"ТАЙНА ИППОКРЕНЫ" - читать интересную книгу автора (Белоусов Роман)

МОЛЛЬ ФЛЕНДЕРС И ДРУГИЕ НА ИСПОВЕДИ У ДЕФО

Он провел восемнадцать месяцев в тюрьме Ньюгейт, беседовал с ворами, пиратами, разбойниками и фальшивомонетчиками, прежде чем написал историю Молль Флендерс. Вирджиния Вулф

Скрип телеги мертвых медленно приближался. И все громче становились удары сигнального колокола, установленного на ней. Когда же из боковой улочки появилась сама повозка, стало видно и могильщика. С лицом обреченного он вел лошадь на поводу. Изуродованные чумой трупы были завернуты в простыни, другие — в тряпье, едва прикрывавшее тело.

Под мерные удары колокола могильщик монотонно возглашал: «Выносите ваших покойников!» В ответ слышались глухие рыдания. Заросшая травой улица оставалась пустой, ни души, только вопли и стоны обреченных сквозь заколоченные окна и двери. На некоторых из них надпись: «Господи, сжалься над нами». Но черная смерть не выбирала, она косила без разбора, не обращая внимания на мольбы и заклинания.

Темное небо озарилось пламенем очистительных костров. Телега мертвых, теперь уже при свете факелов, двигалась ко рву, куда сбрасывали умерших (гробов не хватало).

Неужели его, как и многих, полуживым, бросят в эту яму? Он отчетливо понял, что лежит на телеге, придавленный чьим-то телом. Хотелось крикнуть. Губы не повиновались. Не хватало воздуха. Зловоние и смрад еще больше затрудняли дыхание.

Скрипела телега. Скорбно звонил колокол…

Внезапно голос могильщика прозвучал совсем рядом:

— Кто здесь Даниель Дефо?

Он открыл глаза. Перед ним стоял тюремщик с фонарем — было раннее утро. Дефо вспомнил, что накануне его арестовали и посадили в Ньюгейтскую тюрьму. Кошмар во сне обернулся кошмаром наяву.

Тюремный колокол заунывно возвещал о том, что наступающий день будет для многих узников этой мрачной обители последним. Все знали — колокол церкви Гроба Господня звонил только в дни казни. Из камеры смертников, называемой трюмом, доносились стоны, вопли, проклятия.

В камере, где находился Дефо и где содержались сразу несколько преступников, нечем было дышать. Вонь, грязь, гнилостные испарения, словно густой стоячий туман, наполняли воздух, проникавший в легкие, пропитывавший одежду, вызывая тошноту и головокружение.

Дефо поднялся с каменного пола.

— Пошли, — буркнул тюремщик.

Дверь заскрипела, и этот звук напомнил ему скрип телеги. Слава богу, он еще жив и зачумленный Лондон — это всего лишь сон. Но Дефо, можно сказать, имел на него право: в детстве был свидетелем визита черной смерти. В 1665 году, когда ему не было и пяти, чума опустошила страну, прокатившись по ней смертоносным шквалом. Люди умирали на дорогах и улицах. Дома стояли опустевшими. В самом Лондоне жизнь едва теплилась. Ужас, который испытал тогда маленький Даниель, запомнился ему навсегда. Он хорошо помнил, как в лавке отца покупателей заставляли опускать монеты в банки с уксусом, — считалось, что это спасает от заразы. Точно так же, для того чтобы не передавалась болезнь, все письма, поступавшие в дом, отец обрызгивал спиртом, после чего читал их на расстоянии, через лупу. Но это в общем-то не казалось таким уж страшным. Куда страшнее было видеть телеги мертвых или слышать стоны и вопли соседей, умиравших под застольные песни, день и ночь доносившиеся из таверны. Там справляли пир те, кто надеялся, что лучшее средство от чумы — веселье и кутежи. Сквозь щели в ставнях окон он видел ватаги пьяных грабителей, опустошавших вымершие дома на их улице, видел, как ради самосохранения, ставшего для многих первой заповедью, взрослые дети, презрев мольбы родителей, оставляли их умирать в одиночестве, как мужья покидали любимых жен, а мать — малых детей.

