

— Автограф, да? — повторил он тем же хриплым голосом, наводившим на мысль о воспаленных миндалинах. — Автограф, да? Забудь об автографах! Никаких автографов ты больше давать не будешь. Знаешь, что я с тобой сейчас сделаю? Вздую хорошенько, так и знай! Знаешь, что сделаю? Вышибу из тебя все потроха. Измолочу, как бифштекс. Задам такую головомойку, что никто больше не скажет: «Ах, какое милое личико!» — потому что от твоего личика останутся одни только воспоминания! Знаешь, что я сделаю? Я…

Тут его возвышенная тирада прервалась, но не от нехватки слов, коих, судя по всему, оставалось еще в избытке, а из-за того, что земля у нас под ногами словно бы взорвалась!

Дело в том, что под всеми лужайками, разбросанными по Беверли-Хиллс, запрятаны то здесь, то там такие металлические штуковины с отверстиями, через которые подается вода. Один поворот крана, и прямо из земли начинает бить настоящий фонтан, что, собственно, теперь и произошло. Невидимая рука японца-садовника включила напор живительной влаги, и мы оказались в самом ее средоточии.

Мне еще относительно повезло, поскольку благодаря своей тактике перманентного отступления я оказался в сравнительно сухом месте, в то время как звероподобный Томми Мерфи стоял непосредственно над штуковиной и удар струи пришелся ему прямо в лицо. Так что, по иронии судьбы, головомойку как раз получил он сам.

Таким образом, внимание противника было отвлечено. Вряд ли кому-то удалось бы не потерять ясность мысли хотя бы на мгновение после такой водяной затрещины, во всяком случае, Томми Мерфи ясность мысли, несомненно, потерял. Он с воплем подпрыгнул на месте, а я, без промедления воспользовавшись стратегически выгодным моментом, рванулся вперед и припустил что было сил по дороге. Именно к такому способу спасения, как я помнил, прибегал Джо Кули перед лицом подобной угрозы.

До сих пор, если не считать эпизода с апельсинами, мне не приходилось испытывать чисто технические характеристики нового тела. Если верить зеркалу, с декоративной точки зрения оно было выше всяких похвал, однако впечатляющей мускулатурой похвастаться никак не могло. Теперь же я с благодарностью отметил, что передвигаться могу чертовски быстро. Спринтерский бег по ровной местности явно был коньком моего предшественника.

Набрав хорошую скорость, я понесся вдоль по улице. Сзади слышался тяжелый топот, сопровождаемый сопением, но я нисколько не сомневался, что легко оторвусь от погони. Такие мясистые, крепко сбитые увальни никогда не приходят первыми в забеге.

Оценка по внешности оказалась точной. Природу не обманешь. На Линден-драйв я выскочил, опережая соперника на несколько корпусов, и наверняка финишировал бы без особых проблем, но внезапно на полном ходу столкнулся с кем-то и полетел вверх тормашками в ближайший куст.


С трудом выпутавшись из колючих побегов и приняв вертикальное положение, я узрел прямо перед собой изысканно пятнистую физиономию Орландо Флауэра. Так путешественник по Африке, убегающий от разъяренного носорога и уже полагающий, что опасность позади и все тип-топ, вдруг оказывается лицом к лицу со свирепым леопардом.

Орландо Флауэр, как и Томми Мерфи, проявил желание поболтать. Он возвышался надо мной, сжимая и разжимая кулаки, однако пускать их в ход, к счастью, не торопился.

— Фу-ты! — осклабился он.

Во время нашей предыдущей встречи я, как вы помните, предпочел парировать аналогичное замечание столь же энергичным «Фу-ты!». Однако тогда нас разделяла весьма основательная кирпичная стена, а теперь мои позиции для обмена репликами резко ухудшились. Эти близко посаженные зеленые глаза, глядевшие в упор из россыпей веснушек, привели меня в замешательство, близкое к панике. Сам Джо Кули затруднился решить, кто из его старых противников опасней, и я был склонен разделить его точку зрения. Одно было ясно: говорить «Фу-ты!» в данной ситуации мне не по зубам.

Таким образом, я промолчал, и он сказал «Фу-ты!» еще раз. И в этот самый момент со стороны дороги послышалось хриплое восклицание, и к нам неуклюжим галопом приблизился Томми Мерфи. Остановившись, он принялся отдуваться, очевидно, найдя такой способ передвижения слишком утомительным. Когда же заговорил, то смог произнести одно лишь «Эй!».

Орландо Флауэра неожиданное вмешательство, похоже, не привело в восторг.

— Ну? — спросил он несколько язвительно.

— Оставь его в покое! — прорычал Томми Мерфи.

— Это ты мне? — осведомился Орландо Флауэр.

— Тебе, — буркнул Томми Мерфи.

Орландо Флауэр смерил его неприязненным взглядом.

— Ха!

— Ха! — парировал Томми Мерфи.

— Ха! — повторил Орландо Флауэр.

— Ха! — эхом откликнулся Томми Мерфи.

Наступила пауза, после чего Томми Мерфи вновь заговорил:

— Я его первый увидел.

Приведенный юридический аргумент был весом, но Орландо Флауэр не полез за ответом в карман.

— Хм, — презрительно бросил он.

— Хм, — нашелся противник.

— А кто его поймал?

— А кто его первый увидел?

— А кто его поймал?

— Говорю же, я его первый увидел!

— А я говорю, что его поймал!

— Оставь его в покое!

— Это ты мне?

— Ага, тебе.

— Ха!

— Ха!

— Ха!

— Ха!

Придя, таким образом, к отправной точке разговора, они снова замолчали и долго стояли, набычившись, друг против друга, а я ждал, сжимая в руках букет и испытывая смешанные чувства.

Главное место среди чувств занимали, конечно же, весьма отчетливые опасения. Не очень-то приятно стоять и слушать, как двое головорезов спорят за право первым взяться за тебя. Однако оскорбленное самолюбие и уязвленную гордость тоже нельзя сбрасывать со счетов. В целом, положение в высшей степени унизительное, особенно для того, кто входил в сборную Кембриджа по боксу.

Внезапно хаканье возобновилось.

— Ха! — сказал Орландо Флауэр.

— Ха! — ответил Томми Мерфи.

— Ха! — повторил Орландо Флауэр.

На мгновение зависла тишина, потом Томми Мерфи снова заговорил:

— Ха! — произнес он с таким выражением, словно отыскал новый остроумный ответ.

Психология двух малолетних преступников оставалась для меня закрытой книгой. Понять всю тонкость их мыслительных процессов я был не в силах. Казалось бы, в этом последнем «ха!» не содержалось ничего такого, что отличало бы его от всех предыдущих. Однако, видимо, содержалось, потому что эффект на Орландо Флауэра оно произвело немедленный. Налившись краской, заглушившей даже пятна, он бросился на Томми Мерфи, и оба покатились по земле, молотя друг друга кулаками.

Не могу назвать свои интеллектуальные способности исключительными, но даже такой болван, как шофер, читавший «Ганга Дин», сообразил бы, что делать при таком повороте событий. Задержавшись лишь для того, чтобы отвесить по очереди пинка обоим дерущимся, я сорвался с места и понесся вперед.

Уже позвонив в колокольчик у двери Эйприл Джун, я оглянулся через плечо. Противники, которые успели расцепиться и подняться на ноги, беспомощно смотрели вслед, поставленные в тупик моим проворством и находчивостью. Вид у них был глупее некуда.

Я насмешливо помахал им рукой.

— Фу-ты, ну-ты! Э-э… я не вам, — добавил я удивленному дворецкому, распахнувшему дверь, — просто болтал по дороге с приятелями.

21

Дворецкий, услышав, что я хочу видеть Эйприл Джун, некоторое время пребывал в неуверенности, стоит ли меня впускать. По его словам, хозяйка ждала гостей и велела говорить всем случайным посетителям, что ее нет дома. К счастью, он, видимо, решил, что я едва ли сойду даже за половину посетителя, и вскоре я уже сидел в кресле в гостиной и с облегчением переводил дух.

Глядя вокруг себя, я ощутил вполне понятный прилив сентиментальности. Сколько раз мне приходилось сидеть в этой самой гостиной с Эйприл, внимая ее заветным мечтам и сообщая в ответ полезные сведения об английском порядке наследования и праве графинь забивать места на званых обедах, отметая в сторону жен рядовых виконтов. Вся атмосфера здесь дышала ее незримым присутствием, и не стыжусь признаться, что я не раз печально вздохнул. Честно говоря, размышляя о том, как безнадежна теперь моя любовь, я был на волосок от слез.

Меланхолии мне добавляла моя собственная фотография, занимавшая почетное место на письменном столе. В комнате имелись и другие фотоснимки, как женские, со всякими надписями вроде «С любовью от Мэй», так и мужские, также соответствующим образом помеченные, но на столе стояла только моя, и это наполняло мою душу трепетом.

Трепет, впрочем, был не только приятный. Меня охватывал ледяной ужас при мысли о том, с какой легкостью, учитывая присутствие его изображения на письменном столе, теперешний лорд Хавершот мог бы приблизиться к моей любимой на расстояние удара. Не приди я с намерением научить ее правильной стойке и технике защиты, самое худшее наверняка бы произошло. Страшно даже представить себе, как при виде гостя, не подозревая о низких коварных планах, девушка с радостным мелодичным восклицанием, с любовью, сияющей в прекрасных глазах, бросилась бы ему навстречу, даже не прикрыв лицо и корпус, и… бац!

Мрачная картина. Одна мысль о ней вызывала содрогание, и я бы, наверное, так дальше и сидел, содрогаясь, если бы не заметил у себя странное ощущение, которое сначала даже не мог идентифицировать. Потом до меня дошло: я просто умирал от жажды. Жаркий день и обильные физические упражнения на свежем воздухе привели к тому, что моя глотка пересохла, будто выстланная наждачной бумагой. Разевая рот, как свежепойманная рыба, я почувствовал, что если сию же минуту не раздобуду хоть каплю влаги, то тут же скончаюсь в страшных мучениях.

Едва это пришло мне в голову, как на глаза, как по волшебству, попался столик в углу, на котором было заботливо разложено все необходимое для хорошей выпивки. Старый добрый графинчик, сифончик с содовой, милое ведерко со льдом… короче, мечта, да и только. Столик так и манил меня к себе, и я, пошатываясь, рванулся вперед, как верблюд, завидевший оазис в раскаленной пустыне.

Разумеется, мне следовало сообразить, что желание поскорей пропустить стаканчик-другой принадлежит лорду Хавершоту и не вполне соответствует возможностям усвоения продукта телом Джо Кули, но в тот момент, признаюсь, о подобных научных тонкостях я не думал, поэтому, не долго думая, смешал себе бокал и залпом опрокинул его.

Вкус напитка не вполне удовлетворил меня, и я повторил операцию, чтобы понять, насколько это мне нравится. Потом снова наполнил бокал и, взяв сигарету из пачки, лежавшей тут же на столике, вернулся к креслу. Едва усевшись, я внезапно почувствовал в голове странный гул, который сопровождался непреодолимым желанием исполнить какую-нибудь песню. Это несколько удивило меня, потому что петь я имею обыкновение разве что в ванне.

Голос у меня, впрочем, оказался чрезвычайно приятным. Конечно, я не был в тот момент настроен слишком критически, но удовольствие получил несомненное. Для исполнения была выбрана старая и любимая «Итонская песня гребцов», и пошла она на удивление гладко, хотя слова и несколько наезжали одно на другое. Вскоре я пришел к выводу, что существующее либретто лучше заменить на «тра-ля-ля» и «трам-пам-пам», и вовсю распевал оные, дирижируя стаканом и сигаретой, когда вдруг услышал за спиной голос, который произнес «Добрый вечер».

Осекшись на середине очередного «трам-пам-пам», я обернулся и обнаружил перед собой незнакомую даму средних лет.

— О, привет! — воскликнул я.

— Добрый вечер, — повторила она.

Дама сразу показалась мне своей в доску, и я немедленно проникся к ней горячей симпатией. Более всего меня умилило то, что лицо у нее было точь-в-точь как у моей любимой старой лошади, оставшейся в далекой Англии. Как приятно чувствовать себя среди друзей!

Врожденный инстинкт Хавершотов требовал, само собой, взлететь с места как ракета при появлении в дверях представительницы слабого пола. Поэтому я испытал немалое замешательство, обнаружив, что сделать этого не могу. Все попытки старта оказались неудачными: я тут же валился обратно в кресло. Старый добрый рыцарский дух клокотал во всех шести цилиндрах, но сцепление подводило, и ноги отказывались приходить в движение.

— Послушайте, я должен извиниться, — смущенно пробормотал я, — но мне почему-то не удается встать.

— Что вы, не беспокойтесь…

— Наверное, приступ ишиаса.

— Вероятно.

— Или радикулита.

— Скорее всего, — ответила она любезным ржанием. — Меня зовут Помона Уичерли.

— Очень приятно, а меня…

— О, мне и так прекрасно известно ваше имя, мистер Кули. Я давняя поклонница вашего таланта. Пришли навестить мисс Джун?

— Да, я хотел с ней поговорить о…

— И принесли ей эти очаровательные цветы, — перебила она, указывая на букет, валявшийся рядом с креслом. После недавних приключений выглядел он довольно жалко. — Как мило с вашей стороны!

Мысль о том, чтобы преподнести цветы Эйприл в качестве выражения личных чувств, до сих пор не посещала меня, но теперь показалась в высшей степени удачной.

— Вы думаете, они ей понравятся? — спросил я.

— Нисколько не сомневаюсь… У вас такой разгоряченный вид, мистер Кули. Вы очень спешили сюда?

— Еще бы! А еще на меня напали хулиганы. Этот Мерфи…

— Так за вами гнался Томми Мерфи?

— Вы его знаете?

— Ну конечно! Весь Голливуд знает. Я слышала, на него даже делают ставки, поймает он вас или нет.

— Сомнительное развлечение, — фыркнул я.

— Надеюсь, сегодня ему не повезло?

— Временно, но потом мне удалось ускользнуть. И еще от одного — от Орландо Флауэра. Вернее, от обоих сразу. Пришлось всерьез побегать, знаете ли, вот я и разгорячился.

— И решили смешать себе коктейль…

Я несколько смутился, в первый раз подумав о том, какого дурака свалял.

— Э-э… могу я предложить вам что-нибудь?

— Нет, спасибо.

— Да ну, не стесняйтесь!

— Нет-нет, спасибо, я воздержусь.

— Вы уверены?

— Совершенно уверена. Ведь еще так рано…

— Правда? На мой взгляд, самое время пропустить стаканчик.

— Вы говорите, как человек опытный, — улыбнулась она. — И часто вам приходится, по вашему выражению, «пропускать стаканчик» в это время?

— Да, конечно.

— Подумать только. Виски?

— О да, исключительно виски.

— Я вижу, вы также еще и курите?

— Так же, и даже больше.

— Сигареты?

— Только иногда. Предпочитаю трубку.

— Ну-ну… И это в вашем-то возрасте!

До меня не вполне дошел смысл ее реплики — возможно, потому, что гул в голове к тому моменту значительно усилился, и это несколько притупило остроту моего разума.

— В моем возрасте? — удивился я. — А что, возраст? Мне, слава богу, уже двадцать семь.

