"Левая рука тьмы" - читать интересную книгу автора (Ле Гуин Урсула К.)

1. ПАРАД В ЭРЕНРАНГЕ

Из Архивов Хайна.

Расшифровка ансибл-текста 01-01101-934-2-Геттен: Столпам Оллула: Сообщение от Дженли Ая, Первого Мобиля на Геттене/Зиме, Хайн-Цикл 93, Эйкуменический год 1490-97.


Я буду передавать мое сообщение в виде свободного рассказа, потому что еще ребенком в родном доме я понял, что Правда — это всего лишь воображение. Стиль повествования заставляет звучать громче те или иные факты подобно жемчугам наших морей, которые, прикоснувшись к коже одной женщины, вспыхивают до ослепительного блеска, а на шее другой меркнут, тускнеют и рассыпаются в пыль. В фактах не больше твердости, округлости и блеска, чем в жемчугах. Но и к тем и к другим надо относиться очень внимательно.

История эта касается не только меня, и рассказывать ее буду не только я. Строго говоря, я даже не знаю, кому она принадлежит доподлинно — вам судить. Но таковой я ее вижу, и если некоторые ее детали заставят дрогнуть мой голос, у вас есть право отбросить их, но ни одна из них не лжива, и все они имеют отношение к моему рассказу.

Он берет начало с 44-й ежедневной записи года 1491-го, которая на планете Зима, среди народа Кархида, падает на день Одхархахад месяца Тува или же на двадцать второй день третьего месяца весны Года Первого. Здесь всегда Год Первый. Только в каждый День Нового Года меняется датировка и прошлого и будущих годов, чтобы они оставались неизменными по отношению к понятию «Сейчас». Итак, была весна Года Первого в Эренранге, столице Кархида, и жизнь моя достигла высшей точки, хотя я не знал этого.

Я был на параде. Я шел сразу же за госсиворами и как раз перед Королем. Лил непрестанный дождь.

Над мрачными башнями висели дождевые облака; дождь, падающий в провалы глубоких улиц, темные, исхлестанные штормами камни города, по которым медленно тянется блистающая золотом лента процессии. Первыми идут купцы, властители и артисты Города Эренранга, занимающие место в процессии согласно своему рангу, в торжественных одеяниях, двигаясь сквозь потоки дождя столь же невозмутимо и величественно, как рыба в море. Лица их мудры и спокойны. Идут они не в ногу. На этом параде нет солдат, и никто даже не пытается им подражать.

Следующими идут лорды и мэры, и представители — по одному или по пять, или по сорок пять, или по четыреста — от каждого Домена и Со-Домена в Кархиде, огромная, ярко разукрашенная процессия, которая движется под звуки металлических рогов и полых труб из кости и сухого дерева, под сухие чистые звуки электрических флейт. Разнообразные знамена Великих Доменов трепещут под ветром с дождем, мешая свои сплетения цветов с желтыми стягами, которыми украшен путь процессии, и музыка, что сопровождает шествие каждой группы, сливается в разноголосицу ритмов, которые эхом отдаются в глубинах каменных улиц.

Следующими двигались отряды жонглеров, из рук которых сверкающим фейерверком взлетали в небо золотые отполированные шары; они ловили их и снова запускали блистающие водопады искр, которые опускались им в руки. Казалось, что их кисти испускают фонтаны света, исходящего от золотых сфер, но светило уже клонилось к закату.

Далее шли сорок человек в желтом, играющие на госсиворах. Госсиворы, на которых можно было играть только в присутствии Короля, производили омерзительные звуки. И сорок инструментов все разом потрясали окружающий мир, сотрясали башни Эренранга, отбрасывали последние порывы дождя из низко нависших облаков. И если такова Королевская Музыка, не стоит удивляться, что Король Кархида сумасшедший.

За ними двигалась королевская группа — стражники и чиновники, двор и должностные лица, сенаторы и их заместители, канцлеры, послы и лорды Королевства, каждый из которых выступал с чувством огромного достоинства; и среди них шествовал Король Аргавен XV, в белой тунике, накидке и брюках, в гамашах из кожи шафранового цвета и остроконечной желтой шляпе. Золотое кольцо было его единственным украшением и знаком его сана. За этой группой восемь кряжистых мужиков несли королевские носилки, украшенные желтыми сапфирами, которые столетиями служат королям, являясь высокочтимой реликвией того, что Было-Давным-Давно. По бокам носилок шествовали восемь стражников, вооруженных «сокрушительным огнем» — также реликвиями варварского прошлого, но они были отнюдь не декоративным украшением, а были заряжены пулями из мягкого железа. По пятам за Королем шествовала Смерть. За ней двигались студенты Школы Искусств, Сотоварищи, Торговцы и Королевские Очаги. Шли длинные ряды детей и молодежи в белом и красном, в золотом и зеленом, и наконец парад завершали неторопливо ползущие ряды черных машин.