Тогда их семью миновала божья кара, никто не погиб от страшной болезни. С тех пор прошло, слава господи, почти сорок лет. Многое пришлось ему испытать за это время, многое пережить. Участвовал в сражении на стороне повстанцев под знаменами герцога Монмута, бежал и скрывался после поражения. Путешествовал по континенту, торговал, подвизался в политике, был известен как литератор.

Иногда, особенно в дни неудач, ему казалось, что он застигнут ураганом в открытом море. И действительно, его челн много лет бросало по волнам жизни. Судьба то возносила на гребень успеха, то кидала вниз, на дно, откуда, казалось, невозможно было всплыть. Но энергичный, жизнестойкий и изворотливый, он вновь возрождался, словно феникс, буквально выкарабкивался из бездны, чтобы снова приняться сразу за несколько «предприятий».

Чего же хотел Дефо? Чего добивался в жизни? Вся его разнообразная и подчас рискованная деятельность была подчинена одной цели: Дефо мечтал разбогатеть. Ради этого бросался из одной авантюры в другую, что, впрочем, было вполне в духе времени, — предприимчивые и ловкие быстро достигали цели. Этой страстью — жаждой обогащения — он наделит и своих будущих героев, рыцарей фортуны и искателей приключений. Риск считался делом обычным, рисковали все — богачи аристократы, вкладывавшие капиталы в сомнительные заморские предприятия; купцы Левантийской и Ост-Индской компаний, подвергавшиеся нападению пиратов; ростовщикам и ювелирам, исполнявшим тогда роль банкиров (первый банк был учрежден лишь в 1694 году), грозил крах на бирже; торговцев преследовал призрак банкротства, преступникам угрожала тюрьма. В мутных волнах спекуляций, торговых сделок, коммерческих афер, дутых акционерных обществ погибло немало доверчивых простаков, чье воображение распаляли россказни бывалых моряков, когда они в тавернах за кружкой эля плели небылицы о неведомых землях, где золотые слитки, словно камни, попадаются на каждом шагу.

Лихорадкой легкой наживы были заражены мелкие пройдохи и крупные мошенники, которыми буквально кишело общество, где, по словам Ф. Энгельса, встречались «поразительно характерные образы».

В искателях приключений не было недостатка и среди простого люда. Испытать судьбу отваживались портные и плотники, разносчики и конюхи, башмачники и брадобреи, отставные солдаты и разорившиеся дворяне — каждый мечтал об удаче на суше или на море. Жизнь им представлялась, говоря словами Томаса Гоббса, как состязание в беге, когда каждый стремится обогнать другого, оттолкнуть, оттеснить, сбить с ног, повалить на землю. Выигрывал тот, кто оказывался более сильным и ловким.

Полон был решимости испытать колесо фортуны и молодой Даниель. Правда, странствия и приключения на море его не привлекали — он не переносил морские переезды (этот недостаток с лихвой компенсируют его герои). Но разве на земле мало способов разбогатеть?

Ему было двадцать с небольшим, когда на одной из самых людных улиц лондонского Сити появилась вывеска «Даниель Фо, купец». Отец держал лавку бакалейных товаров, торговал свечами и мясом. Сын вознамерился стать коммерсантом покрупнее.

Поначалу на вывеске красовались великолепная шляпа и пара чулок. «Продавец чулок», «галантерейщик» — так с тех пор и пристала эта кличка к Дефо. Но молодой негоциант не успокоился на принадлежностях туалета. И вот купец Фо уже торгует испанскими винами и французскими тканями, мускусом и мехами (недруги утверждали, будто он сбывал «кошачий мех»). Приобретает доходный дом, наконец, строит завод черепицы и успешно поставляет ее соотечественникам, до этого ввозившим столь необходимую продукцию из Голландии.