— Что?

— Ну да. В марте будущего года будет двадцать восемь.

— Надо же! Никогда бы вам столько не дала!

— Правда?

— Ни за что бы не дала.

— Вы не шутите?

— Нисколько.

Не знаю, почему мне это показалось смешным, но факт остается фактом. Я принялся хохотать, как сумасшедший, и в разгар хохота, как раз когда я набирал воздуха, чтобы разразиться очередным приступом, дверь отворилась, и в гостиную вошла Эйприл Джун.

Она выглядела просто волшебно в платье из какой-то тонкой блестящей ткани, наверное, из шелка или чего-то в этом роде. Так или иначе, оно было очень тонкое и чертовски здорово подчеркивало ее нежную хрупкость.

Я сказал, что она вошла, но это не совсем так. Сначала остановилась в дверях, задумчиво глядя перед собой, словно погруженная в прекрасные мечты, и мой новый залп хохота заставил ее подпрыгнуть, словно гвоздь, воткнувшийся в пятку.

— Ты! — воскликнула она непривычно резким тоном. — Что ты здесь делаешь?

Я перестал хохотать и подкрепился глотком виски.

— Мне нужно обсудить вопрос чрезвычайной важности, — торжественно начал я, с раздражением отметив, что слова во фразе почему-то слились в одно. — Мне… нуж-но… об-судить… во-прос… чрез-вы-чай-ной… важности.

— Он принес вам очень милые цветы, — встряла в разговор мисс Уичерли.

Хозяйка дома встретила эту новость без особого восторга. Я не чувствовал себя в силах поднять букет и подвинул его в сторону Эйприл ногой. Она взглянула на цветы, как мне показалось, несколько отстраненно. Только сглотнула раз-другой, будто старалась подавить какие-то сильные чувства.

— Ты не можешь оставаться здесь, — проговорила, наконец, она с некоторым усилием. — Мисс Уичерли пришла взять у меня интервью.

Я сразу заинтересовался.

— Так вот вы кто, стало быть!

— Да, — кивнула гостья. — Я репортер «Лос-Анджелес Кроникл». Вы позволите мне вас сфотографировать?

— Валяйте.

— Нет-нет, не ставьте бокал, пусть будет как есть! — засуетилась она. — И сигарета пусть будет во рту. Вот так, просто замечательно!

Эйприл тяжело перевела дух.

— Может быть, — осведомилась она, — вы предпочли бы остаться вдвоем:

— О нет, не уходите, — гостеприимно улыбнулся я.

— Нет, что вы! — подхватила мисс Уичерли. — Я возьму интервью у вас обоих. Не каждый день удается застать вас вместе.

— Вот именно! — воскликнул я. — Убить двух зайцев, отличная идея! Чертовски удачно придумано! Давайте, валяйте…

Я уселся поудобнее и прикрыл глаза, чтобы лучше слышать. В следующий момент, когда я их открыл, мне показалось, что голова моя в значительной степени прояснилась, и надоедливый гул практически исчез. Надо полагать, я задремал на минутку-другую. Эйприл Джун что-то рассказывала.

— Нет, — произнесла она тихим нежным голосом, — я не из тех девушек, кто думает только о себе и о своей карьере. Для меня кинематограф — это все. Я тружусь исключительно ради его успехов, не заботясь о собственной выгоде. Многие на моем месте возмутились бы, когда во время последних съемок режиссер в открытую продвигал нашего любимца Джо Кули и отдавал ему лучшие сцены… — Она замолчала, бросив в мою сторону нежный взгляд. — Ты уже проснулся? Да-да, я о тебе говорю, милый мой воришка! — От ее очаровательной лукавой улыбки я готов был пасть на колени. — Противный, противный воришка!

— Да, в последний раз все это заметили, — кивнула репортерша с лошадиной физиономией.

— Еще бы не заметили! — Эйприл рассмеялась звонким серебристым смехом. — Я с самого начала поняла, к чему клонит режиссер, но сказала себе: «Мистер Бульвинкль обладает огромным опытом, и он лучше знает, что делать. Если ему нужно, чтобы я ушла в тень для пользы дела, то я с удовольствием выполню его желание». Успех картины — это единственное, что имеет значение. Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать?

Мисс Уичерли ответила, что прекрасно понимает, и добавила, что такие чувства делают ей честь.

— О нет! — воскликнула Эйприл. — Просто я артистка, вот и все. Настоящий артист не может позволить себе быть личностью, он должен стать частью картины.

На этом ее роль в представлении, в общем, и закончилась. Репортерша, убедившись, что последние остатки сна покинули меня, повернулась и попросила высказаться о том, как обстоят дела в кинематографе. Я же, со своей стороны, имея довольно четкие соображения по поводу фильмов, охотно подхватил нить разговора и больше уже ее не терял. Изложил подробно, что, по моему мнению, в них плохо, а что хорошо, отпустил несколько критических замечаний в адрес известных актеров — иногда резких, но вполне справедливых, — одним словом, разошелся вовсю. Мне импонировала возможность выразить, наконец, свои взгляды, поскольку прежде все попытки поговорить на эту тему в «Трутнях» наталкивались на сопротивление аудитории и попытки заткнуть мне рот.

Примерно за десять минут мне удалось выстроить логически вполне связную речь, после чего мисс Уичерли сказала, что все было крайне интересно, и теперь она располагает великолепным материалом для завтрашнего номера, но должна спешить в редакцию, чтобы успеть написать текст. Эприл пошла ее провожать, в то время как я, обнаружив, что во время давешней гонки на выживание у меня развязался шнурок, встал из кресла и наклонился его завязать.

Все еще находясь в соответствующей позе, я услышал позади себя легкие шаги Эйприл.

— Минуточку, — сказал я, — мне только…

Дальнейшие слова застряли у меня в глотке. В тот момент, когда я собирался их произнести, мой организм испытал сильнейшее болезненное потрясение, я стремительно полетел головой вперед и со всего маху врезался в диван. В первый момент мне показалось, что произошел один из тех подземных толчков, которые, как известно, представляют собой неотъемлемую часть жизни калифорнийцев, но ужасная правда тут же вспыхнула в моем сознании.

Женщина, которую я любил, дала мне пинка в зад!

22

Поднявшись на ноги, я чувствовал себя так, словно в меня на полном ходу врезался сзади почтовый экспресс. Эйприл Джун стояла подбоченившись и молча мерила меня взглядом, скрипя зубами. Мой ответный взгляд выражал упрек и изумление. Наверное, точно так же смотрел в свое время Юлий Цезарь на Брута. — Эй! — ошеломленно воскликнул я.

Впрочем, описать мое состояние как ошеломление означало бы передать лишь слабую тень того, что творилось под оборками моей детской рубашки. Я растерялся до такой степени, что едва помнил себя. Да и мало кто в подобной переделке смог бы сохранить олимпийское спокойствие.

К тому времени я уже достаточно освоился с мыслью, что любой бедолага, которого угораздило напялить на себя шкуру малыша Джо Кули, должен быть готов к любой неожиданности. Упорные попытки нанести мне телесные увечья со стороны всяких там Т. Мерфи и О. Флауэров вполне укладывались в привычный порядок вещей. Если бы мне вот так наподдала мисс Бринкмайер, я прекрасно понял бы ее и, возможно, даже посочувствовал. Однако новый поворот событий совершенно выбил меня из колеи. Эпизод с Эйприл Джун в роли раздавательницы пинков, как выразился бы мистер Бринкмайер, решительно не желал укладываться ни в какой сценарий.

— Эй! За что?

Вдобавок к глубокому душевному потрясению, мое физическое состояние также оставляло желать лучшего. Шишка на голове болезненно пульсировала, и мне пришлось ощупать ее, чтобы убедиться, не торчит ли оттуда позвоночник. Таких оказий я не мог припомнить с раннего детства, когда избыточная подвижность натуральным образом способствовала столкновениям с различными предметами обихода.

— Эй! Что такое, черт возьми!

Тем не менее любовь моя была так глубока, что прояви Эйприл хоть малейшее раскаяние или предложи хоть какое-то оправдание, например, что оступилась или что-нибудь в этом роде, — и я тут же с готовностью простил бы, забыл и начал все с чистого листа. Однако она и не думала извиняться, а, наоборот, совершенно явно упивалась своим недостойным поведением. На ее лице безошибочно читалось выражение триумфа и полного удовлетворения.

— Вот тебе! — прошипела она. — Что, получил? Теперь смейся, если хочешь!

Смеяться мне хотелось меньше всего на свете. В тот момент я не улыбнулся бы даже с целью подбодрить любимую тетушку, лежащую на смертном одре.

У меня было лишь одно объяснение. Невыносимые условия жизни в Голливуде, постоянное душевное напряжение и изнуряющий труд подточили хрупкое здоровье бедной девушки. Нависли психические расстройства, грянули нервные срывы. Попросту говоря, раздавленная бездушной машиной киноиндустрии, моя любимая слегка подвинулась рассудком.

Мое сердце обливалось кровью. Я даже забыл про собственный покалеченный зад.

— Ну-ну… — успокаивающе начал я с намерением предложить несчастной жертве выпить горячего чаю и хорошенько выспаться, но она перебила:

— Будешь знать, как подлизываться к режиссерам, чтобы отхватить все лакомые сцены!

И только тут пелена упала с моих глаз. Я понял всю ошибочность своего диагноза. Ужасная правда ударила меня, как обухом по голове. Причиной был отнюдь не психический срыв, вызванный переутомлением. Как бы невероятно это ни казалось после всех разглагольствований Эйприл о призвании артиста, не ставящего ни в грош личную славу и думающего лишь о судьбе картины, речь шла о самой обыкновенной профессиональной зависти. Снова все те же Мерфи-Флауэровские дела, только на сей раз не в пример опаснее. Решая свои проблемы с мальчишками, я имел сколько угодно возможностей для маневра, а теперь оказался запертым в четырех стенах и кто знает, чем все может закончиться.

Как явствует из моего повествования, в пользу Эйприл Джун меня с самого начала расположила ее ангельская кротость. Я готов был поставить последнюю рубашку, что такой нежной душой, как у моей возлюбленной, не может похвастаться ни одно живое существо на белом свете. Теперь же самый придирчивый наблюдатель не смог бы найти в ней ничего ангельского. Задумчивые синие глаза, неизменно вызывавшие у меня умиление, стали твердыми, как кремень, и метали молнии, белоснежное лицо, которое я так мечтал поцеловать, вспыхнуло гневным румянцем, нежные губы сжались в прямую линию, тонкие пальцы подергивались от возбуждения. Короче говоря, налицо были все признаки, характерные для женщин-убийц из газетной хроники, которые раскалывают мужу голову топором, а потом прячут останки в сундук.

Похолодев от ужаса, я со всей поспешностью ретировался за спинку дивана и сжался там под взглядом Эйприл, впервые в жизни осознав, как курица смотрит на червя.

Она продолжала говорить. В ее голосе не осталось ничего, что так заворожило меня вдень нашей первой встречи. Резкое визгливое сопрано ножом резало слух.

— Будешь знать, как встревать в чужое интервью! Ничего себе наглость, впереться, когда специальный корреспондент ведущей газеты пришел побеседовать со мной об искусстве и вкусах публики! Будь ты проклят со своими букетами! — Бешено оскалив зубы, она отбросила букет носком туфли. — Ты у меня сейчас сожрешь этот веник!

Я еще дальше отступил за диван. Направление, в котором развивалась беседа, нравилось мне все меньше и меньше.

— Выходит, я даже у себя дома не могу избавиться от твоих интриг! Ты, как змея, всюду проползешь!

Дай она мне шанс вставить хоть слово, я мог бы объяснить, что располагал самыми серьезными причинами «проползти» сюда, ибо руководствовался благородной целью спасти ее от участи если и не худшей, чем смерть, то уж во всяком случае весьма и весьма неприятной. Но желанного шанса я так и не дождался.

— Как всегда, решил привлечь к себе внимание? Думаешь, это тебе и теперь сойдет с рук? Ошибаешься! И не надейся! Мало того, что я на съемках стою, как манекен, в твоих коронных сценах, так еще и в собственном интервью должна служить тебе фоном?

Я раскрыл рот, чтобы разъяснить, как сильно она ошибается, но Эйприл снова опередила меня:

— Какое бесстыдство! Какая наглость! Ка… Да что я, в конце концов, с тобой разговариваю…

Тут она была права. Мне тоже показалось, что продолжать разговор в подобном тоне нет никакого смысла.

— Э-э… ну, тогда, наверное, мне пора… — промямлил я.

— Стой, где стоишь! — взвизгнула она.

— Но вы сказали…

— Погоди, дай только до тебя добраться!

Пойти навстречу такому требованию было совершенно невозможно, что она и сама наверняка понимала. В руке она сжимала широкий увесистый нож для разрезания бумаги, и давать ей добраться до себя я уж никак не собирался.

— Послушайте… — начал я.

Продолжить, к сожалению, не удалось, потому что в этот момент она вдруг бросилась ко мне вокруг дивана, и мне стало ясно, что время слов прошло. Быстрее молнии я отскочил метра на два назад и вбок, едва увернувшись от ножа, который просвистел в непосредственной близости от моих коротких штанишек, — прыжок преследовательницы оказался всего на полметра короче. Этот своевременный маневр дал мне секундную передышку, но я не мог не отметить, что резко ухудшил свои стратегические позиции. Эйприл удалось отрезать меня от линии фортификационных сооружений, и я остался лицом к лицу с врагом в чистом поле, открытый со всех сторон.

Мне показалось, что назрел момент, чтобы сделать очередной шаг к примирению.

— Все это так неприятно… — начал я.

— То ли еще будет! — бросила она злобно.

Я стал убеждать ее не делать того, о чем потом придется пожалеть. Эйприл поблагодарила меня, но заверила, что жалеть буду только я. Затем снова двинулась в наступление, на этот раз медленно, крадучись, как пантера в джунглях. Я осторожно отступал, одновременно размышляя, как основательно всего за несколько минут может измениться человеческое мировосприятие. От возвышенной любви, еще так недавно переполнявшей мою душу, не осталось и следа. Нож для бумаги недвусмысленно поставил крест на нежных чувствах. Вспоминая былые грезы об алтаре, священнике и звуках органа, я дивился собственному идиотизму.

Впрочем, слишком долго размышлять мне не дали. Эйприл внезапно рванулась вперед, и дело пошло веселее. Я понял, что вечер обещает быть довольно утомительным.

Описывать подобные сумбурные сцены в деталях всегда очень непросто. В то время, как события развиваются, нет особого настроения специально отмечать и фиксировать в памяти их последовательность. В результате воспоминания, как правило, оказываются несколько расплывчатыми. Могу лишь сказать, что скорость я развил просто невероятную, но тем не менее дважды получил ножом для разрезания бумаги по самому подходящему для этого месту: один раз, когда зацепился за торшер у камина, и другой, когда споткнулся о табурет. Оба эпизода оставили необычайно яркие и сочные впечатления, но в то же время пробудили во мне все лучшее в области спринта и бега с препятствиями. Пианино, на котором Эйприл при более счастливых обстоятельствах, бывало, наигрывала мне народные песенки, я преодолел одним скачком, в конечном счете снова оказавшись за диваном.