Королевская партия, в которой находился и я, разместилась на помосте из свежесрубленных бревен под неоконченной Аркой Речных Ворот. Поводом к параду послужила церемония завершения арки, которая включала в себя и новую Дорогу, и речной Порт Эренранга, обширное строительство которых потребовало и осушения почвы, и строительства и прокладывания новых дорог, что в целом заняло пять лет и должно было войти в анналы царствования Аргавена XV в Кархиде. Все мы в своих пышных нарядах тесно сгрудились на платформе. Дождь прекратился, и нас грели лучи солнца, блистательного, лучистого, предательского солнца Зимы. Я перекинулся парой слов с соседом слева: «Жарко. В самом деле жарко».

Человек слева от меня — приземистый смуглый кархидец с лоснящимися густыми волосами, в тяжелом плаще зеленой кожи, украшенном золотом, в толстой белой рубашке и таких же толстых брюках, с толстой серебряной цепью на шее со звеньями толщиной в руку — этот человек, обильно потея, ответил:

— Так оно и есть.

Мы стояли, тесно прижавшись друг к другу на платформе, взнесенной над городским людом, и лица их напоминали россыпь круглой коричневой гальки, скопление которой поблескивало слюдяными искорками внимательных глаз.

Наконец Король ступил на лестницу из свежих досок, что вела с платформы к вершине арки, проем в своде которой высился над причалами и простором реки. Как только он появился над скопищем лиц, толпа зашевелилась, выдохнув неясным бормотанием: «Аргавен!». Он никак не ответил. Но никто и не ждал ничего. Госсиворы издали громовой, мгновенно стихнувший рев. Молчание. Тишина. Солнце заливало город, реку, толпу и Короля. Каменщики внизу включили электрическую лебедку, и по мере того, как Король поднимался все выше и выше, вместе с ним поднимался на своих канатах и краеугольный камень. Он поднимался, покачиваясь и примеряясь, чтобы беззвучно стать точно на место, закрыв своим многотонным весом проем в арке, два отдельных контрфорса которой ныне сливались в одно целое, в завершенную арку. Каменщик с кельмой и ведерком уже ждал Короля на лесах; все остальные рабочие толпились у канатов, как роя мух. Каменщик и Король преклонили колени, высоко над толпой, освещенные ярким солнцем, и приступили к последней операции. Взяв кельму, Король стал заделывать длинную щель между замковым камнем и телом устоя. Он почти ни разу не брызнул известковым раствором, а сразу же вручил кельму каменщику, но все, что ему полагалось, проделал медленно и торжественно. Цемент, который на самом верху пошел в дело, был розового цвета, отличаясь, от прочего, которым была выложена арка, и, понаблюдав за кропотливой деятельностью Короля, я спросил у того же соседа слева:

— Замковые камни у вас всегда крепятся красным цементом?

Ибо таким же цементом были скреплены все замковые камни на арках Старого Моста, который величественной дугой простерся над рекой.

Вытирая пот со смуглого лба, этот мужчина — я должен говорить «мужчина», употребляя местоимения «он» и «его» — этот мужчина ответил:

— Давным-давно замковые камни всегда крепились замесом из измельченных костей с кровью. Из человеческих костей и человеческой крови. Видите ли, если кровь не скрепит ее, арка может рухнуть. В наши дни мы используем кровь животных.

Мне не раз приходилось сталкиваться с такой манерой разговора: вежливой и настороженной, с примесью иронии, словно бы говоривший каждый раз бывал обеспокоен: как я, иностранец, чужак, увижу и оценю его — обычная настороженность, свойственная представителю изолированной расы, да к тому же обладающему высоким рангом. Он был одним из самых могущественных людей в стране; я не уверен, что смогу правильно подобрать точный исторический эквивалент для определения его ранга — или вице-, или премьер-министр, или канцлер; кархидский термин звучит как Ухо Короля. Он был лордом Домена и лордом Королевства и движущей силой многих событий. Имя его было Терем Харт рем ир Эстравен.

Похоже, что Король кончил заниматься каменной кладкой, и я приободрился, но он стал заниматься другой стороной замкового камня. В Кархиде проявлять нетерпение не имеет смысла. Их можно считать кем угодно, но только не флегматиками, хотя их можно называть упрямыми и неуступчивыми, но в конце концов камень лег на свое место. Толпа на Набережной Сесс с удовольствием наблюдала за действиями Короля, но мне все это надоело, и было невыносимо жарко. Так на Зиме мне еще никогда не было жарко, я не испытывал желания испытать это снова и был не в состоянии оценить значимость события, при котором присутствовал. Я был одет для Времени Льда, а не для солнца: на мне были бесчисленные слои одежды, включая вязаное белье из древесного волокна, из искусственного волокна, мех и кожа — непробиваемые латы от холода, без которых я должен был себя чувствовать, как увядшая редиска. Рассеянно я смотрел на толпы, движущиеся мимо платформы, на стяги их Доменов и кланов, колышущиеся и блистающие на солнце, между делом спрашивая Эстравена, что значит то или иное знамя. У него был ответ на каждый мой вопрос, хотя мимо нас плыли сотни знамен, некоторые из которых представляли весьма отдаленные Домены, Очаги и племена со Штормовых Берегов Перинга и Земли Керма.