Фортуна явно благоволит ему. Оперившись и осмелев, он фрахтует торговые корабли и становится пайщиком в их страховании. Ширятся коммерческие связи, растут доходы, а с ними и его тщеславие.

О благополучии преуспевающего дельца говорит не только серебряная посуда у него на столе, заменившая оловянные тарелки, кружки и ложки, но и лодка для прогулок по Темзе, которой он очень гордится; экипаж со стеклянными окнами — свидетельство моды и достатка; своя собственная верховая лошадь. Семья проводит лето на фешенебельных курортах — в Бате и Эпсоме. А между тем он, элегантный и надменный, обедает у Понтака — в знаменитой харчевне, где распивает роскошные вина по семь шиллингов бутылка, играет в кегли, посещает петушиные бои, но чаще всего его видят на скачках, ибо с юных лет он был заядлым лошадником.

Разумеется, Дефо регулярно, как положено дельцу, бывает на бирже — центре всякого рода информации. Здесь справлялись о ценах на товары и акции, заключали сделки, узнавали последние политические новости.

Однако, несмотря на, казалось бы, достигнутое благополучие, непомерное тщеславие плебея Даниеля Фо оставалось неудовлетворенным.

Чего же не хватало Даниелю Фо? Самой малости, всего лишь небольшой частицы «де» перед фамилией — свидетельства того, что в его жилах течет кровь потомственного дворянина! Недолго думая он самолично простонародное «Фо» дерзко переделывает на «де Фо», что говорит о его якобы нормандском происхождении. Отныне мистер де Фо (слитно фамилия стала писаться позже) получил право утверждать, что его предки ступили на землю Англии вместе с воинами Вильгельма Нормандского. И что 14 октября 1066 года под Гастингсом, в великой битве с англосаксами один из них находился в рядах атакующих, впереди которых жонглер Тальефер распевал баллады о легендарном Роланде, увлекая песней в бой.

Но дворянину положено иметь фамильный герб. И Дефо сочиняет его: три свирепых грифона возникают на фоне красных и золотых линий. Появляется, как подобает, и латинский девиз, который гласит: «Landatur et alget» — «Похвалы достоин и горд».

Надо же было, чтобы именно в этот момент восхождения по ступеням житейского преуспеяния мистера Дефо попутал дьявол: он ввязался в авантюру герцога Монмута. Этот, можно сказать, необдуманный шаг, никак не вяжущийся с характером Дефо, рассудочным и расчетливым, приведет его на край пропасти.

Когда повстанцы были разбиты и герцог Монмут казнен, Дефо, опрометчиво принявший участие в восстании, поспешил скрыться. Впрочем, если говорить о его военных подвигах, то совершить их ему не удалось. Рассказывали, что при первом ружейном залпе конь понес его в обратном направлении от неприятеля, избавив тем самым седока от удара вражеской шпаги.

К счастью, в этот первый раз долго прятаться ему не потребовалось. И вскоре его увидели среди тех, кто торжественно приветствует на лондонских улицах нового короля Вильгельма III, до этого бывшего правителем Голландии и занявшего английский престол по предложению крупной буржуазии и земельной аристократии. Но страх преследования и горечь быть обреченным на то, чтобы тайно скрываться, уже тогда он вкусил сполна.

Мистер Дефо снова погружается в гущу экономической жизни. Однако теперь он не только торговец, но и политический деятель. Его интересуют экономические и социальные отношения, влечет «темная пропасть всеобщей коммерции, эта скрытая тайна, эта полупознанная вещь, именуемая торговлей». В то же время его волнуют проблемы социального неравенства, и прежде всего неравенство соотечественников перед законом. Как публицист он все чаще выступает в защиту тех, кто находится на нижних ступенях социальной лестницы тогдашнего английского общества. Позже, в 1709 году, на страницах «Ревю» он поместит статью, в которой разделит население страны на семь групп, где две последние будут занимать «беднота, влачившая полуголодное существование, и отверженные, те, кто живет в крайней нищете». В том, как живут обездоленные, он не раз убеждался лично в те черные дни, когда оказывался низвергнутым на дно. Здесь же он свел знакомство и с преступным миром Лондона, познавал его законы, наблюдал характеры и нравы. Память отмечала лица и судьбы, накапливала факты, сведения, детали.