Удивительные способности, неожиданно раскрывшиеся в опасную минуту, до такой степени обнадеживали, что дверь и желанная свобода, открывавшаяся за ней, начали казаться вполне достижимыми, но, увы, недостаточное знание местных условий сыграло со мной злую шутку. Эйприл стремительно заходила справа, и я, как последний идиот, вместо того чтобы обежать диван, решил сберечь темп и пролезть под ним.

Я часто бывал в этой гостиной прежде и неплохо ее знал, однако, как оказалось, лишь поверхностно. Внутренняя суть вещей осталась скрытой, что меня в конечном счете и погубило. Думая, как я уже сказал, проделать часть пути ползком и выскочить уже у самой двери — маневр, в случае удачи достойный Наполеона, — я бросился на пол и обнаружил, что дно проклятого дивана едва лишь позволяет просунуть туда голову. Попытавшись тем не менее как-то протиснуться, я немедленно застрял.

Прежде чем мне удалось выбраться и внести коррективы в свою тактику, Эйприл уже вовсю орудовала ножом для бумаги. Его эффективность потрясала до глубины души. Помню, даже несмотря на исключительность момента, я не смог не спросить себя, откуда, черт возьми, у женщины столь хрупкого телосложения и явно не слишком тренированной мог взяться так профессионально поставленный удар. Директор моей первой школы всегда оставался в моих глазах высшим авторитетом по части владения розгой, но он и в подметки не годился этой тоненькой синеглазой девушке. Возможно, тут весь секрет — в правильном подборе ритма.

— Вот тебе! — наконец произнесла она, переводя дух.

Я поспешно укрылся за диваном. Мы с Эйприл молча смотрели друг на друга. Ее щеки раскраснелись, в глазах сверкали искры. Никогда прежде она не казалась мне столь прекрасной. Тем не менее потухшие угли мертвой любви не выказывали никакого желания вновь воспламениться в моем сердце. Я смотрел мрачно, исподлобья, машинально потирая пострадавшую часть тела, и испытывал, прямо скажу, немалое удовольствие от мысли, что ожидает мою мучительницу, когда Реджинальд Джон Питер Свизин, третий граф Хавершот, в конце концов отыщет путь к ее двери.

— Вот тебе! — повторила она. — Будешь теперь знать. А теперь вали отсюда!

Не знай я даже смысла последней фразы, то все равно догадался бы по характерному жесту, сопровождавшему ее, что мое присутствие здесь более нежелательно, что меня, впрочем, в высшей степени устраивало. Моя душа стремилась на волю, и я кинулся к двери.

И остановился. Лучшие чувства все-таки взяли верх.

— Послушайте, — начал я. — Вы должны знать… Эйприл свирепо взмахнула ножом.

— Выметайся, живо!

— Да, конечно, но…

— Проваливай, кому говорю! — рявкнула она.

Я вздохнул и пожал плечами. Возможно, даже сказал «ничего не поделаешь», не помню точно. Снова повернулся к двери и… остановился, уловив краем глаза нечто необычное за окном.

Там, расплющив носы об оконное стекло, маячили Томми Мерфи и Орландо Флауэр.

Окаменев от неожиданности, я тут же все понял. Они стояли рядом, почти вплотную, и этот факт неоспоримо свидетельствовал о том, что былые разногласия разрешены и забыты. После моего бегства мои враги наверняка обсудили ситуацию и пришли к выводу, что ради достижения лучших результатов следует отказаться от жесткой конкуренции и действовать сообща, как деловые партнеры. Основать «консорциум», если выражаться в технических терминах.

Оба лица вдруг исчезли, и это меня нисколько не удивило. Увидев, что я ухожу, злодеи поспешили занять стратегические позиции возле парадной двери.

Эйприл Джун нетерпеливо шагнула вперед.

— Я, кажется, велела тебе убираться! — с угрозой произнесла она.

— Но… — промямлил я, переминаясь с ноги на ногу, — на улице Томми Мерфи и Орландо Флауэр…

— Ну и что?

— У меня с ними отношения… э-э… не слишком дружеские… Они обещали меня избить до смерти!

— И надеюсь, выполнят свое обещание, — жестко усмехнулась Эйприл.

Следуя за мной по пятам до самой двери, она распахнула ее и недрогнувшей рукой сильно толкнула меня в спину. Я вылетел в ночную тьму, как пробка из бутылки, и, едва дверь захлопнулась, услышал жуткий боевой клич и тяжелый топот. Испытывая тошнотворное чувство обреченности, я понял, что все кончено. Теперь меня спасли бы только быстрые ноги, а таковыми, увы, я больше похвастаться не мог. Ничто так не подрывает спринтерские способности, как испытание, через которое мне довелось пройти. Мои мышцы одеревенели и с трудом повиновались.

В следующее мгновение я почувствовал на себе две пары цепких рук и оказался ничком на земле, успев промолвить лишь: «Достали, мерзавцы».

Однако не успел я извернуться в надежде впиться зубами в ближайшую лодыжку, чтобы, по крайней мере, подороже продать свою жизнь, как произошло чудо! «Вы что же это творите, безобразники?» — выкрикнул знакомый голос, послышался музыкальный звон двух хороших затрещин, два страдальческих вопля, и нападавшие растворились в темноте.

Твердая рука помогла мне подняться на ноги, и я увидел перед собой милое лицо Энн Баннистер.

23

Она фыркнула с благородным негодованием. Я понял, что тонкая натура девушки глубоко потрясена безобразной сценой. Даже в подступавшем сумраке было видно, как горят ее глаза.

— Хулиганы! — возмущенно воскликнула она. — Они сделали тебе больно, малыш?

— Нет, нисколько, спасибо.

— Правда?

— Ну да, им просто не хватило времени. Благодаря твоему своевременному вмешательству, — объяснил я, испытывая искреннюю благодарность. — Ты была великолепна!

— Я и в самом деле едва успела, — кивнула она. — Думала, они тебя на части разорвут. Кто это такие?

— Томми Мерфи и Орландо Флауэр.

— Я бы их живьем сварила!

Я охотно согласился, что такая экзекуция пошла бы двум юным негодяям весьма на пользу, и пожалел о практической неосуществимости подобных планов. Однако тут же указал и на светлую сторону:

— Но ты им и так хорошо врезала, звук был впечатляющий.

— Да уж, до сих пор рука болит. Не знаю, у кого, у Томми или у Орландо, но голова у него просто чугунная, черт бы его побрал! Ладно, все хорошо, что хорошо кончается… Эй! Ты же сказал, что они ничего не успели, а сам хромаешь!

Ответить на этот вопрос было непросто. После нашего разговора в саду, когда я с пеной у рта защищал Эйприл с ее нежностью и кротостью, мне никак не хотелось выставлять себя идиотом, предав огласке другие стороны ее характера, связанные, так скажем, с ножом для разрезания бумаги. Даже лучшие из женщин не удержались бы в такой ситуации от насмешки и самодовольного «я же тебе говорила!»

— Просто нога онемела, — объяснил я. — Отсидел.

— Эх ты, старичок столетний! Сидеть ему уже трудно. Суставы, кхе-кхе… — засмеялась Энн. — А что ты, кстати, вообще здесь делаешь? Неужели решил навестить Эйприл Джун?

— Так, заглянул на минутку, — смутился я.

— Зная, что Мерфи и Флауэр только и мечтают тебя подстеречь? И где только была твоя голова, Джозеф Кули! Зачем тебе понадобилась Эприл Джун?

И вновь я оказался не в силах раскрыть истинные факты.

— Хотел подарить ей букет.

— Что?

— Ну, ты понимаешь… цветы.

Энн посмотрела на меня с недоумением.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Ничего не понимаю! Что с тобой творится, Джозеф? Никогда не видела такого странного мальчика. Ты же сам сто раз мне говорил, что Эйприл Джун гадина. Звал не иначе, как гадиной. А теперь, видишь ли, готов сунуться черту в зубы, чтобы преподнести ей цветочки! И сегодня днем — слова не дал о ней сказать, чуть живьем не съел.

Меня охватило раскаяние.

— Извини, пожалуйста.

— Ничего страшного. Мне просто непонятно. Кстати, а тот пирог со свининой — ты хоть отъесть как следует от него успел? А то ведь я сразу ушла.

— Нет, не очень, — признался я. — Очень жаль.

— Еще бы!

— В смысле, жаль, что ты из-за меня потеряла работу.

— Да ладно, ерунда, не оставаться же на этой работе всю жизнь. За меня не беспокойся. Завтра я уже буду пресс-секретарем у твоей разлюбезной Эйприл Джун. Хотела вот зайти к ней, чтобы обговорить кое-какие детали, потому и оказалась здесь сейчас. Надо бы вернуться, но я боюсь оставить тебя одного. Не удивлюсь, если эти сорванцы сидят где-нибудь в засаде или рыщут по окрестностям, как орды мидян.

Меня только что посетила та же мысль, заставив поежиться. Я стал горячо умолять Энн не уходить.

— Да, думаю, моя верная рука тебе еще потребуется, — улыбнулась она и на секунду задумалась. — Давай знаешь, что сделаем? Хочешь газировки?

— Да, хорошо бы.

— Ну вот. Тогда, если не возражаешь, мы сделаем небольшой крюк и зайдем в Беверли-Хиллс в аптекарский магазин. Куплю тебе газировки, а сама позвоню Эйприл Джун по телефону.

Я заверил ее, что нисколько не возражаю, и мы пошли по дороге. Энн весело болтала о том о сем, а я по большей части молчал, стараясь сдержать кипевшие внутри меня чувства.

Если вы хотите знать, почему они кипели, и что это были за чувства, я вам скажу. Дело в том, что за короткий промежуток времени, прошедший с тех пор, как моя спасительница так удачно пресекла кровожадные планы Томми Мерфи и Орландо Флауэра, моя любовь снова вспыхнула и расцвела пышным цветом. О да, та самая любовь, которую я расточал на эту девушку два года назад и которая, как я предполагал, навеки угасла под градом убийственных реплик, произнесенных тем памятным вечером в Каннах, внезапно обнаружилась на прежнем месте и вновь принялась за свое с еще большим жаром, чем прежде.

Без сомнения, этому способствовал не один фактор. В частности, разоблачение ложного обаяния Эйприл Джун, не говоря уже о доблестном поведении Энн во время моего спасения. Но главными были, я думаю, ее постоянная приветливость, ласковое сочувствие, искреннее дружелюбие. Ну и, конечно, пирог со свининой… Что бы там ни было, я любил эту девушку, любил горячо, любил страстно!

Ну и что толку, подумал я с горечью, уныло прожевывая ореховый десерт, пока Энн разговаривала по телефону. Из всех печальных слов, что существуют в этом печальном мире, самые печальные — «если бы». Не будь я таким идиотом, то вовремя понял бы, что для меня нет и не может быть никого лучше Энн Баннистер. Я вряд ли стал бы возиться с тем мороженым на дне рождения какой-то там Эйприл Джун, не растревожил бы больной зуб и не попал бы в кресло к И. Дж. Зиззбауму в то же самый момент, как малыш Джо Кули — к Б. К. Буруошу. Короче говоря, тогда бы ничего, что было потом, не случилось.

А что теперь? Энн помолвлена с моим кузеном Эгги, а даже если бы не была помолвлена, я нахожусь в совсем неподходящей форме, чтобы просить ее разделить мою судьбу. Все чудовищные препятствия, отделявшие меня и Эйприл Джун, точно так же, и даже еще чудовищнее, стоят между мною и этой девушкой. Будь она даже свободна, кем надо быть, чтобы принять предложение руки и сердца от малыша Джо Кули?

Что ж, все кончено, подвел я итог, и меланхолически бормотал что-то про себя, когда Энн вышла из телефонной будки и присоединилась ко мне со вторым ореховым десертом.

— Поговорила, все в порядке, — объявила она.

Я не стал уточнять, что именно, и, вежливо кивнув, доел свою порцию, в то время как Энн только начала свою. Она спросила, не хочу ли я еще. Я хотел, и она заказала еще. Божественная девушка.

— Ну что ж, Джозеф, — сказала она, продолжая прерванную беседу, — у тебя выдался сегодня трудный денек, не правда ли?

Я невесело усмехнулся.

— Пожалуй.

— Как все прошло?

— Что?

— Открытие статуи Бринкмайера.

Я подпрыгнул на стуле, словно меня укусили за ногу. Кусок орехового десерта шлепнулся на стол с моей обессилевшей ложки. Хотите верьте, хотите нет, но в угаре давешних событий статуя совершенно вылетела у меня из головы.

— Боже мой! — воскликнул я.

— Что случилось?

Некоторое время я не мог выдавить ни слова. Потом, слегка запинаясь, выложил все. Энн слушала серьезно и внимательно. Когда я затронул тему лягушек, она задумчиво пожевала губами.

— Думаешь, мисс Бринкмайер нашла их?

— Если я сколько-нибудь разбираюсь в женских криках, то да, — ответил я. — Уверен на все сто, что нашла. А теперь еще и узнала, что я не пришел на церемонию, и у статуи, когда ее открыли, вдобавок оказался красный нос. Короче говоря, если бывают на свете дерьмовые ситуации, то это одна из них.

— Ты не должен говорить таких слов, Джозеф, — упрекнула она.

— Бывают случаи, — твердо сказал я, — когда приходится, и это как раз такой случай. Энн понимающе вздохнула.

— Да, попал ты в историю.

Я убито кивнул. Она улыбнулась и продолжала:

— Но ты не волнуйся, завтра они обо всем забудут.

— Ты думаешь? — недоверчиво спросил я.

— Ну конечно.

Ее оптимизм подействовал на меня заразительно.

— Вот здорово!

Энн поднялась из-за стола.

— Теперь я должна отвести тебя домой, — сказала она. — Пошли, все будет в порядке.

Мы дошли до особняка Бринкмайеров, и только оставшись один у ворот, я обнаружил изъян в ее рассуждениях. Само собой, при темпе жизни, принятом в Голливуде, утро вполне может, как она сказала, приносить с собой забвение. Однако, рассуждая так, Энн не приняла в расчет одну маленькую деталь: прежде чем наступит утро, нужно, черт возьми, пережить вечер!

Все мои мысли обратились к мисс Бринкмайер. После всего, что произошло, надеяться на ее хорошее настроение было бы явно излишним оптимизмом. Чем более я приближался к месту назначения, тем крепче становилась моя уверенность, что одежную щетку следует рассматривать как жестокую неизбежность.

В таком задумчивом настроении я забрался на крышу пристройки, и едва поставил на нее ногу, как мои худшие опасения получили весомое подтверждение. В спальне горел свет, и это не обещало ничего хорошего.

Я тихо подкрался к окну и заглянул в него. Мои предположения полностью оправдались. Свет означал беду. Шторы не были задвинуты, и ничто не мешало видеть, что происходило внутри.

Мисс Бринкмайер сидела, напряженно выпрямившись на стуле. Ее лицо оставалось, как всегда, каменно-непроницаемым, но задумчивый мечтательный взгляд ясно указывал на то, что она пребывает в состоянии нетерпеливого ожидания. Мисс Бринкмайер была в розовом халате и в руке сжимала одежную щетку.

Загадочный взгляд был, таким образом, объяснен. Ждали здесь меня.