— Я сам из Земель Керма, — сказал он, когда я выразил восхищение его знаниями. — Во всяком случае, знать все Домены — это моя обязанность. Они представляют собой Кархид. Править этой страной — значит править ее лордами. До сих пор это не удавалось. Знаете ли вы выражение: «Кархид — это не народ, а семейная ссора»? — Выражения этого я не знал и предположил, что Эстравен его выдумал, это было похоже на него.

В это время один из членов къоремми, нижней палаты парламента, которую возглавлял Эстравен, протолкался поближе и стал разговаривать с ним. Это был кузен Короля Пеммер Хардж рем ир Тибе. Говоря с Эстравеном, он понизил голос, и выражение лица, на котором постоянно блуждала улыбка, было подчеркнуто наглым. Эстравен, потеющий как айсберг под солнцем, стоял с ледяной невозмутимостью, отвечая на шепот Тибе громким голосом, спокойная вежливость которого заставляла другого чувствовать себя дураком. Наблюдая, как Король спускается вниз, я прислушивался к разговору, но ничего не мог уловить, кроме враждебности между Тибе и Эстравеном. Во всяком случае, делать мне ничего не надо было и я просто интересовался поведением тех людей, которые правили народом или, говоря высоким стилем, держали в руках руль фортуны двадцати миллионов человек. Власть, по понятиям Эйкумены, была столь сложной и тонкой субстанцией, что только очень изощренный ум мог понять, как она работает; здесь же, несмотря на ограничивающие ее пределы, ее можно было наблюдать. В Эстравене, например, ощущение власти лишь усиливало присущие ему черты характера; ни один его жест, ни одно сказанное им слово не пропадало впустую. Он знал это, и знание это придавало ему такое ощущение реальности, которым мало кто владеет: поведение его, говорившее о подлинном величии личности, было солидно и деловито. Ничто не содействует успеху больше, чем сам успех. Я не доверял Эстравену, мотивы поведения которого всегда были смутны и неясны, я не любил его; тем не менее, я видел и оценивал то влияние, которым он пользовался, так же, как я чувствовал тепло солнца.

Пока я размышлял, солнце этих миров снова скрылось среди скопившихся облаков, и скоро струи дождя стали поливать вздыбившуюся гладь реки и толпы, собравшиеся под темнеющим небом на Набережной. Когда Король спустился с лесов, солнце блеснуло в последний раз, залив мгновенным сиянием и его фигуру в белом, и величественную арку, прорисованную на фоне чернеющего штормового неба. Облака нависали все ниже. Холодный ветер со свистом пронесся по улице Дворца и Порта, река обрела свинцово-серый цвет, а деревья на Набережной затрепетали. Парад был завершен. Через полчаса пошел снег.

Когда машина Короля двинулась по улице Дворца и Порта, а толпа стала шевелиться и растекаться подобно галечной отмели под натиском неторопливого прибоя, Эстравен снова повернулся ко мне, сказав:

— Не пообедаете ли вы сегодня вечером со мной, мистер Ай?

Приняв его предложение, я испытал скорее удивление, чем удовольствие. Эстравен немало сделал для меня за последние шесть—восемь месяцев, но я не рассчитывал получить от него такой знак благоволения, как приглашение в дом. Хардж рем ир Тибе по-прежнему держался рядом с нами, подслушивая, и я предполагал, что он ожидал услышать. Почувствовав раздражение от того, что меня впутывают в какую-то интригу, присущую, скорее, женщинам, я сошел с платформы и затерялся в толпе, проталкиваясь сквозь которую презирал себя за ту роль, которая была мне отведена. Я был не намного выше среднего геттенианина, но в толпе разница была заметнее. Смотри, это он. Это Посол. Конечно, все это было частью моей работы, но со временем она становилась отнюдь не легче, а тяжелее; все чаще и чаще я мечтал об анонимности, которая помогла бы мне обрести самого себя. Я хотел быть неотличимым от всех прочих.

Через пару кварталов я повернулся, чтобы двинуться к моим апартаментам, и внезапно толпа стала редеть, увидев, что рядом со мной идет Тибе.