Второй раз в жизни ему пришлось заметать следы в тридцать два года. Пути беглеца привели его, как и каждого, кто предпочитал бегство тюрьме, на другой берег Темзы, в знаменитый квартал Минт — приют лондонских преступников.

Но что заставило благопристойного коммерсанта Дефо разделять общество бродяг и воров?

Одержимость манией спекуляций, страстным желанием во что бы то ни стало преуспеть еще больше, привычка рисковать привели Дефо к катастрофе. Однажды утром он узнал, что зафрахтованное им судно не вернулось в порт. Не объявилось оно и спустя несколько дней. Стало ясно, что с ним что-то произошло. Возможно, причиной гибели корабля была буря, а может быть, пираты помешали благополучному возвращению. Как бы то ни было, но Дефо оказался в трудном положении. Пронюхавшие об этом кредиторы не замедлили предъявить векселя. Как на грех, свободных денег у него в тот момент не оказалось. Долги нечем было покрыть. Тогда его и объявили банкротом. Долг его составлял немалую сумму — 17 тысяч фунтов стерлингов. А надо иметь в виду, что по тогдашним законам банкротство каралось самым суровым образом и приравнивалось к тяжкому уголовному преступлению.

Ему ничего не оставалось, как снова выбирать между бегством и тюрьмой. Дефо предпочел первое. Так он оказался сначала по ту сторону Темзы, в Минте, угодив в общество мошенников, разбойников с большой дороги и женщин сомнительного поведения. Вскоре, однако, при первой возможности он тайно перебрался в Бристоль, где скрывался несколько месяцев. Опасаясь бейлифа — чиновника, арестовывавшего должников, Дефо жил под чужим именем, на улицу выходил только по вечерам, когда темнело. Свое горестное положение он переносил стойко, сохраняя полное спокойствие духа и непоколебимо хорошее настроение. И с присущей ему энергией предпринимал меры, чтобы выбраться из западни. Наконец ему удалось наскрести необходимые деньги и расплатиться с кредиторами. Так довольно быстро он выпутался из первого, но, к сожалению, не последнего в жизни банкротства. Дефо вернулся в Лондон, в деловой центр столицы — Сити. И имя его вновь замелькало на вывесках, на векселях, на закладных бумагах, на страницах изданий того времени.

Именно в те дни Дефо становится популярен. Причиной тому — выступления в печати, и прежде всего его первая книга «Опыт о проектах». В ней он высказал свой взгляд на общественное устройство и экономику современной ему Англии и предложил провести реформы, которые, как он считал, способствовали бы развитию нового буржуазного общества. В частности, особое внимание Дефо обращает на законы. С негодованием он пишет о чересчур суровом преследовании банкротов, призывая различать злостных банкротов и тех, кто рискует своими капиталами ради развития торговли. Эту тему — о справедливости тогдашних законов — Дефо продолжит и в следующем своем памфлете, где от имени бедняков потребует одинакового наказания за проступки богатым и бедным. Свои памфлеты, как тогда было принято, Дефо публиковал анонимно. Это не значит, что он желал скрыть свое авторство. Отнюдь нет. Вот почему очень скоро имя памфлетиста Дефо становится популярным среди политиков и собратьев по перу.

Но настоящую славу принес ему стихотворный памфлет «Чистокровный англичанин». Весь Лондон, да что там Лондон — вся Англия, простолюдины и знать, была взбудоражена дерзким сочинением.