Я на цыпочках отступил к краю крыши и тихонько спустился обратно в сад. Ситуация со всей определенностью требовала долгих и упорных размышлений, и я принялся старательно упражнять свой мозг, безжалостно сжигая одну за другой нервные клетки, когда вдруг почувствовал, что рядом кто-то стоит. Это оказался какой-то незнакомый тип.

— Эй! — шепотом окликнул он.

— Да?

— Ты малыш Кули?

— Да.

— Приятно познакомиться. Незнакомец оказался весьма воспитанным.

— Мне тоже приятно, — ответил я, чтобы не ударить в грязь лицом.

— Ну вот, — сказал он.

Сразу вслед за этим что-то мокрое и холодное шлепнуло меня по лицу, и я почувствовал резкий запах хлороформа. Неужели вдобавок ко всему, что выпало мне на долю в этот день, меня решили еще и похитить? Пожалуй, это уже слишком.

— Ничего себе, новости! — успел сказать я сам себе. И потерял сознание.

24

О действии хлороформа я, к сожалению, знаю немного и в основном лишь из приключенческих романов, но мне кажется, что рядовой потребитель находится под его действием не слишком долго. Так что, если бы дело происходило ближе к началу дня, то, думаю, я бы пришел в норму уже очень скоро и вскочил бы свеженький, как огурчик. Однако следует учесть, что денек у меня выдался жаркий, из тех, которые подтачивают силы и истощают нервную систему, не говоря уже о том, что мой организм и изначально не отличался особой крепостью. В результате, поникнув, как увядший лист, я так и оставался увядшим листом, не обнаруживая никакого интереса к общему ходу событий, в течение очень длительного времени. У меня остались лишь смутные воспоминания о поездке в автомобиле и остановке возле какого-то дома, в который меня внесли на руках. Проснулся я уже в постели, и только следующим утром. Солнечный свет лился в окно, самодеятельный птичий хор заливался вовсю, а дальний перезвон колоколов безошибочно указывал, что наступило воскресенье.

Чтобы поправить здоровье, ничего нет лучше хорошего долгого сна. Кто-то назвал его милосердным целителем утомленной Природы и не слишком ошибся. Я с удовольствием отметил, что, если не считать незначительного онемения в частях тела, близко соприкасавшихся с ножом для разрезания бумаги, мое самочувствие не оставляло желать лучшего. Я встал с постели и выглянул в окно.

Дом стоял в самом конце переулка, упиравшегося другим концом в какую-то оживленную улицу. Позже я узнал, что это был проспект Вентура. В этих местах я раньше не бывал и теперь с интересом рассматривал окрестности. Внезапно мое обоняние поразил запах жареных сосисок и кофе, настолько сильный, что я тут же кинулся к одежде и принялся ее лихорадочно напяливать. Еще секунду назад в голову упорно лезли мысли об отрезанных пальцах, посланных по почте, и прочих милых шалостях, которыми занимаются похитители, чтобы поднять моральный дух тех, от кого они ждут выкупа, но теперь все это отошло на второй план. Лишь бы добраться до сосисок, а что будет потом, не так уж важно.

Уже почти готовый выскочить в дверь и спуститься вниз, я услышал стук в дверь и голос:

— Эй, там!

— Да? — ответил я.

— Как дела? — осведомился голос.

— Какие дела?

— Как себя чувствуешь?

— Есть хочу!

— Нет проблем. Сосиски с оладьями будешь?

— С оладьями? — переспросил я, дрожа от возбуждения.

— Ну да, — ответил невидимый голос. Бандит вел себя на удивление дружелюбно. — Накинь что-нибудь и присоединяйся.

Через две минуты я уже спустился в гостиную, где узрел банду в полном составе. Гангстеры сидели вокруг стола, на котором красовалось блюдо с сосисками, такое широкое, что в моей душе зазвучали фанфары. Стало ясно, что скаредничать здесь не принято.

Мне раньше никогда не приходилось видеть живых бандитов, и я рассматривал их с понятным любопытством. Их было трое, все как один с окладистыми бородами, что делало компанию похожей на групповой фотоснимок знаменитостей Викторианской эпохи. Такие заросли на лице едва ли добавляли присутствовавшим элегантности, однако нельзя забывать, что в избранной ими профессии приходится больше думать о практической стороне вещей, чем о внешнем виде. Во всяком случае, дела, похоже, обстояли не так плохо, как могли бы. Бороды были фальшивые, их выдавали резинки, проходившие над ушами. По крайней мере, я попал в руки не настоящих убежденных бородачей, а тех, кто вынужден уродовать себя лишь в целях конспирации.

Безусловно, это открытие заранее расположило меня в их пользу, однако следует отметить, что похитители и в самом деле оказались довольно милыми людьми, обнаружив явное желание угодить гостю. Они представились, соответственно, как Джордж, Эдди и Фред, выразили надежду, что я хорошо выспался, и предложили занять место за столом. Джордж положил мне сосисок. Эдди сообщил, что оладьи будут готовы сию минуту, и добавил, что если сосиски поджарены не так, как я предпочитаю, мне достаточно сказать лишь слово. Фред принес вежливые извинения за хлороформ.

— Мне очень жаль, малыш, — сказал он. — Ты ведь нормально себя чувствуешь, правда?

— Отлично, — улыбнулся я, — лучше не бывает.

— Вот и славно. Просто Джордж и Эдди устроили мне тут выволочку за то, что я так с тобой обошелся…

— Не нужно было этого делать! — перебил Джордж, укоризненно покачав головой.

— Он бы и так не стал рыпаться, я сразу понял, — присоединился Эдди.

— Ясное дело, — поджал губы Фред, — но на все существуют свои правила. У каждого свой метод, так ведь? Человек с артистическими наклонностями имеет право выражать их так, как ему хочется…

— Довольно, — холодно произнес Джордж, который, по-видимому, был чем-то вроде председателя в этой организации. — Иди присмотри за оладьями.

— Черт побери, — недовольно пробормотал Фред. Бедняга явно обиделся. — Метод есть метод…

Он уныло побрел на кухню, а Джордж снова принялся извиняться:

— Надеюсь, ты не в претензии? Фред просто помешан на своем методе, такой уж у него характер. Ты должен его простить.

Я горячо заверил его, что вопрос с хлороформом исчерпан.

— Во всяком случае, — заметил Эдди, в его пользу можно сказать, что никто так не умеет жарить оладьи. Просто пальчики оближешь!

Вскоре Фред явился с дымящимся блюдом, и я сам смог убедиться в правоте этих слов. На еду я накинулся, как голодный волк, и лишь некоторое время спустя был в состоянии прислушаться к застольной беседе.

Как и подавляющее большинство разговоров за завтраком в пределах Голливуда, этот был целиком и полностью посвящен новостям кинематографа. Джордж, который просматривал воскресную газету, машинально помешивая кофе стволом револьвера, заметил, что движение за целомудрие, похоже, начинает набирать силу, и в доказательство прочитал сообщение о планах Мэй Уэст сниматься в «Алисе в стране чудес». Фред с Эдди выразили в ответ полное удовольствие. Эдди заявил, что давно пора поставить преграду волне вседозволенности, отравляющей общественные нравы. «Ясное дело», — поддержал его Фред и добавил, что всегда так считал.

— Для тебя это очень кстати, малыш, — взглянул на меня Джордж. — В твоих работах никакой грязи нет.

— Ага, — одобрительно кивнул Фред.

— Теперь ты всех заткнешь за пояс.

— Точно, — согласился Эдди. — Уж ты-то не прогадаешь.

— Но только в том случае, — покачал головой Джордж, — если будет хороший сюжет. Целомудрие — это ладно, но без сильного, профессионального, убедительного сюжета ничего не получится. Те парни, что пишут для тебя сценарии, сынок, плоховато знают свое дело. Тут нужно иметь чутье.

— Ясное дело, — хмыкнул Фред.

— Ты присматривай за ними, малыш, — подхватил Эдди.

— Система у них неправильная, — сказал Джордж, — и виноваты во всем хозяева студий.

— Большие боссы, — кивнул Эдди.

— Олигархи, — прищурился Фред.

— Гитлеры и Муссолини киноиндустрии, — подытожил Джордж. — Чем они, собственно, занимаются? Присылают нам сюда пачками всяких там нью-йоркских борзописцев и английских сочинителей, а своим дороги не дают.

— Ага, — согласился Эдди.

— Ты сам подумай, — продолжал Джордж, — вот, допустим, кто-то со стороны вдруг набрел на шикарную идею для картины, и что происходит? Пиши он хоть сто лет подряд в отдел сценариев, его все равно никто не прочитает. У меня вот, например, давно уже есть в запасе отличный сценарий — как раз для тебя, малыш! — а что толку? Они на него даже не взглянут!

— Это что, тот, который ты рассказывал во вторник? — спросил Эдди.

— О преступнике номер тринадцать? — уточнил Фред.

— Ну да, тот самый! — оживился Джордж. — Разве не здорово?

— Еще бы! — хмыкнул Эдди.

— Ясное дело, — согласился Фред.

— Что, хороший сценарий? — спросил я, дожевывая оладью.

— Я бы сказал, что очень, — ответил Джордж.

— Вещь, — уважительно кивнул Эдди.

— Без вопросов, — поддержал Фред.

— Интересно, — сказал я.

— Вот послушай! — воскликнул Джордж, еще более оживляясь. — Послушай, сынок! Посмотрим, что ты скажешь. Вот увидишь, сценарий — лучше не бывает! Там есть такой гангстер, и попал он к фараонам в список особо опасных под номером тринадцать — понимаешь? — а он суеверный, понятное дело — понимаешь? — и вот он думает, что под таким номером ему никогда в жизни больше не повезет… и что, ты думаешь, он делает?

— Ты слушай, слушай! — закивал Эдди.

— Слушай, сынок, — загадочно улыбнулся Фред.

Они подались вперед, бороды их дрожали от возбуждения.

— Так вот, — продолжал Джордж, — он слишком добрый, чтобы подстрелить кого-нибудь из списка, кто выше его, хотя тогда бы он стал номером двенадцать, понимаешь? Такое ему не подходит…

— Знаешь, кого надо на эту роль? — перебил Эдди. — Лайонела Бэрримора!

— Уорнера Бакстера! — возразил Фред.

— Нет, Билла Пауэлла, — авторитетно произнес Джордж, разом ставя собеседников на место. — Так вот, этот гангстер решает провернуть такое дельце, чтобы показать правительству, чего он на самом деле стоит, и тогда его должны продвинуть в списке на первое или хотя бы второе место — вот в чем идея! Он и его дружки пробираются на корабль, который везет золото через океан на ту сторону, берут на мушку капитана и команду и меняют курс на Южную Америку, чтобы там, значит, корабль взорвать, а самим уйти с золотом в джунгли. Понимаешь?

Я вздохнул. Мне очень не хотелось портить настроение рассказчику, но молчать тоже было нельзя. В конце концов, для того и заведено обсуждение сценариев.

— Вы не огорчайтесь, — сказал я, — основная идея у вас в порядке… но кое-что не мешало бы доработать.

Джордж обиженно вскинулся.

— В каком это смысле, доработать? Разве плохо придумано с кораблем?

— Тут и смешно можно сделать, — поддержал его Эдди. — Сделать из капитана комедийную роль. Взять, например, на нее Чарлза Баттеруорта…

— Лучше Джо Которна, — вмешался Фред.

— Эдварда Эверетта Хортона, — отчеканил Джордж.

— А как же любовные сцены? — спокойно спросил я. Мой вопрос явно застал их врасплох. Джордж задумчиво почесал подбородок, Эдди и Фред, соответственно, — левую щеку и голову.

— Любовные сцены? — переспросил Джордж. Он вдруг просиял. — Ну смотри, например, вот так… Побережье Южной Америки, песчаный пляж, корабль стоит на якоре, и к нему плывет девушка. Воздух пропитан экзотическими ароматами тропиков…

— Еще фламинго, — робко подсказал Эдди.

— Ну да, фламинго. Воздух пропитан экзотическими ароматами тропиков, над головой лениво проплывают стаи розовых фламинго, и эта самая девушка, почти что совсем обнаженная, плывет к…

Я решительно покачал головой.

— Слишком поздно! К тому времени, когда они доберутся До Южной Америки, фильм будет уже на четвертом ролике.

Джордж грохнул кулаком по столу.

— Черт побери! — воскликнул он. — Да пропади они пропадом, эти любовные сцены!

— В картине обязательно должен быть герой-любовник, — возразил я.

— Нет, не обязательно, если сценарий и так сильный! Взять хоть, например, «На западном фронте без перемен»…

— Ага, — подхватил Эдди. — Или «Скиппи».

— А «Пропавший патруль»? — добавил Фред. — Знаешь, сколько он собрал?

— Я все-таки считаю, — настаивал я, — что без любви никак нельзя.

— Да брось ты, — отмахнулся Джордж, — лучше послушай дальше, там как раз ты вступаешь в дело! Эти гангстеры потом бегут с корабля — ну, на лодке, понимаешь? — как в «Мятеже на Баунти» — и там…

— И там… — хором подхватили бандиты.

— И там на лодке с ними мальчик — такой хорошенький, золотоволосый…

— Ты понял? — расцвел в улыбке Фред.

— Ты понял? — Джордж вскочил с места, размахивая руками. — Ну, разве не здорово? Эй, Фред, Эдди, идите-ка сюда! Садитесь вот сюда на коврик. Гляди, малыш! Пусть вот этот коврик будет лодка, и в ней только гангстеры и ты, понимаешь? И они все тебя просто обожают…

— Вот именно, обожают, — кивнул Эдди.

— Ага, — кивнул Фред.

— Понимаешь? Есть и пить там почти нечего, и они сбрасывают друг друга за борт, чтобы тебе больше досталось, пока…

— Пока… — подхватил Эдди.

— Пока в лодке не остаешься… — продолжил Фред.

— Пока в лодке не остаешься только ты и особо опасный преступник номер тринадцать! И кто бы…

— Ты слушай, малыш! — перебил Эдди. — Кем бы…

— Да-да, кто бы, ты думал… — подхватил Фред.

— Вот слушай! — махнул рукой Джордж. — Сейчас будет самое главное. Кем бы, ты думал, оказывается этот номер тринадцать? Твоим давно пропавшим папашей! Вот оно как! Ну разве не здорово, а? Суперкласс! У тебя там на шее висит такой медальон, а гангстер…

— Он заглядывает в него, когда ты спишь…

— И ясное дело, там портрет его покойной жены…

На этом месте обсуждение сценария внезапно прервалось.

— Руки вверх! — крикнул я, сжимая револьвер, который простофиля Джордж забыл на столе возле чашки. — Руки вверх, негодяи!

25

Не помню, когда мне в последний раз приходилось видеть до такой степени ошеломленную троицу бородатых типов. И неудивительно. Я мало знаком с практикой похищений, но полагаю, что жертве не слишком часто удается так легко обвести вокруг пальца своих тюремщиков. Во всяком случае, для Джорджа, Эдди и Фреда такой поворот явно был в новинку. Они неловко поднялись на ноги и смотрели на меня, раскрыв рты.

Первым дар речи обрел Фред.

— Эй! — воскликнул он. — Ты поосторожней с этой игрушкой!

— Разве мамочка не учила тебя, что оружие нельзя направлять на людей? — укоризненно спросил Эдди.