— Все прошло безупречно, — сказал кузен Короля, улыбаясь мне. Его длинные, чистые, желтоватые зубы появились и исчезли на таком же желтоватом лице, покрытом морщинами, хотя он был отнюдь не стар.

— Прекрасное освящение, сулящее успех новому Порту, — сказал я.

— Да, в самом деле. — Снова показались его зубы.

— Церемония укладки замкового камня была очень внушительной.

— Именно так. Она пришла к нам из давних времен. Но я не сомневаюсь, что Лорд Эстравен все объяснил вам.

— Лорд Эстравен очень любезен.

Я старался говорить вяло и равнодушно, но все же слова, сказанные мною Тибе, обретали какой-то двойственный смысл.

— О да, в самом деле именно так, — сказал Тибе. — Лорд Эстравен в самом деле пользуется широкой известностью из-за своей любви к иностранцам. — Он снова улыбнулся, и каждый из его тридцати двух зубов, казалось, смотрел на меня с каким-то странным двойным смыслом.

— Мало кто из иностранцев ощущает себя столь покинутым, как я, Лорд Тибе. И я очень благодарен, если встречаю любезность.

— Да, конечно, да, конечно! Благодарность — редкое возвышенное чувство, воспеваемое поэтами. Оно столь редко встречается в Эренранге, и я не сомневаюсь лишь потому, что оно непрактично. В какие трудные времена, которым чужда благодарность, мы живем. Все идет не так, как в дни наших предков, не так ли?

— Вряд ли мне это известно, сэр, но такие же сетования я слышал и в других мирах.

Тибе посмотрел на меня так, словно хотел удостовериться, не сошел ли я с ума. Затем он снова обнажил свои длинные желтые зубы.

— Ах да! В самом деле! Я совсем забыл, что вы прибыли с другой планеты. Хотя я не сомневаюсь, что, если бы вы могли забыть этот факт, жизнь здесь в Эренранге стала бы для вас куда проще, безопаснее и живее, а? Это именно так! Вот моя машина, я оставил ее здесь на полпути. Я был бы рад предложить вам подвезти вас на ваш остров, но на мне лежат определенные обязанности, и я спешу в Дом Короля, чтобы мои бедные родственники не потеряли хорошего расположения духа, понимаете? В самом деле! — сказал кузен Короля, влезая в маленький черный электромобиль и, повернувшись ко мне, он еще раз одарил меня лицезрением своих зубов и глаз в паутинке морщин.

Я двинулся к себе домой на мой остров.[2] Его палисадник перед фасадом наконец показался из-под растаявшего снега, а зимняя дверь, взнесенная над почвой на десять футов, была открыта на те несколько месяцев, пока не вернется осень и не повалят глубокие снега. Неподалеку от здания, утопая в грязи, во льду и топча первые стремительные весенние ростки, стояла, разговаривая, какая-то молодая пара. Их правые руки были сплетены. Они были в первой стадии кеммера. Тяжелые мягкие хлопья снега плясали над их головами, когда они босоногими, сплетясь руками, глаза в глаза, стояли в ледяной грязи. Весна приходит на Зиму.

Перекусив на острове, я к тому времени, когда гонг на Башне Ремми пробил Четвертый Час, был во Дворце, готовясь к ужину. Кархидцы плотно едят четыре раза в день — завтрак, ленч, обед и ужин — не считая того, что в перерывах они все время что-то грызут и жуют. На Зиме нет крупных животных, мясо которых можно пускать в пищу, и нет молочных продуктов, таких, как сыр, масло или молоко; единственная белковая пища, богатая углеводами — это разнообразные яйца, рыба, орехи и хайнское зерно. Диета низкокалорийна для такого сурового климата, и поэтому приходится есть достаточно часто. Мне пришлось приучиться перекусывать буквально каждые несколько минут. И прошло не меньше года, прежде чем я понял, что геттениане испытывают не столько постоянную жадность к еде, сколько непреходящее чувство голода.

По-прежнему падал снег, пелену которого прорезали легкие весенние молнии, что было куда приятнее, чем бесконечный дождь. Я шел к Дворцу и предстал перед ним в тихих сумерках снегопада, заблудившись лишь один раз. Дворец Эренранга представлял собой целый внутренний город: обнесенное стеной скопище дворцов, башен, садов, двориков, монастырей, крытых мостиков, открытых, заглубленных в землю проходов, рощ и голубятен — продукт паранойи, властвовавшей здесь неисчислимое количество лет. Над всем этим сплетением поднимались мрачные, красные, отшлифованные стены Королевского Дома, в пределах которого не мог обитать никто, кроме самого Короля. Все остальные: слуги, лорды, министры, парламентарии, стража и все прочие проводили ночи в других дворцах или фортах, или в каких-то бараках, или домах вне периметра стен. Домом Эстравена, знаком высшего королевского благоволения, было Красное Угловое Жилище, возведенное 440 лет назад Хармесом, возлюбленным кеммерингом Эмрана III, чья красота прославляется до сих пор и кто был похищен, искалечен и возвращен помешанным дурачком наемниками Внутренних Земель. Эмран III умер через сорок лет, не переставая пылать жаждой мести к своей несчастной земле: Эмран Несчастный. История эта была столь древней, что трагизм ее поблек и осыпался, и только какая-то атмосфера бесконечной верности и меланхолии чувствовалась в древней кладке и тихих тенях этого дома. Обнесенный стеной садик был невелик, и деревья серем склонялись над выложенным камнем бассейном. В слабом свете, падавшем из окон дома, я видел, как падают тяжелые теплые хлопья снега и как опускаются с деревьев в темную воду бассейна белые пушинки. Эстравен с непокрытой головой и без плаща, стоял, ожидая меня на холоде и рассеянно наблюдая за странным смешением в вечерней мгле снега и семян. Тихим голосом поприветствовав меня, он ввел меня в дом. Других гостей не было.

Я удивился этому, но так как мы сразу же пошли к столу, о делах во время еды не могло быть и речи; кроме того, мое удивление переключилось на пищу, которая была восхитительной, даже твердые земляные яблоки под руками повара превратились в нечто неописуемое. После ужина, сев у огня, мы отдали должное горячему пиву. В мире, где непременной принадлежностью сервировки является небольшое приспособление, которым вы разбиваете в вашем бокале лед, что образуется между двумя переменами блюд, горячее пиво было вещью, которую вы могли оценить по достоинству.

За столом Эстравен был полон дружелюбия; теперь, сидя по другую сторону очага, он стал молчалив и тих. Хотя я был на Зиме уже примерно два года, я все же был далек от умения смотреть на обитателей этой планеты их собственными глазами. Я пытался, но все мои усилия привели к тому, что первым делом я пытался увидеть в геттенианах мужчин или женщин, что было совершенно несущественно для них, хотя так важно для меня. Прихлебывая пахнущее дымком пиво, я думал, что поведение Эстравена за столом, скорее, было бы присуще женщине, с ее очарованием, тактом, с ее ловкостью и изысканностью. Не в этой ли мягкой женственности его поведения кроется причина того, что я недолюбливал его и не доверял ему? Может быть, именно потому, что я не мог думать об этом смуглом, ироничном, влиятельном существе, сидящем в отблесках камина рядом со мной, как о женщине и, воспринимая его как мужчину, я ощущал какой-то обман, фальшь: но было ли тому виной в самом деле его поведение или мое отношение к нему? Его голос был мягок и порой звучен, но неглубок, его с трудом можно было счесть голосом мужчины, и еще меньше он походил на голос женщины… но что он произносил?

— Прошу прощения, — говорил он, — что я так долго был вынужден отказываться от удовольствия видеть вас гостем в моем доме, теперь этому пришел конец, и между нами не будет больше стоять вопрос о покровительстве.

Я несколько удивился его словам. До нынешнего времени он в самом деле оказывал мне покровительство при дворе. Неужели он имел в виду, что завтрашняя аудиенция у Короля, которую он выхлопотал для меня, поднимет меня до высот, соизмеримых с его положением?

— Боюсь, что не совсем понимаю вас, — сказал я.

Он замолк, и было видно, что и им овладело удивление.

— Понимаете ли, — сказал он наконец, — ситуация такова… вы должны понимать, что я больше не могу действовать в вашу пользу при Королевском дворе.

Он говорил, словно стеснялся меня, а не себя. Ясно, что в его приглашении, которое я принял, был какой-то скрытый смысл, которого я не мог уловить. Но моя ошибка заключалась в манере поведения, а его — в морали. Первым делом я подумал, что был совершенно прав, когда все время не доверял Эстравену. Значит, больше он не был влиятелен, не был могуществен, он потерял свое влияние. Все эти месяцы в Эренранге он был тем, кто слышал меня, отвечал на мои вопросы, посылал врачей и инженеров, которые изучали мой странный инопланетный организм и мой корабль; он представлял меня людям, с которыми я хотел познакомиться, и в течение первого года моего пребывания постепенно поднимал мой статус от чудовища, существование которого с трудом можно было себе представить, до сегодняшнего облика таинственного Посланца, представляемого самому Королю. И теперь, когда я должен предстать перед глазами опасного и непредсказуемого его величества, он внезапно холодно объявляет мне, что отказывает в своей поддержке.

— Вы заверили меня, что я могу положиться на вас…

— Это были непродуманные слова.

— Вы хотите сказать, что, организовав мне эту аудиенцию, вы отказываетесь поддержать перед Королем мою миссию, как вы… — я почувствовал, что должен резко остановиться перед словом «обещали».