Джордж, в свою очередь, выразил сомнение, что так вообще можно поступать. По его мнению, это было против всяких правил.

Естественно, мне стало немного не по себе. Я с трудом мог смотреть им в глаза. Минуту назад мы болтали как добрые приятели, и желудок мой был наполнен их оладьями. Представьте себе почетного гостя на званом обеде, который вдруг поднимается с места и начинает швыряться тарелками. Примерно такое же ощущение.

Однако я решительно подавил минутную слабость и вновь обрел уверенность в себе.

— Мне плевать! — заявил я. — Вы первые меня похитили, а похищать людей — это низко, спросите кого угодно.

Бандиты изумленно переглянулись.

— Тебе разве не сказали? — спросил Джордж.

— Что?

— В смысле, не рассказали, — поправил Эдди. — Не объяснили, что это все просто рекламный трюк?

— Что-о?

— Ну… короче, только для прессы, — добавил Джордж. — К нам пришла девушка…

— Какая девушка?

— Мы не знаем ее имени, она просто сказала, что пришла от имени одной кинозвезды, понимаешь?

— Какой кинозвезды?

— Этого мы тоже не знаем. Она хотела, чтобы мы взяли тебя и спрятали пока где-нибудь, и тогда все мамаши в Америке начнут заламывать руки и причитать: «Где наш золотой мальчик? Спасите нашего золотого мальчика!» И тут явится сама звезда и спасет тебя — понимаешь? — и мигом попадет на первые страницы газет.

Я криво усмехнулся. Нет, на такую удочку меня не поймаешь. Может быть, я и осел, но не до такой же степени.

— Ха! — сказал я. — Ври больше.

— Чистая правда, провалиться мне на этом месте! — воскликнул Эдди. — Клянусь, чем хочешь…

Я снова улыбнулся.

— Вздор.

— Но…

— Будь это рекламным трюком, то почему бы вам просто-напросто не подойти ко мне и не попросить вежливо вместо того, чтобы душить вашим дурацким хлороформом?

Джордж бросил злобный взгляд на Фреда.

— Вот видишь!

— Вот видишь! — повторил Эдди, бросив такой же взгляд.

— Я знал, что твой хлороформ не доведет нас до добра, — сказал Джордж.

Борода у Фреда обвисла, ему явно было стыдно за свою оплошность. Он едва слышно пробормотал что-то про метод.

— Я не верю ни единому вашему слову, — заявил я. — Вы плетете что-то о девушке и не можете даже назвать ее имени, и имени кинозвезды — тоже. В жизни не слыхивал такого бреда. Короче говоря, вы просто мелкие жулики, которые решили меня похитить, чтобы подзаработать. Теперь вам остается лишь дружными рядами отправиться в погреб — если он здесь имеется — и сидеть там, пока я не позвоню в полицию и не сделаю заявление.

Мои последние слова их просто убили. Когда имеешь дело с бородачом, трудно быть до конца уверенным, но я готов был поклясться, что они побледнели.

— Нет, не надо! — воскликнул Джордж.

— Ты этого не сделаешь!

— Еще как сделаю! — возразил я.

— А как же оладьи? — укоризненно покачал головой Джордж.

— Оладьи тут совершенно ни при чем, — бросил я раздраженно.

Это был слабый пункт моей защиты. Я сознавал, что грубо попираю святые законы гостеприимства, за что человек может лишиться всякого уважения сограждан. Поэтому мне пришлось пересмотреть свои планы насчет полиции. Сохранив внешнюю суровость, я про себя решил, что запру их в погребе, а потом просто удалюсь, и дело с концом.

Бандиты тем временем, не умея читать мысли, продолжали трястись от страха.

— Боже мой! — простонал Эдди.

— Черт возьми! — воскликнул Фред. Джордж тяжело вздохнул.

— Знаете, что будет, если он позвонит в полицию?

— Черт возьми!

— Боже мой!

— А я вам скажу, что будет. Все спишут на нас. Девица, что приходила, поклянется, что никогда нас не видела — понимаете? — и где мы тогда окажемся? За решеткой, по делу о похищении.

— Боже мой!

— Черт возьми!

Все трое задумались.

— Мне кажется, — снова начал Джордж, — один из нас должен броситься на него и отнять револьвер.

— Правильно, — поддержал Фред, — валяй, Эдди.

— Лучше ты, Джордж, — сказал Эдди.

— Нет, лучше Фред, — возразил Джордж. — Нет, давайте, сделаем все по-честному, чтобы потом никто не жаловался. Посчитаемся: инни — минни — майни — мо, ставь на ниггера клеймо… тидли — идли — э-э… как там дальше… в общем, ты, Фред.

— Валяй, Фред, — сказал Эдди.

— Давай, не тяни время, — кивнул Джордж. — Прыгни, как ты умеешь.

— Как пантера, — подсказал Эдди. Фред тяжело вздохнул.

— Ладно, сейчас, только…

В этот напряженный момент раздался голос:

— Что тут происходит?

В дверях стояла Эйприл Джун.

26

Впечатление оказалось не из слабых. Не будь я так набит оладьями, то, наверное, не устоял бы на ногах. Тем не менее решил твердо держаться своей линии.

— Стой, где стоишь! — скомандовал я. — Стой, а то стреляю!

Эйприл, казалось, была потрясена не меньше моего.

— Ты что же это творишь, болван! — выкрикнула она. — У тебя что, совсем мозгов нет? Сюда вот-вот явится толпа репортеров и фотографов, и кого я тогда буду спасать? — Она гневно повернулась к Джорджу и его дружкам. — Вы что, с ума посходили? Моя секретарша растолковала вам все до последней мелочи, а вы тут дурака валяете! Представляете, что будет, если вас застанут в таком виде? Мальчишка должен сидеть на стуле, привязанный, а вы — ему угрожать. Я должна стоять с револьвером, а не он!

— Э-э… мадам, — запинаясь, начал Джордж, — простите меня, но вы и есть та дама, про которую другая дама сказала, что она ту даму представляет? То есть, кинозвезда?

— Ну конечно, та самая, олух несчастный!

— Очень приятно познакомиться, мадам, — поклонился он.

— Мне наплевать, приятно вам или неприятно…

— Слушай, да это же Эйприл Джун! — воскликнул Эдди.

— Ясное дело, — радостно ухмыльнулся Фред.

— Да, я Эйприл Джун!

— Эй, слышь, Джордж, — продолжал Эдди, — помнишь ту историю, о которой мы пару дней назад толковали… ну, та, что ты сказал, прямо как нарочно для Эйприл Джун?

— Помнишь, Джордж? — подхватил Фред.

— Еще бы не помнить! — хмыкнул Джордж. — Э-э… мадам, может, у вас есть минутка, я бы рассказал один маленький сюжетец, мы с ребятами вместе его набросали. Понимаете, там есть один большой босс, и у него красотка-секретарша…

Эйприл Джун в бешенстве топнула ногой, которую я назвал бы изящной, если бы до сих пор не ощущал последствия ее контакта с некой частью тела.

— Я не собираюсь выслушивать истории! — взвизгнула она. — Я хочу знать, почему вы его не связали! Джордж виновато покачал бородой.

— У нас просто духу не хватило, мадам…

— Он ел оладьи, и вообще… — присоединился Эдди.

— Мы хотели после завтрака, — объяснил Фред.

— А потом, — продолжал Джордж, — мы начали разговаривать про сценарий…

Эйприл снова топнула.

— А теперь в результате вы все чуть не испортили. Быстрее вяжите его! Живо! Может, еще успеем…

— Но, мадам… у него заряженный револьвер!

— Вы что, с ума сошли? Какого черта вы его зарядили?

— Это все Фред, — мрачно кивнул Эдди на товарища. — Он такой дотошный…

— Все хочет делать по правилам, — пожал плечами Джордж.

— Я артист! — воскликнул Фред с вызывающим видом. — Свободный художник. Я так видел эту сцену, я ее чувствовал, — он ткнул себя в грудь, — вот здесь!

— Тут такое дело… — смущенно объяснил Джордж, — Фред, он как сыграл в массовке в «Прокаженных на Бродвее», совсем стал на себя не похож.

Эйприл Джун бросила на меня горящий взгляд, который действовал, в своем роде, не хуже ножа для бумаги.

— Давай сюда револьвер! — приказала она.

Я топтался на месте в нерешительности. Прежде чем совершать необратимые поступки, надо быть уверенным в фактах.

— Они говорят правду? — Я махнул револьвером в сторону бандитов. — Это на самом деле рекламный трюк?

— Ну конечно! Тебе же сто раз говорили! Мисс Баннистер уверяла, что подробно объяснила тебе все, и ты понял.

Черт побери, ну конечно!

Только теперь мне стало ясно, в чем дело. Вот что означали все эти загадочные намеки и многозначительные взгляды! Вот что имела в виду Энн, говоря о предстоящем трудном дне, и вот о чем собирался меня предупредить Джо Кули!

— Вчера все газеты получили материал о твоем похищении…

Не случайно Энн была так уверена, что о моих художествах со статуями и лягушками сегодня никто и не вспомнит.

— …а сегодня я должна отыскать тебя и спасти! Отдавай револьвер! Сейчас тебя привяжут к стулу. Живо! Я уже слышу машину.

И все-таки, несмотря ни на что, я еще колебался. Что бы ни говорила Эйприл Джун, верить ей было нельзя. А если ее слова — всего лишь хитрая уловка? Эта женщина опасна даже для того, кто свободно владеет своими конечностями и имеет возможность увертываться, и попадаться ей связанным значит просто напрашиваться на неприятности. Мне совсем ни к чему становиться жертвой новых преступлений против личности.

Погрузившись в размышления, я несколько ослабил бдительность и опустил револьвер. В тот же миг троица бородачей бросилась на меня, и вскоре я уже сидел на стуле, обмотанный веревками. Снаружи уже слышались шаги. Эйприл Джун поспешно схватила револьвер, а бандиты подняли руки и старательно изобразили на лицах смятение.

— Один шаг, и я стреляю, мерзавцы!

С этими словами она бросила выжидательный взгляд на дверь. Однако толпа репортеров и фотографов почему-то не спешила ввалиться в комнату, а вошла только Энн Баннистер.

Финальная сцена получилась несколько смазанной. По лицу Эйприл Джун было видно, что у нее возникла аналогичная мысль. Представьте себе сцену в комической опере, когда после реплики: «Вот и королевская свита!» из-за кулис выбегает один лишь мальчишка-барабанщик.

Эйприл бешено выкатила глаза.

— Где репортеры?

— Репортеров не будет, — сухо сказала Энн.

— А фотографы?

— Фотографов — тоже.

— Как это, не будет?! — Сказать, что у Эйприл показалась пена изо рта, было бы преувеличением, но не большим. — Что вы хотите этим сказать? Боже мой! — воскликнула она в смятении чувств, каковых я насчитал не менее шести. — Мне что, вообще ни на кого нельзя рассчитывать?

Бородачи переглянулись.

— Репортеров не будет, мадам? — переспросил Джордж, скривив губы.

— И фотографов? — подняли брови Фред с Эдди.

— Нет, — отрезала Энн, — ни одного. Сейчас объясню, почему если вы мне дадите сказать. Нет никакого смысла продолжать. Дохлый номер. Все кончено.

— Кончено?

— Кончено, — кивнула она. — Спасение Джо Кули больше никого не интересует. Имя бедняжки втоптано в грязь, и егр карьера в кино завершена.

— Что?!

— Именно так. У вас на столе — воскресная газета, разве там ничего нет? Должно быть на первой странице.

— Мы читали только раздел о новых фильмах и комиксы, — виновато потупился Джордж.

— Ну так посмотрите… Эх ты, ослиная башка, — Энн с жалостью взглянула на меня, — и дернуло же тебя шутить шутки с репортершей! Я всегда говорила, что твое чувство юмора до добра не доведет. Откуда ей знать, что ты все это не всерьез? Думаешь, твои поклонники поверят теперь твоим оправданиям? И не надейся… В «Лос-Анджелес Кроникл», — объяснила она, повернувшись к Эйприл Джун, — на первой странице фотография Джо Кули, где он курит сигарету с коктейлем в руках, а в интервью сам говорит, что ему двадцать семь лет, и он предпочитает трубку.

Эйприл цапнула газету со стола и принялась читать. Джордж посмотрел на Эдди. Эдди посмотрел на Фреда.

— Сдается мне, парни, — сказал Джордж, — дело тухлое.

— Яснее некуда, — согласился Фред.

— Угу, — отозвался Эдди.

— Ловить нам тут больше нечего, если поспешим, то, может, успеем в церковь.

— Ага, — кивнул Фред.

— Угу, — буркнул Эдди.

Осуждающе покачав бородами, они сорвали их и бросили в ящик комода, потом извлекли из того же ящика каждый по молитвеннику и удалились, как мне показалось, в подчеркнуто официальной манере.

Энн повернулась ко мне, лицо ее светилось ангельским сочувствием.

— Бедняга Джозеф, — вздохнула она, — ради шутки готов пожертвовать чем угодно. Смешно, конечно, вышло, но, боюсь, смеяться никто не будет. Американские Матери тебе этого никогда не простят. Когда я уходила, перед домом Бринкмайеров бушевали шестьсот женщин из Мичигана, требовали тебя выдать и уже готовили смолу и перья, а еще хотели, чтобы им оплатили проезд из Детройта и обратно. Так что, боюсь…

В этот момент в комнате раздался легкий свистящий звук, похожий на завывание вьюги в щелях дома с привидениями. Это Эйприл Джун набирала в грудь воздуха.

— С начала до конца интервью — ни единого слова обо мне, — произнесла она странным тихим голосом, как-то по-особенному четко выговаривая слова. Так первый еле слышный шепот ветра предвещает ураган и смерч. — Ни — единого — слова! Ни слова, ни словечка, ни буковки, будь я проклята! Мое интервью… — ее голос постепенно набирал силу. — Мое собственное интервью! Эксклюзивное персональное интервью, и этот мелкий пакостник, это ничтожество влезает сюда и пускает все под откос! Ну погоди, сейчас я доберусь до тебя!

Она странно задрожала всем телом и стала крадучись приближаться к моему стулу, судорожно сжимая и разжимая кулаки. Губы ее хищно раздвинулись, обнажая оскаленные зубы, глаза яростно пылали. Было похоже, что Реджинальду сейчас придет конец.

Энн рванулась вперед и встала между нами.

— Что вы хотите сделать?

— Много чего, — прошипела Эприл.

— Вы не тронете мальчика!

Из-за спины Энн я ничего не видел, но услышал тот же свистящий звук, но на сей раз еще более зловещий. Казалось, Эйприл сейчас произнесет сакраментальное «Ха!», но она лишь спросила:

— Нет?

— Нет! — твердо ответила Энн.

Наступила тишина. Очень давно, в старые мирные времена мне довелось увидеть картинку, где героиня, которую пленили язычники, лежит связанная на алтаре, а герой заслоняет ее грудью от жреца с поднятым ножом. Только теперь я понял, что чувствовала в той ситуации героиня.

— Пусти меня! — потребовала Эйприл.

— Ни за что!

Эйприл снова высвистела пару тактов, набирая воздух.

— Вы уволены, — сказала она.

— Очень хорошо, — ответила Энн.

— Кроме того, я позабочусь, чтобы вас больше никто не принял на работу!