— Я не могу.

Я был предельно разгневан, но не хотел, чтобы он видел мой гнев и не слышал моих просьб.

— Не скажете ли мне, в чем дело?

После паузы он промолвил:

— Да.

И снова замолчал. В наступившей тишине я подумал, что такой глупый и растерянный иностранец, как я, никогда не поймет причины поступков премьер-министра Королевства, когда он не понимает и, скорее всего, никогда не поймет основы, на которой зиждется власть и деятельность правительства в этом Королевстве. Вне всякого сомнения, что все дело было в шифтгретторе — понятии, которым определялся престиж, лицо, занимаемое место в обществе, гордость в отношениях, словом, все эти непереводимые и всеобъемлющие принципы социального положения в Кархиде, свойственные всей цивилизации Геттена. И если так, я никогда не пойму, в чем дело.

— Вы слышали, что Король сказал мне во время сегодняшней церемонии?

— Нет.

Отделенный камином, Эстравен наклонился ко мне, поднял кувшин с пивом с горячих углей и наполнил мой кубок. Больше он ничего не сказал, и поэтому я решился:

— В моем присутствии Король не разговаривал с вами.

— И в моем тоже, — сказал он.

Наконец я понял, что не уловил какой-то намек. Проклиная эту женскую увертливость, я сказал:

— Хотите ли вы мне сказать, Лорд Эстравен, что вы потеряли расположение Короля?

Я решил, что слова мои больно укололи его, но он не дал воли своим чувствам, сказав только:

— Я ничего не пытаюсь вам говорить, мистер Ай.

— Ради Бога, мне это так нужно!

Он с любопытством взглянул на меня.

— Ну что ж, попробуем. При дворе есть некоторые люди, которые, применим ваши слова, пользуются расположением Короля, но отнюдь не питают расположения к вашему присутствию и к вашей миссии здесь.

«И поэтому ты спешишь присоединиться к ним, продавая меня, чтобы спасти свою шкуру, — подумал я, — но стараешься умолчать об этом». Эстравен был типичным придворным, политиком, и я был сущим дураком, доверяя ему. Даже в бисексуальном обществе политик редко бывал цельным человеком. Его приглашение на обед означало, что, по его мнению, я приму его предательство столь же легко, как он совершил его. Стремление спасти свое лицо было для него куда важнее, чем честность. Я заставил себя произнести слова:

— Я сожалею, что ваша любезность ко мне навлекла на вас неприятности.

Скрытая ярость тлеющих углей. Я почувствовал ощущение морального превосходства над ним, но длилось оно недолго: он был слишком непредсказуем.

Он откинулся назад, так, что отблески пламени падали на его колени, на его маленькие, сильные, прекрасной лепки руки и на серебряный кубок, который он держал, но лицо его оставалось в тени: смуглое лицо, затененное низко растущими волосами, густыми бровями и ресницами, на котором застыло невозмутимо мрачноватое выражение. Возможно ли что-либо прочесть на лице кошки, выдры, кита? «Некоторые геттениане, — подумал я, — напоминают этих созданий; их глубоко посаженные блестящие глаза совершенно не меняются, когда они слушают вас».

— Я сам навлек на себя неприятности, — сказал он, — действиями, которые не имеют к вам отношения, мистер Ай. Вы знаете, что между Кархидом и Оргорейном существует давний спор по поводу участка границы в верховьях Северного Водопада около Сассинота. Дед Аргавена объявил, что Долина Синотт принадлежит Кархиду, но Сотрапезники никогда не признавали этих претензий. С тех пор выпало немало снега, и толща его все росла. Я помог некоторым кархидским фермерам, которые жили в долине, переселиться на восток, поближе к старой границе, предполагая, что спор разрешится сам собой, если долина будет просто оставлена Орготе, которая существует там уже несколько тысяч лет. Несколько лет назад я был в Администрации Северного Водопада, и мне довелось узнать некоторых из этих фермеров. Мне была ужасна и неприемлема мысль, что они могут погибнуть при беспорядках или быть высланными на Добровольческие Фермы в Оргорейне. Почему бы не устранить сам предмет спора? Но идея эта была признана непатриотической. Она была сочтена трусливой, подрывающей шифтгреттор самого Короля.

И его ирония, и детали относительно спора из-за границы с Оргорейном меня не интересовали. Я вернулся к предмету нашего разговора, который и привел нас к камину. Доверять ему или нет, может ли он принести мне еще какую-то пользу или нет?

— Прошу прощения, — сказал я, — но мне очень жаль, если тот вопрос о нескольких фермерах может подорвать успех моей миссии у Короля. На карте стоит гораздо больше, чем несколько миль национальной границы.

— Да. Гораздо больше. Но, может быть, Эйкумена, которая простирается на несколько сот световых лет от края до края, проявит по отношению к нам определенное терпение.

— Столпы Эйкумены — очень терпеливые люди, сир. Они будут ждать и сто лет, и пятьсот лет, пока Кархид и остальная часть Геттена обдумают и решат, объединяться им или нет с остальным человечеством. Мною руководят отнюдь не личные надежды и интересы, и не личные разочарования. Я основывался на том, что с вашей поддержкой…

— Я тоже. М-да, похоже, что Ледники сегодняшней ночью не замерзнут… — Дежурная фраза легко слетела с его губ, но чувствовалось, что он думал о чем-то другом. Он раздумывал. Я решил, что в своей игре он хочет обойти меня с другого фланга.

— Вы явились в мою страну, — наконец сказал он, — в странное время. Все меняется, и мы стоим на пороге нового поворота. Нет, он будет не такой крутой, как все, что нам довелось пережить. Я предполагал, что ваше присутствие, ваша миссия помогут нам предотвратить ошибки, дадут нам возможность нового выбора. Но в настоящий момент и в настоящем месте… все это очень сомнительно, мистер Ай.

Его велеречивость выводила меня из себя, и я сказал:

— Вы хотите сказать, что момент неподходящий. Следует ли это воспринимать как совет отменить аудиенцию?

На кархидском мой промах звучал еще более непростительно, но Эстравен ни моргнул, ни улыбнулся.

— Боюсь, что такая привилегия есть только у Короля, — мягко сказал он.

— Ох, Господи, в самом деле. Я не это имел в виду. — На мгновение я склонил голову на руки. Выросший в открытом, свободном в своих словах и мыслях обществе Земли, я никогда не был специалистом протокольных тонкостей, не обладал бесстрастностью, столь ценимой в Кархиде. Я знал, что представлял собой Король — история Земли была полна такими, но у меня не было опыта общения с привилегиями и, соответственно, такта понимания их важности. Подняв кубок, я отпил горячего крепкого пива.

— Ну что ж, значит, я скажу Королю куда меньше того, что я собирался, когда обладал вашей поддержкой.

— Хорошо.

— Почему хорошо? — спросил я.

— Видите ли, мистер Ай, вы здоровый человек. И я здоров. Но понимаете ли, ни вы, ни я не Король… Я предполагаю, что вы собирались сказать Аргавену, руководствуясь соображениями здравого смысла, что ваша миссия здесь заключается в желании наладить союз между Геттеном и остальной Эйкуменой. Здраво рассуждая, обо всем этом он уже знает, потому что, как вам известно, я изложил ему вашу историю, стараясь заинтересовать его вами. Для этого, увы, было выбрано плохое время, и это было плохо сделано. Будучи слишком заинтересованным в исходе дела, я забыл, что он Король и на все смотрит со своей, королевской точки зрения. Все мои слова означали для него только одно: его власть находится под угрозой, его Королевство — лишь пылинка в необъятном космосе, его власть смешна для людей, которые правят сотнями миров.

— Но Эйкумена не правит, она координирует. Ее власть слагается лишь из власти составляющих ее миров и государств. В союзе с Эйкуменой Кархид станет подвергаться куда меньшим опасностям и обретет куда большее величие, чем это было до сих пор.

Эстравен помедлил с ответом. Он сидел, глядя в огонь, чьи мерцающие отблески отражались на металле кубка и на серебре широкой цепи, лежащей на его плечах, знаке его сана. Нас окружала тишина старинного дома. Стол наш накрывали слуги, но кархидцы, у которых никогда не было института рабства или неискупаемого долга, нуждаются в исполнении обязанностей, а не в слугах, поэтому к настоящему времени весь штат Дворца удалился по своим домам. Человек такого ранга, как Эстравен, должен был иметь где-то стражу, потому что покушения были живой традицией в Кархиде, но я не видел и не слышал никого из охраны. Мы были одни в доме.

И я был совершенно один — рядом с непонятным мне человеком в окружении стен мрачного Дворца, в странном городе, облик которого то и дело меняли завалы снега, в средоточии Ледяного Века, который длился в чужом непонятном мире.

Все, что мне довелось услышать и сегодня вечером, и с того дня, как я прибыл на Зиму, внезапно предстало передо мной во всей глупости и несерьезности. Неужели я мог предполагать, что этот человек, да и любой другой поверит в мои сказки о других мирах, других расах, об обширных добровольных союзах государств где-то в дальнем космосе? Все это было чепухой. Я появился в Кархиде на каком-то странном корабле, физически я в некоторых аспектах отличался от кархидцев, что и требовалось объяснить. Но мои собственные объяснения были абсурдны. В настоящий момент я и сам им не верил.