— Как вам будет угодно.

Эйприл Джун резко развернулась и зашагала прочь. На пороге она задержалась, обвела нас с Энн свирепым взглядом и вышла.

До чего же неприятная женщина! И что я только в ней нашел?

Энн быстро расправилась с веревками. Почувствовав себя свободным, я встал, открыл было рот… и снова его закрыл. В мои первоначальные намерения входило поблагодарить ее со всем доступным мне красноречием за то, что она уже во второй раз спасает меня от злобных сил тьмы, но один взгляд на нее заставил меня остановиться.

Лицо Энн не было залито потоками слез — она не принадлежала к числу тех, кто любит поплакать, — но выглядело настолько убитым, что сердце мое сжалось. Каким, должно быть, ударом явилась для нее потеря работы, которой она так упорно добивалась и на которую так рассчитывала! Одним словом, потрясение не из слабых.

Опрокинуть все свои планы и мечты всего лишь ради того, чтобы уберечь меня от ярости Эйприл Джун! Мое восхищение смелостью и благородством девушки так бурно вскипело поверх оладий, что я едва не задохнулся и, слегка запинаясь, проговорил:

— Извини… мне так неудобно…

— Ничего страшного.

— Ну, как же…

— Все в порядке, Джозеф.

— Я даже не знаю, что сказать.

— Не переживай, малыш. Не думаешь же ты, что я могла бы отойти и позволить ей…

— Но ты потеряла работу!

— Ничего, устроюсь на другую.

— Она сказала…

— Ну, пускай не пресс-секретарем… туту нее, боюсь, достаточно влияния, чтобы мне навредить, да и места такие попадаются нечасто… ничего, может, подвернется что-нибудь другое.

В моем мозгу вспыхнула идея, позволившая мне указать на светлую сторону, если, конечно, ее можно назвать светлой.

— Так ведь тебе вообще не нужна работа! Ты же выходишь замуж, — воскликнул я, слегка поморщившись. Мысль о скором замужестве Энн была мне чертовски неприятна — не побоюсь сказать, она пронзала, как стрела, мое сердце. Энн посмотрела на меня с удивлением.

— А ты откуда знаешь?

— Э-э… мне Эгги сказал, — быстро нашелся я.

— Ах, да. Он же вчера давал тебе урок риторики. Ну и как успехи?

— Отлично.

— Не сомневаюсь, раз ты уже зовешь его Эгги.

— Он человек состоятельный.

— Наверное, — пожала она плечами, — только мне теперь все равно. Мы расстались.

— Что?

— Помолвка разорвана. Вчера вечером. Так что работу, хочешь не хочешь, придется искать. Скорее всего, устроюсь медсестрой к стоматологу. Девушка, которая помогала мистеру Буруошу, говорила, что собирается уходить, вот я и займу ее место.

Я потерял дар речи. Подлое предательство Эгги, посмевшего дать отставку такому благородному существу, в сочетании с мыслью о том, что Энн, моя несравненная Энн, будет вынуждена растрачивать свои блестящие способности, содействуя Б.К. Буруошу в его зубодерном промысле, совершенно вывели из строя мои голосовые связки.

Энн махнула рукой.

— Не будем напрасно тратить время, лучше давай подумаем, что тебе теперь делать.

— Мне?

— Ну конечно, дружок. Тебя надо куда-то пристроить. Не к Бринкмайерам же возвращаться.

Я понимал, что Энн права. Размышляя о ее бедах, я совсем упустил из виду, что мои собственные перспективы представлялись не менее мрачными. Да и последние злоключения немало способствовали тому, чтобы отвлечь мои мысли. Когда сидишь привязанный к стулу и смотришь, как разъяренная женщина, засучив рукава, готовится отвесить тебе хороший удар в челюсть, думаешь лишь о том, что происходит в данный момент. Теперь же я вновь обрел возможность заглянуть в будущее.

— Боже мой! — воскликнул я.

— Вот именно, — кивнула Энн. — Ну, и что ты думаешь?

— У меня возникла мысль уехать в Англию.

— В Англию?

— Да, если только удастся собрать необходимую сумму.

— Но почему именно в Англию? Придумать ответ с ходу оказалось нелегко

— Да так… просто подумал, — промямлил я.

— Нашел, что придумать! Не валяй дурака, Джозеф. Не говоря уже о том, что тебя в Англии никто не ждет… как ты туда доберешься? У тебя даже паспорта нет. Кто станет продавать билет ребенку? Тебя просто-напросто задержат до выяснения, а потом отправят обратно к мисс Бринкмайер.

О деталях такого рода я не подумал. Мой план будущей жизни в Бидлфорде был разработан, так сказать, лишь в общих чертах.

— Нет уж, — покачала головой Энн, — тебе остается только одно: вернуться домой к матери, в Чилликот, штат Огайо. Знаешь что? Я не могу отвезти тебя туда сама, потому что машина у меня взята напрокат, но сейчас съезжу и найму кого-нибудь. Твоя мать заплатит за проезд там, на месте, я договорюсь. Ну все, я побежала, пока!

— Пока.

— Подожди меня, — обернулась она. — Не вешай носа, Джозеф, все образуется!

Машина Энн отъехала. Я мрачно дожевал оставшуюся на столе оладью, а потом, не в силах сидеть в четырех стенах, вышел из дома и побрел по переулку, рассеянно подбрасывая ногой камешки.

Энн велела мне не вешать носа, но последовать ее совету было чертовски трудно. Образуется? Будь я проклят, если оно когда-нибудь образуется! Чем дольше я размышлял, тем поганее становилось на душе.

Даже если оставить в стороне Энн и ее затруднения, о сложившейся ситуации можно сказать мало хорошего. Безнадежная любовь гложет мое сердце и, вне всякого сомнения, так и будет дальше глодать. Все остальное еще хуже.

Будущее у меня черно — чернее некуда. Не так-то просто примириться с жизнью ребенка-кинозвезды, когда все твои вкусы и привычки принадлежат третьему графу Хавершоту, но это в сто раз лучше, чем оказаться бывшим ребенком-кинозвездой.

Высокий титул Кумира Американских Матерей все же хоть немного, а грел душу. Теперь я лишился и такого слабого утешения. Поведение мичиганских образчиков сей породы недвусмысленно показало, что единственное чувство, питаемое ко мне Американскими Матерями — это сильное желание проломить мне голову кирпичом.

Пожалуй, ничего теперь не оставалось, как и в самом деле осесть в Чилликоте, штат Огайо, с родительницей Джо Кули и окончить там свои дни в затворничестве и полной безвестности. Нельзя сказать, что такая перспектива, даже принимая во внимание рекламу жареных цыплят по-южному, особо меня радовала. Сами понимаете, не так-то просто наладить отношения с незнакомой женщиной. Общие вкусы и темы для беседы обычно выявляются далеко не сразу.

Неудивительно, что, пребывая в водовороте мыслей, я свернул из переулка на проспект в несколько отрешенном состоянии, из которого меня вывел лишь шум мотора. Сзади приближался мопед, причем страшно быстро. Обернувшись, я увидел эту дьявольскую штуковину прямо перед собой.

Мне едва хватило времени заметить, что седок был облачен в неброский серый костюм, а его серо-зеленые носки необычайно удачно сочетаются с модными замшевыми туфлями, как раздался крик, пронзительный гудок, я ощутил сильный удар по голове и потерял сознание.

27

Я лежал на обочине с закрытыми глазами, внутри черепа что-то тяжко ворочалось. В ушах раздался голос:

— Эй! — произнес он.

Первой моей мыслью было, что я в раю, и один из ангелов пытается таким образом познакомиться, однако то, что ворочалось в голове, слишком занимало меня, чтобы смотреть и выяснять, так ли это. Поэтому я продолжал просто лежать.

— Эй! — повторил голос. — Вы что, померли?

Еще минуту назад я, не задумываясь, ответил бы утвердительно, но теперь в голове начало понемногу проясняться, и туда просочились кое-какие сомнения. Я подумал еще чуть-чуть и уверенно сказал:

— Нет.

Чтобы подкрепить свое утверждение убедительными доказательствами, я открыл глаза и увидел такое, что тут же пришел в себя окончательно.

Передо мной стоял малыш Джо Кули собственной персоной. Ошибиться было невозможно. Короткие штанишки, золотистые кудри — все как полагается. Взглянув на свои ноги, простиравшиеся до самого горизонта, я обнаружил, что они отличаются похвальной мускулистостью, облачены в серые брюки и заканчиваются серо-зелеными носками, которые, в свою очередь, плавно переходят в модные замшевые туфли.

Полагаю, что многие на моем месте пришли бы в замешательство. Возможно, день-другой назад пришел бы в замешательство и я сам. Однако с тех пор наполненная событиями жизнь успела в значительной степени обострить мои умственные способности, и я мгновенно догадался, что случилось.

Все вернулось на прежнее место.

Понять основную механику событий было нетрудно. Главную роль сыграло столкновение. Получив удар по голове, я свалился в нокауте, и малыш Кули свалился в нокауте в тот же самый момент. И пока мы оба лежали в нокауте, произошел обратный переход. У меня не сохранилось никаких воспоминаний, но нет никаких сомнений, что мы встретились там, в четвертом измерении, обсудили наши дела и решили воспользоваться удобным случаем, чтобы вернуть то, что, насколько я знаю, хоть и не поручусь за точность, называется status quo.

— Ура! — воскликнул я.

Без сомнения, после того, что произошло между мной и этим сопляком во время нашей последней встречи, я имел полное право держаться несколько отчужденно. Если вы помните, прощание наше было далеко не дружеским — он насмешливо пожал плечами и ушел, оставив меня одного с кровожадным Томми Мерфи, — однако теперь мое настроение было слишком радужным, чтобы дуться. Я так и сиял, глядя на своего обидчика.

— Привет-привет! — обратился я к нему. — Ты заметил что-нибудь?

— Что именно? — нахмурился он.

— Ну… в смысле, старое status quo. Заметил, что мы снова поменялись?

— Ах, да… Само собой. Интересно, как это получилось?

У меня не было времени обдумать все в деталях, но я постарался, как мог, изложить основную мысль. Джо Кули понимающе кивнул.

— Ясно. Старая песня… Я тут ни при чем, — спохватился он, — я сигналил!

— Все в порядке, — заверил я.

— Вы-то что бродите посреди дороги?

— Да так, просто задумался.

— А вообще как здесь оказались?

— Меня привезли Джордж, Эдди и Фред.

— Кто это?

— Вполне приличные ребята. Похитители. Лицо Джо Кули прояснилось.

— Значит, затея с похищением прошла удачно?

— Без сучка без задоринки.

— Стало быть, вот где их берлога. Тот домишко в конце переулка?

— Он самый.

— И как все было?

— Ну… сначала мы позавтракали…

— Завтрак! — перебил он. — То-то я сразу почувствовал, что в моем теле что-то изменилось! Оно стало как будто полнее, нет той пустоты. Завтрак? А что было на завтрак?

— Сосиски, а потом оладьи. Глаза у него загорелись.

— Там что-нибудь осталось?

— Неужели ты еще хочешь? — удивился я.

— Еще как!

— На кухне, наверное, еще есть, — пожал я плечами. — Ты сможешь сам приготовить?

— Не уверен, но попробую. Может, найду еще бекон, или яйца, или хоть хлеба кусок. С этим моим контрактом и его статьей «Б», прежде чем возвращаться к мамаше Бринкмайер, надо как следует подзаправиться.

Я почувствовал, что настал момент сообщить ему неприятные новости.

— На твоем месте я бы к Бринкмайерам не возвращался.

— Не говори глупости, у меня контракт еще на три года.

— Теперь уже нет.

— Как это?

— Ты читал воскресные газеты?

— Нет, а что?

— Тогда должен тебе признаться, что я непреднамеренно, если ты знаешь это слово, э-э… несколько подвел тебя.

Не вдаваясь в особые подробности, я кратко изложил положение дел.

Как оказалось, волноваться не стоило. Мне ни разу не приходилось наблюдать столь довольное выражение на лице ребенка. Полагая, что известие о полном крушении его профессиональной карьеры разобьет сердце Джо Кули, я попал мимо цели. Промахнулся метра на два.

— Ну, сэр, — сказал он, глядя на меня с восхищением и благодарностью, — удружили вы мне, нет слов, как удружили. Сиди вы всю день и ночь над книжками, и то не смогли бы придумать лучше, нет, сэр!

Я оторопел.

— Так тебе это нравится?

— Еще бы не нравилось! Теперь у меня развязаны руки, и я могу хоть сейчас вернуться к себе в Чилликот. — Он вдруг сник. — Или не могу?

— А почему бы и нет?

— А как я доберусь?

Я беспечно махнул рукой, получив громадное удовлетворение от возможности вновь располагать собственной конечностью.

— Все уже улажено.

— Правда?

— Да. Скоро за тобой приедет машина.

— Вот здорово! А кто это устроил?

— Энн Баннистер.

— Я так и думал. Ну и девушка!

— Ода!

— У этой девушки есть голова на плечах.

— И какая голова!

— Просто обожаю ее.

— Я тоже.

На лице Джо Кули отразилось удивление.

— Вы тоже?

— Конечно!

— А как же та, вторая?

— Ты о ком?

— Вы говорили, что любите Эйприл Джун.

Меня передернуло от отвращения.

— Будь так добр, — попросил я, — не упоминай при мне этого имени. Ты был абсолютно прав, малыш Кули, и проявил необыкновенную проницательность в оценке характеров, когда назвал ее гадиной.

— Точно, гадина и есть.

— Ядовитая гадина.

— Жуткая гадина.

— Мерзкая гадина.

— Да, сэр!

— Да, сэр!

Достигнув, таким образом, полного единодушия с Джо Кули по этому вопросу, я решил сменить тему.

— Странно, — удивился я, — что ты не видел воскресную газету. Ты их вообще читаешь?

По его лицу пробежала тень. Он, казалось, слегка смутился.

— Да, конечно, только… сегодня меня вроде как отвлекли.

— Кто отвлек?

— Да тот фараон.

— Что?

Его смущение возросло.

— Послушайте, — сказал он, — тут так вышло… Я хотел рассказать вам сразу, но разговор зашел о другом. В общем, только я купил газету и открыл ее — возле дома, там, в Саду Гесперид, как подъехал фараон на мопеде и спросил, не я ли лорд Хавершот.

— И ты ему ответил…

— Да, сэр. И тут он берет меня и арестовывает за нападение на мамашу Бринкмайер. Дело очевидное, говорит, потому что, оказывается, я, когда гонялся за ней вокруг бассейна, уронил ваш футляр с визитками.

— Боже милостивый!

— Вот-вот, — кивнул Джо Кули. — Но это еще не все. Самое главное впереди. Помните ваш любимый удар с размахом восемь дюймов, с разворотом?

Я пошатнулся.

— Ты не…

— Да, сэр, — удрученно вздохнул он. — Прямо в челюсть. Он свалился, а я взял его мопед и смылся. Решил рвануть в Мексику. Знаете, что? Если этот мопед в порядке, то я бы на вашем месте туда и отправился. Да, сэр… Ну ладно, я, пожалуй, пойду поджарю себе парочку сосисок, а то оладьи уже как-то не чувствуются.

Малыш Кули исчез в переулке, а я кинулся к мопеду и осмотрел его. Если мое тело, за поступки которого я теперь несу полную ответственность, докатилось до нападений на полицейских, то мексиканская граница — ив самом деле наилучший вариант.

Однако состояние мопеда никак нельзя было признать наилучшим. Вернее сказать, он представлял собой полную развалину. Сделав заключение по результатам вскрытия, я отбросил останки в сторону. Для моего спасения машина никак не могла пригодиться.

Мне оставалось лишь дожидаться машины, нанятой Энн Баннистер, и добираться вместе с мальчиком до Чилликота. По крайней мере, это уже штат Огайо. Я направился к дому, чтобы обсудить свои планы, и нашел Джо Кули на кухне. Он вовсю возился с огромной сковородой, и путешествию в моей компании оказался только рад.

— За границей штата вас уже никто ловить не станет, — сказал он.

— Ты уверен?

— Железно. Им пришлось бы вас… как это… экскрадировать.

Снаружи раздался автомобильный гудок.

— Ага, — прислушался Джо Кули. — К нам гости. Если это за мной, скажи, что я еще не готов.

Меня посетила ужасная мысль.

— А если за мной?

— Фараоны? Не может быть.

— Может.

— Тогда врежь им как следует. Прямо в морду.

Надо признаться, дверь я открывал с тревогой, поскольку не располагал наивной верой ребенка в удар по морде как универсальное средство от неприятностей. Однако, к немалому облегчению, машина оказалась не полицейской, а крошечной двухместной развалюхой, которые можно часто встретить в Голливуде.

Лицо водителя показалось мне странно знакомым.

— Боже мой! — невольно воскликнул я. Это был не кто иной, как мой кузен Эгги.

28

Ожидая меньше всего на свете встретить здесь спиртовой насос в человеческом облике, я стоял и смотрел на него, раскрыв рот. Он не сразу выбрался наружу из своей лилипутской машинки, поскольку принадлежал к числу представителей человеческой породы, скроенных, скорее, по образцу гусеницы или шланга. В конце концов все-таки освободился и двинулся к дому с жизнерадостным «Эгей!», «Эхой!», по крайней мере, так я понял его бульканье, однако, не успев произнести что-либо еще, заметил в дверях меня и словно проглотил язык. Отшатнувшись, как от раскаленной печи, он некоторое время стоял, хлопая глазами. В горле его что-то едва слышно клокотало.

Затем на его лице появилась болезненная улыбка.

— Привет, — выдавил он наконец.

— Привет.

— Доброе утро, Джордж.

— Джордж? — удивился я.

— То есть, я хотел сказать, доброе утро, Эдди.

— Эдди?

— В смысле, доброе утро, Фред.

Всему этому могло быть лишь одно правдоподобное объяснение, хотя даже в самые лучшие времена мне не приходилось наблюдать своего старого приятеля в таком состоянии.

— Ты что-то совсем вдрызг, — заметил я.

— Ничего подобного, — обиженно возразил Эгги.

— Иначе и быть не может. Если ты даже не видишь, что я Реджи… Что это за ерунда насчет Джорджа, Эдди и Фреда?

Он снова поморгал.

— Ты что, и в самом деле Реджи?

— Ну конечно.

Некоторое время он стоял, потирая лоб, потом сказал удрученным тоном:

— Тебе не следовало так поступать, Реджи, я ведь тебя уже предупреждал.

— Как поступать? — не понял я.

— А вот так: появляться внезапно в таких местах, где тебя никто не думал встретить, и пугать людей, которые ожидают увидеть перед собой кого-то совсем другого. Я испытал очень неприятное потрясение, когда увидел тебя, а не Джорджа, Фреда или Эдди. Само собой, мне пришло в голову, что ты и есть Джордж, Фред и Эдди, и меня просто снова подвело зрение. Ты должен осторожнее обращаться с людьми, Реджи. Попробуй-ка поставить себя на мое место и подумай, что бы ты чувствовал.

— Ты знаешь Джорджа, Фреда и Эдди? — изумленно спросил я.

— Как же мне их не знать? Замечательные ребята.

— А ты знаешь, что они бандиты?

— Мне все равно, чем они занимаются в свободное время. Мы познакомились в Храме Нового Рассвета, они там церковные старосты и пользуются большим уважением прихожан. Вчера Эдди подарил мне свой сборник гимнов, мы выпили после службы лимонаду и договорились, что я загляну сегодня утром на обед и партию в гольф. Отличные парни, настоящие друзья. Ты был в Храме Нового Рассвета, Реджи?

— Только слышал о нем.

— Ты просто обязан к нам присоединиться. Просто чудесное местечко. Мне его показала девушка по имени Мейбл Прескотт. Что-то среднее между молитвенным собранием и оздоровительным институтом. Я только вчера туда записался.

— Самое время.

— Вот именно! Я по уши завяз в болоте…

— Ты сидишь в этом болоте уже много лет.

— Да, но два дня назад ситуация достигла критической точки, если ты понимаешь, о чем я говорю. Дело зашло слишком далеко. Сначала все шло как обычно, я ни о чем таком не думал, заправлялся то тут, то там, и вдруг как взрыв. Я стал буквально распадаться на части.

— Вот как?

— Именно так, клянусь! В точности так, как говорила Мейбл: проехал без остановок прямо до конечной станции. Сначала начались штуки со зрением. Очень странные симптомы. Я стал видеть астральные тела, да-да! Тебя они когда-нибудь посещали, Реджи? Крайне неприятное зрелище, можешь мне поверить. Они выглядывают из-за спинки кресла и…

— Как? Зачем?

— Понятия не имею. Да мало ли что придет в голову астральному телу!

— Интересные у них шутки.

— Называй как хочешь, но они это делают, во всяком случае, то, которое явилось ко мне, — астральное тело ребенка-кинозвезды по имени Джо Кули. Я как раз сидел у тебя дома в Саду Гесперид, и он высунул голову из-за кресла! То есть, не он, а как бы его дух или призрак.

— Ясно.

— Вот-вот, я видел его так же ясно, как тебя. Так и подпрыгнул. Но и этот случай вряд л и подействовал, я счел бы его просто минутной слабостью, если бы не то, что случилось на следующий день. Я знаю, Реджи, тебе трудно будет поверить, но все равно расскажу. На следующее утро мне нужно было давать урок риторики тому самому актеру, Джо Кули. Сначала я немного растерялся, когда встретил во плоти того, чей дух видел накануне, но потом все-таки начал урок. Я сказал ему: «У тебя проблемы со звуками, сынок, твои звуки никуда не годятся. Повторяй за мной: «Здравствуй, рыжая корова, отчего глядишь сурово?» И знаешь, что он ответил?

— Что?

— Могу поклясться, что он ответил следующее… Только представь себе! Он сказал: «Хочу сообщить, что я твой кузен Реджи Хавершот».

— Не может быть!

— Клянусь! «Кстати, — говорит, — хочу сообщить, что я твой кузен Реджи Хавершот!»

— Ну и ну!

— Так в точности и сказал, можешь мне поверить. Тут уж мне все стало ясно: уши отправились вслед за глазами! Я умею проигрывать… Отправился прямой дорогой в этот Храм Нового Рассвета и написал заявление по всей форме… Вот там я и познакомился с Джорджем, Фредом и Эдди. Кстати, где они?

— Ушли. Говорили, вроде бы, в церковь.

— Ага, значит, в Храм. Утренняя служба у нас в одиннадцать, пожалуй, и мне стоит сходить. Скажи только, Реджи, каким чертом тебя занесло… Эй! — Он замолк и глубоко втянул воздух. — Тебе не кажется, что пахнет горелым?

Я принюхался.

— Да, похоже на… Что такое? — воскликнул я, потому что Эгги вдруг подскочил на месте и стал медленно отступать назад, вытаращив глаза и нервно облизывая губы.

— Ничего, — ответил он, немного приходя в себя. — Ничего, просто небольшой рецидив. Легкий приступ того же самого. Наверное, оно не сразу проходит. Помнишь, я говорил про астральное тело Джо Кули? Так вот, оно самое опять. Там, прямо за твоей спиной. Не обращай внимания, не потакай ему. Притворись, будто не видишь.

Я обернулся. Малыш Джо Кули стоял в дверях с дымящейся сковородой в руках. Меня обдало жутким смрадом сгоревших сосисок.

— Послушайте… — начал он.

— Опять голос, — пробормотал Эгги с искаженным лицом. — Оно говорит.

— Я их вроде как-то не так поджарил, — продолжал Джо Кули. — Они все почему-то скрутились и стали черные… А кто это?

Я незаметно подмигнул ему.

— Ты что, забыл своего учителя риторики?

— Э-э…

— Ну, вчера утром… Урок риторики. Он приходил давать тебе урок.

— Ах, да! Ну конечно! Мой учитель риторики. Помню, как же не помнить. Как поживаете, учитель риторики? Как делишки?

Эгги осторожно приблизился.

— Ты настоящий? — спросил он.

— Да вроде бы, — пожал плечами Джо Кули.

— Можно, я тебя потрогаю?

— Валяйте.

Эгги ткнул мальчишку пальцем в грудь и испустил вздох облегчения.

— Слава богу! Не то что бы я тебе не верил, просто… Просто все так запуталось, — сказал он с легким раздражением. — То ты настоящий, то нет… не поймешь. И я все-таки не понимаю, что ты здесь делаешь.

— Пытаюсь поджарить сосиски, но все никак не получается. Вы, случайно, не умеете?

— Спрашиваешь! В школе меня считали настоящим мастером. Я умел поджарить сосиску на кончике карандаша. Хочешь, помогу?

— Если вам не трудно.

— Нисколько.

Эгги устремился в дверь, но я успел ухватить его за полу пиджака. За разговорами у меня совсем вылетело из головы, что передо мной тот самый человек, который бессердечно бросил Энн, по-хамски разорвав помолвку.

— Погоди! Ты не уйдешь, Эгремонт Маннеринг, пока не дашь мне полного объяснения!

— Чего?

— Твоего низкого поступка!

— О чем ты? — удивился он. — Я ничего низкого не делал.

— Ха! — презрительно бросил я. — Твоя помолвка разорвана, не так ли? Ты трусливо улизнул от Энн Баннистер, не пожелав на ней жениться! Завоевать женское сердце, а потом объявить все первоапрельской шуткой — это, по-твоему, не низость? Есть люди, которые думают иначе. Ты как считаешь, юный Кули?

— По-моему, низость и есть.

— Любой ребенок с благородной душой ответит так же, — подвел я итог.

Эгги совсем растерялся.

— Но, черт побери! При чем тут я?

— Ха! Погляди-ка на него, Кули.

— Я хочу сказать, — продолжал Эгги, — что вовсе не я разорвал помолвку, а сама Энн.

Я опешил.

— Что?

— Именно так и было, клянусь!

— Она сама разорвала помолвку?

— Конечно! Вчера вечером. Я зашел к ней рассказать про Храм, и она дала мне отставку. Очень вежливо и по-дружески, но совершенно недвусмысленно. Кстати, хочешь знать, почему? Вспомни, что я говорил, когда мы с тобой встретились тогда на вечеринке. Ты уговаривал меня бросить пить, а я сказал, что тогда потеряю Энн, потому что она хочет меня исправить, а иначе вообще бы со мной не связалась. Ты понимаешь, Кули, о чем я? Это женская психология.

— Ясное дело.

— Если девушка обручается в надежде исправить своего жениха, а он вдруг исправляется сам, она оказывается в глупом положении.

— Ну да, само собой, — кивнул Джо Кули, — так и случилось в «Пьяных любовниках».

— Иначе и быть не может! — кипятился Эгги. — Ладно, Кули, пошли. Да здравствуют сосиски!

Я снова удержал его за пиджак.

— Нет, стой, не уходи! Ты не понял самого главного.

— Главного?

— Вот именно. Остроты возникшей ситуации. Когда Энн порвала с тобой вчера, она крепко стояла на ногах, у нее была перспектива хорошей работы, а теперь она на мели. Работа выскользнула из пальцев. У девушки нет ни гроша за душой, и ее кто-то должен поддержать, иначе от очереди на биржу труда ее спасет лишь работа на побегушках у зубодера.

— Да что ты говоришь!

— Да-да, так и есть. Ей придется ходить в белом халате и говорить: «Мистер Буруош готов вас принять».

— Ей это вряд ли понравится.

— Совсем не понравится, — подтвердил я.

— Она будет чувствовать себя как птица в позолоченной клетке.

— Совершенно верно — как птица в позолоченной клетке. Остается лишь одно: ты должен пойти к Энн и попроситься назад.

— Но я не могу! — запротестовал Эгги.

— Можешь!

— Не могу, — упорствовал он. — Есть препятствие чисто технического характера, старина. Сразу после того, как она меня бросила, я пошел к Мейбл Прескотт и сделал предложение ей.

— Что?

— Да. А Мейбл не такая девушка, с которой можно обручиться, а на следующий день заявить, что передумал. Мейбл, она… в общем, я бы сказал, она несколько вспыльчива. Лучшая в своем роде, разумеется, и я горячо люблю ее, но вспыльчива, тут уж ничего не поделаешь.

— Черт побери!

— Пойди я сейчас к ней и объяви, что в программе произошли изменения, то мне самое меньшее свернут шею и попляшут на моих бренных останках… Послушай, — вдруг оживился он, — на самом деле Энн вовсе не о чем беспокоиться! Почему бы ей просто-напросто не остаться нянькой при этом любителе сосисок?

— Ее вчера выгнали, — объяснил я.

— Черт, не везет так не везет. Я всегда об этом говорил: какой смысл искать работу, если потом все равно ее теряешь?

Джо Кули, который до сих пор стоял молча, задумчиво почесывая подбородок ручкой сковородки, заговорил:

— У меня есть предложение, джентльмены. Может, я и не прав, но, в конце концов, мы все тут в одной лодке. — Он повернулся ко мне. — Почему бы вам самому не жениться на Энн?

Я вздрогнул.

— Мне?

— Ага. Вы же говорили, что любите ее.

— Правда? — просиял Эгги. — Вот и славно.

— Здорово, — согласился Джо, — лучше не придумаешь. Только тут они заметили мой печальный смех.

— В чем дело? — спросил Эгги.

— Энн на меня и не взглянет.

— Почему это вдруг?

— Очень даже взглянет. — Джо подмигнул Эгги. — Он же у нас из графьев.

— Я знаю, что он граф, причем из тех графов, которыми Англия может по праву гордиться.

— Любая девица только и мечтает выйти за графа, — сказал Джо.

— Ничто не привлекает женщин больше, чем возможность присутствовать при королевском дворе, — поддержал Эгги.

Они с мальчишкой, похоже, достигли полного согласия, но я решительно покачал головой.

— Она на меня и не взглянет, — с горечью повторил я. — Я — последний из мужчин, кто мог бы ей понравиться.

Джо Кули повернулся к Эгги и сказал шепотом, который, наверное, был слышен за километр:

— Он переживает из-за своего лица.

— Вот как? — поднял брови Эгги. — Ах, ну да, конечно. М-м… — Он смущенно кашлянул. — Знаешь, Реджи, я бы на твоем месте не стал так волноваться из-за лица. В определенных ракурсах… и при определенном освещении… я хочу сказать, в нем чувствуется какая-то… э-э… честность, суровая прямота…

— Да и вообще, — вставил Джо, — лицо не имеет никакого значения.