— Я верю вам, — сказал чужак, незнакомец, единственный, который был рядом со мной, и настолько силен был мой порыв самобичевания, что я с изумлением посмотрел на него. — Боюсь, что Аргавен тоже верит вам. Но он вам не доверяет. Частично потому, что он не доверяет и мне. Я совершал ошибки, был слишком беззаботным. Больше я не могу просить, чтобы вы мне доверяли, тем более, что сейчас вы подвергаетесь опасности. Я забыл, что представляет собой Король, забыл, что у Короля есть свои собственные глаза и уши в Кархиде, забыл, что есть такое понятие, как патриотизм, и что Король — образец патриота. Разрешите задать вам вопрос, мистер Ай: знаете ли вы из своего собственного опыта, что такое патриотизм?

— Нет, — сказал я, потрясенный страстностью, которая внезапно обрушилась на меня. — Думаю, что мне это неизвестно. Если под патриотизмом вы не подразумеваете любовь к тому месту, где ты родился, которое мне знакомо.

— Нет, когда я говорю о патриотизме, я имею в виду не любовь. Я говорю о страхе. О страхе перед всеми остальными. Термин этот скорее политический, чем поэтический: ненависть, соперничество, агрессия. Он растет в нас, этот страх. Он растет в нас год за годом. И мы слишком далеко ушли по этой дороге. И вы, кто пришел из мира, столетия назад переросшего национальные границы, кто с трудом понимает, о чем я говорю, кто показывает нам новые пути… — Он резко остановился. Помолчав, он взял себя в руки и продолжил, снова обретя спокойствие и холодность. — Я не решился представить ваше дело Королю, потому что мною руководил страх. Но страх не за себя. Я действовал не из патриотических побуждений. Здесь, на Геттене, есть, кроме того, и другие нации.

Я не имел представления, к чему он клонит, но был уверен, что слова его говорят отнюдь не о том, о чем он хотел по-настоящему сказать. Из всех темных, упрямых, загадочных душ, которые мне довелось встретить в этом городе, он был самым непостижимым. Я изнемогал, блуждая по лабиринтам его иносказаний. Я не знал, что ему ответить. Помолчав, он продолжил, небрежно роняя слова:

— Если я правильно понял вас, Эйкумена озабочена, в основном, глобальными интересами человечества. Например, у Орготы есть опыт подчинения местных интересов основным, чего совершенно нет у Кархида. И Сотрапезники Оргорейна в большинстве своем здравомыслящие люди, пусть даже и не очень умные, в то время как Король Кархида не просто болен, но и просто глуп.

Было ясно, что Эстравен не питает к нему никакой преданности. Я сказал с легким отвращением:

— Если дело в этом, то служить ему, должно быть, достаточно трудно.

— Я не уверен, что служил именно Королю, — сказал его премьер-министр. — Или даже собирался это делать. Я никому не служу. Человек должен следовать за своей собственной тенью…

Гонг на Башне Ремми пробил Шестой Час, полночь, и я воспринял его звуки как повод извиниться и уйти. В холле, когда я накидывал плащ, он сказал:

— В настоящее время я потерял все свои возможности, и я надеюсь, что вы покинете Эренранг (почему он пришел к этой мысли?), но я верю, что придет день, когда я снова смогу задавать вам вопросы. Мне так много нужно узнать. Особенно о вашей мысленной речи, вы только начали объяснять, что это такое.

Его любознательность казалась совершенно искренней. Она была пронизана наглостью, свойственной влиятельным людям. Его обещание помочь мне тоже казалось искренним. Я сказал, что да, конечно, в любое время, когда он захочет, и на этом мы завершили вечер. Он проводил меня через сад, снежные завалы в котором освещались красноватым светом большой одутловатой луны Геттена. Я поежился, когда мы вышли на воздух, потому что стало уже подмораживать, и он спросил с вежливым удивлением:

— Вам холодно?

Для него, конечно, погода эта была приятной весенней ночной прохладой.

Я был подавлен и устал.

— Мне было холодно с той минуты, когда я очутился в этом мире, — сказал я.

— Как вы называете этот мир на своем языке?

— Геттен.

— У вас нет для него собственного наименования?

— Есть, его дала Первая Исследовательская Группа. Они назвали его Зима.

Мы остановились у ворот стены, которой был обнесен сад. Стены и крыши Дворца были завалены снегом, на который тут и там падали золотистые отблески света из окон. Оказавшись под узкой аркой, я невольно посмотрел наверх, интересуясь, неужели и здесь замковый камень скреплен смесью из костей и крови? Оставив меня, Эстравен пошел обратно; неискренность при встречах и расставаниях была ему не свойственна. Я двинулся по тихим аллеям и переходам Дворца, и легкий, светящийся под луной снег трещал под моими ногами, и я шел к дому по глубоким провалам городских улиц. Мне было холодно, меня терзали вероломство, обман, одиночество и страх.