— Вот именно.

— Внешность никого не интересует. Франкенштейн вон, и тот женился.

— Разве? — удивился Эгги. — Первый раз слышу. Я с ним не знаком. Наверное, он учился в Харроу.

— Главное — это сила и страсть, — авторитетно заявил Джо. — Ведите себя поувереннее. Возьмите ее за руку, смотрите прямо в глаза и дышите поглубже, вот и все.

— Правильно.

— И еще надо рычать, — добавил Джо.

— Только не просто рычать, — поправил Эгги. — Не так, как пекинес, у которого отбирают печенье, а со словами.

— Ну да. Например, так: «Послушай, дор-рогая!» — изобразил Джо. — Если он так скажет, она сразу сдастся.

— В общем, вперед, Реджи, не тушуйся! — подытожил Эгги. — Осталось только найти ее. Кто-нибудь знает, где она сейчас может быть?

— Она вот-вот приедет сюда, — ответил я.

— Тогда все в порядке, — расцвел Эгги. — Ты пока поброди тут и отрепетируй как следует рычание, а мы с нашим ангелочком поколдуем на кухне. Думаю, его астральное тело останется довольно моими сосисками. Ну что, идем?

— Охотно, приятель. Пошли.

Они скрылись в доме, а я снова двинулся по переулку, вышел на дорогу и стал ждать. Вскоре появилась машина. За рулем сидела Энн Баннистер.

Я шагнул вперед, и она затормозила, испуганно вскрикнув.

29

— Реджи! — воскликнула Энн.

Ее удивление было мне понятно. Вероятно, я был последним из людей, которых она ожидала здесь встретить.

— Реджи!

— Привет, Энн.

Она медленно вышла из машины и изумленно воззрилась на меня. Лицо у нее порозовело, потом побледнело, и снова начало розоветь. Что делалось в это время с моим, я сказать не могу. Вероятно, оно выглядело особенно гнусно.

Последовала долгая пауза. Потом Энн сказала:

— Ты сбрил усы.

— Да, — ответил я.

Новая пауза. Мой взгляд, обращенный на девушку, выражал безнадежную муку. Так, вероятно, юный Джо Кули смотрел бы на сосиски, отделяй их от него непреодолимая пропасть. Я знал, что у меня нет ни единого шанса. Мне пришли в голову все те обидные слова, которые бросила Энн два года назад в Каннах, разрывая наши отношения. Ни одна девушка не согласилась бы выйти за человека, отвечающего описанию, которое она дала мне после того, как моя зажженная сигара соприкоснулась с ее затылком. Энн снова заговорила:

— Что ты… — Она явно собиралась спросить: «Что ты здесь делаешь?», но вдруг остановилась. Лицо ее приняло сухое выражение. — Если ты явился, чтобы поблеять возле Эйприл Джун, то ее давно уже тут нет. Скорее всего, она уже у себя дома.

Кровь бросилась мне в голову.

— Я не собирался блеять возле Эйприл Джун!

— Неужели?

— У меня вообще нет привычки блеять возле особы, которую ты упомянула!

— Ты уверен? Об этом ходят слухи по всем клубам…

— К черту клубы и все слухи, которые там ходят! — Я жестко рассмеялся. — Эйприл Джун!

— Почему ты говоришь «Эйприл Джун» таким тоном?

— А каким же еще? Эйприл Джун — гадина!

— Что?

— С какой стороны на нее ни смотри, ничего другого не высмотришь.

Энн удивленно подняла брови.

— Реджи! Ты же ее любишь.

— Не люблю.

— Но я думала…

— Я знаю. Только я ее не люблю. Вся эта история сильно преувеличена.

Во мне кипело раздражение. Еще чего не хватало — я люблю Эйприл Джун! Моя любовь всецело принадлежит лишь одной девушке — и всегда принадлежала, теперь это ясно — и это Энн Баннистер, больше никто!

В первый раз с начала разговора на лице Энн появилась улыбка.

— Твои слова музыкой звучат в ушах, Реджи, но ты же понимаешь, почему я так удивилась. Два дня назад ты с пеной у рта…

— За два дня многое может случиться, — отрезал я.

— Мне ли не знать, — вздохнула она. — А что произошло?

— Неважно.

— Я просто спросила… Ладно, главное, ты пришел в себя. Теперь я не буду так волноваться из-за тебя. у меня по телу пробежала дрожь.

— Ты правда из-за меня волновалась? — спросил я хрипло.

— Ну конечно, я волновалась!

— Энн!

— Я волновалась бы о любом, кто собрался бы жениться на Эйприл Джун.

— Вот как?

Я несколько сник, и мы снова замолчали. Энн взглянула на дорогу.

— Я жду машину, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты ясновидящий?

— Нет, просто поговорил с Джо Кули.

— Что? Ты же с ним не знаком…

Я едва удержался, чтобы не расхохотаться.

— Уже познакомился.

— Когда? Где?

— Нам с ним в одно и то же время рвали зуб, — объяснил я. — В приемной Зиззбаума—Буруоша мы стали кровными братьями.

— Ясно, — кивнула она. — Значит, ты и сейчас с ним виделся… Реджи, я все-таки не понимаю, каким ветром тебя сюда занесло? Сначала я решила, что ты приехал из-за Эйприл Джун, но теперь…

Мне пришлось соображать быстро.

— Я случайно проезжал мимо на мопеде, заметил Джо и остановился поболтать.

— Ты хочешь сказать, он был здесь, на дороге?

— Да.

Энн встревоженно закусила губу.

— Надеюсь, он не бродит тут по всей округе. Я велела ему ждать меня в доме.

— Он сейчас на кухне с Эгги.

— Эгги? — воскликнула она. — Он что, тоже здесь?

— Да. Приехал навестить друзей, которым принадлежит дом.

— Ясно. Одно чудо за другим. С ним ты тоже разговаривал?

— Да.

Она опустила глаза и принялась водить носком туфли по мостовой с таким видом, будто искала камень, чтобы пнуть его как следует.

— Эгги сказал тебе, что…

— Да.

— Значит, и об этом знаешь. — Она невесело рассмеялась. — Да, Реджи, ты прав, многое может произойти за два дня… С тех пор, как мы с тобой виделись на вечеринке, я разорвала помолвку и потеряла две работы.

— Мне говорили… — Я помедлил. — Похоже, не все у тебя гладко, да, Энн?

— Да, пожалуй.

— А деньги есть?

— Немного.

— И работы не предвидится?

— Во всяком случае, блестящей.

— И что ты намерена делать?

— Ерунда, как-нибудь справлюсь.

Я ослабил воротничок, чтобы было легче дышать. Меня терзали дурные предчувствия, но я решил сделать попытку.

— Ты не хотела бы выйти за меня замуж?

— Нет.

— Я так и думал.

— Почему?

— Просто так, думал, и все.

— Ну и правильно думал, — кивнула она. — Не люблю благотворительности.

— Какая еще благотворительность?

— То, что ты предлагаешь. «И слово короля он дал, что в жены нищенку возьмет».

— Кто дал?

— Король Кофетуа.

— Не понимаю, о чем ты.

— Отлично понимаешь, Реджи. Ты все такой же, как прежде. Сердце у тебя золотое, я всегда это говорила. Старый добрый Реджи, ты меня просто жалеешь.

— Ничего подобного! — с жаром возразил я.

— Жалеешь, ты сам знаешь, и я это ценю, поверь. Так мило и так похоже на тебя. Но у Баннистеров тоже есть гордость. Нет, Реджи, я не выйду за тебя, но все равно спасибо тебе и да благословит тебя Бог.

Энн повела плечами, словно стряхивая с себя что-то. Так встряхиваются собаки, выходя из пруда. Она будто освобождалась от бредовой идеи брака со мной. «Ну, вот и все», означал этот жест.

— Так ты говоришь, Джо на кухне? — спросила она, переводя разговор на другую тему.

— В последний раз, когда я его видел, он направлялся туда.

— Пойду скажу, что машина задерживается, а то он будет волноваться. Впрочем, никогда не видела, чтобы этот мальчик волновался. Его никак не назовешь нервным ребенком. Я наняла машину, чтобы он мог добраться домой в Огайо, потому что ему срочно надо отсюда выбираться. Ты читал утреннюю газету, где интервью?

— О да, — кивнул я.

— В кинематографе для него все кончено. Бедный малыш.

— Его, похоже, не слишком это беспокоит.

— Я рада.

— Наоборот, он страшно рад. Мечтает вернуться к матери. Она умеет готовить жареных цыплят по южному рецепту.

— Я знаю, он часто рассказывал. Вот и хорошо, пускай возвращается. В гараже обещали найти машину. — Энн вздохнула. — Мне будет не хватать старины Джозефа… Так грустно, когда теряешь друзей, правда?

— А когда снова находишь?

Она как-то странно посмотрела на меня.

— Бывает по-всякому. Иногда тоже грустно. Смешно, что мы встретились с тобой здесь, Реджи…

— Да, забавно, — согласился я.

— Я не совсем то имела в виду… Ладно, пока.

Резко оборвав свою речь, Энн протянула мне руку. Мне представлялась прекрасная возможность сжимать эту руку, смотреть в глаза и глубоко дышать сколько угодно, следуя советам Джо Кули, но я отпустил ее. Возможно, малыш был прав, утверждая, что такая мера должна подействовать, ведь он никак не был похож на дурака. Однако я упустил свой шанс. Мое сознание заволокла мрачная серая пелена тупого отчаяния.

— Пока, — ответил я. Внезапно Энн вскрикнула:

— Реджи!

Она с ужасом смотрела на меня, ее грудь судорожно вздымалась. Пытаясь понять причину, я бросил взгляд на свой жилет, потом на брюки. Все выглядело как обычно, в том числе носки и туфли.

— Реджи! Что у тебя на голове?

Она не могла иметь в виду шляпу, потому что шляпы на мне не было. Я осторожно ощупал макушку.

— Ого! Кровь, надо же…

Энн кивнула на придорожную канаву.

— Что это?

Я бросил взгляд туда, куда она показывала.

— Ах, это? Разбитый мопед.

— Твой?

— Ну… да, я на нем ехал.

— Ты попал в катастрофу?

— Так, совсем чуть-чуть.

Лицо Энн приняло серо-зеленый оттенок, глаза испуганно вытаращились, из груди вырвалось какое-то кудахтанье. Она принялась лихорадочно ощупывать меня, словно слепая.

— Реджи, милый, дорогой, ты же мог погибнуть! Какой ужас, Реджи! Какой ужас!

Закрыв лицо руками, она разразилась рыданиями.

Я окаменел, пораженный, во-первых, ее словами и, во-вторых, странным поведением. Ни то, ни другое совершенно, так сказать, не вязалось с тем, что она говорила раньше.

— Как ты сказала, «дорогой»? — уточнил я.

Энн взглянула на меня. Лицо было по-прежнему мертвенно-бледным, но глаза сияли, как… в общем, они напоминали звезды больше, чем что-либо другое.

— Да, я сказала «дорогой». Я продолжал расследование:

— А ты, случайно, не любишь меня?

— Ну конечно, люблю, идиот!

— Но тогда в Каннах ты сказала…

— Забудь про Канны!

— И только что…

— Забудь про только что!

— Тогда, может быть, — решился я, — ты все-таки… извини, я просто хочу уточнить… может быть, ты все-таки выйдешь за меня замуж?

— Ну конечно, выйду!

— Вот здорово!

— Не думаешь же ты, что я теперь позволю тебе и дальше бродить без присмотра? И мне наплевать, если ты женишься на мне из жалости! Пусть будет благотворительность, черт с ней!

В ответ я кратко и энергично выразил свое мнение относительно жалости и благотворительности, и слова мои, дойдя до нежного женского слуха даже сквозь сумятицу чувств, заставили Энн испуганно вздрогнуть. Потом речь моя полилась потоком.

Возможно, вам приходилось вынимать пробку из бутылки с шампанским и наблюдать, как из горлышка бурно извергается пенящаяся жидкость. Так вот, в описываемый момент я словно бы стал упомянутой бутылкой, из которой извлекли упомянутую пробку. Я открывал рот, а остальное происходило будто бы само собой. Мое красноречие, как правило, лишь с трудом можно уподобить расплавленному золоту, но в тот момент так оно и было. Мне ни разу не пришлось запнуться, я говорил, говорил и говорил, успевая в то же время покрывать поцелуями лицо любимой.

Внезапно, аккурат в самом разгаре моего, если можно так выразиться, экстаза, в тот самый момент, когда я целовал ее в сорок пятый раз, мое сознание посетила леденящая мысль, а именно, что теперь, поставив наши отношения на прочную, так сказать, основу, Энн захочет вернуться в Голливуд вместе со мной, чтобы начать подготовку к предстоящему бракосочетанию. Тот самый Голливуд, где полиция в данный момент расставляет сети и прочесывает улицы в поисках меня.

Как, черт побери, объяснить Энн, что я должен немедленно оставить ее и на всех парах мчаться в Чилликот, штат Огайо?

Какие доводы привести в пользу такого решения? Как сделать мое внезапное страстное желание посетить Чилликот, штат Огайо, понятным и естественным в ее глазах? Так или иначе, придется сделать заявление, а тогда она наверняка решит, что я псих и порвет со мной всякие отношения, опасаясь, что это заразно.

Наконец в моем мозгу забрезжил свет. А если меня просто-напросто удручает мысль, что Джо Кули в таком нежном возрасте будет вынужден проделать столь долгий путь в одиночестве? Не слишком убедительно, конечно, но…

Тут до меня дошло, что Энн что-то говорит.

— Что? — переспросил я.

Она обнаружила легкие признаки раздражения. Старая добрая Энн.

— Ты что, не слушал?

— Прости, пожалуйста, я немного отвлекся.

— Так слушай, прелесть ты моя бестолковая, потому что это важно! Речь идет о юном Джозефе.

— Да?

— Просто мне одна вещь пришла в голову. Он такой маленький, и я боюсь отпускать его в такой долгий путь одного. А что, если…

Мое сердце подпрыгнуло в груди, как лосось в пору нереста.

— Ты хочешь, чтобы я поехал с ним?

— Ты смог бы?

— Конечно!

Мир вокруг наполнился звоном колоколов. Я спасен! Не понадобится ни заявлений, ни тягостных объяснений… Никто не расторгнет помолвку по причине невменяемости одной из сторон…

Я снова принялся целовать Энн.

— Ты настоящий ангел, Реджи, — сказала она. — Немного найдется мужчин, способных на такое самопожертвование.

— Что ты, мне нисколько не трудно.

— Думаю, вам лучше уехать как можно скорее. Я согласился с ней и снова поцеловал.

— А когда ты вернешься в Голливуд… — снова начала она.

— Нет, — перебил я. — Встретимся лучше в Нью-Йорке.

— Почему?

— Ну…

— Да, ты прав, так будет лучше.

— Намного лучше.

Мы снова поцеловались, доведя счет, по моим оценкам, примерно до сотни. Затем рука об руку двинулись по переулку к дому навстречу аромату жареных сосисок, который свидетельствовал о том, что Эгги нисколько не переоценил свой кулинарный талант, и малышу Джо Кули удастся как следует заправиться перед долгим путешествием.