Памфлет благосклонно встретили при дворе, справедливо усмотрев в нем произведение, направленное против нападок дворян на короля. Обозленная «чистокровная» знать не преминула ответить зарвавшемуся плебею. Целый поток памфлетов обрушился на голову бедного Дефо. В них одни разъяренные авторы называли его «гнусной кукушкой, загадившей собственное гнездо», другие, желая унизить, заявляли, что он якобы сын пьяницы-голландца и рыбной торговки-англичанки. Третьи упрекали в том, что он-де вывалял нацию в грязи. Однако чем же обозлил так автор памфлета спесивых английских аристократов? Против кого была направлена его сатира?

Прежде всего против тех, кто находился в оппозиции Вильгельму III, другими словами — режиму конституционной буржуазной монархии. Нападая на короля, они в первую очередь обвиняли его в том, что он, мол, не печется должным образом о национальных интересах. Да и не мудрено, ведь нами правит, заявляли «патриоты», король-чужеземец, который не является чистокровным англичанином. Позвольте! — вопрошал Дефо. — Но что такое «чистокровный англичанин»?! Можно ли вообще говорить о чистоте крови жителей древнего Альбиона?

«Наши предки — варвары, — писал Дефо, — не отличались, как известно, особым благородством. Не прибавили его им и завоеватели — подонки европейских народов: римляне, саксы, датчане, оставившие после себя многочисленных отпрысков неопределенной расы. Затем явились норманны и окончательно покорили страну. Наша «древняя» знать не должна забывать, что она происходит от самой злодейской нации в мире, от сборища воров и убийц. Знает ли она, что ее великие предки, быть может, являются сыновьями повара-француза и шлюхи-итальянки? Вот почему менее всего пристало британским аристократам чваниться своим происхождением.

Если подытожить, что же представляет собою разнородное существо, называемое англичанином, то можно сказать — это продукт целого ряда насилий, совершенных сперва над британками римскими скотами, затем датскими пиратами, наконец — норманнскими рыбаками.

И нам рассказывают об англичанине чистой расы!» — негодовал Дефо. И восклицал: «Турецкий конь лучше знает своих предков, чем английский вельможа! И эти земноводные субъекты возмущаются тем, что их новый король «иностранец»? Да позвольте же мне пожать плечами!»

Успех памфлета был так велик, что вскоре, помимо основного издания, на улицах Лондона появилось 80 тысяч экземпляров, отпечатанных на дешевой оберточной бумаге. Их распродавали по одному, два пенса за штуку. Это типографы-пираты поспешили нагреть руки на чужом успехе. Автору же ничего не оставалось, как возмущаться и негодовать, но сделать что-либо он не мог: в английских законах того времени, предусматривавших наказание за самые, казалось бы, различные преступления, отсутствовала статья об охране авторского права, по существу тем самым поощрялся типографский бандитизм. Дефо говорил, что если бы он мог воспользоваться хотя бы частью тех барышей, которые получали от продажи подделок его сочинений литературные хищники, то он был бы очень богатым человеком.

Впрочем, прогадав материально, Дефо нажил немалый моральный капитал. Отныне к званию купца он вправе с гордостью добавить: политик и публицист. С этих пор за ним твердо утвердилась репутация сатирика и остроумца, мастера полемики и, как злословили его противники, «бакалавра тавтологии». Для Дефо, ахиллесовой пятой которого стало литературное тщеславие, признание его таланта читающей публикой являлось лучшей наградой и поощрением к новым выступлениям.

Ждать долго не пришлось. Темперамент публициста, бойца печатных страниц, поразительная энергия Дефо очень скоро извергли новое сочинение. Как и предыдущее, оно произвело впечатление разорвавшейся бомбы.

Очередной памфлет Даниеля Дефо появился в лондонских книжных лавках 1 декабря 1702 года. Всего двадцать девять страниц занимало это сочинение, изданное анонимно, называлось оно «Кратчайший способ расправы с диссидентами».

В те времена с новой силой в Лондоне начали преследовать приверженцев пуританских сект, или, как их называли, диссидентов, то есть раскольников. Сторонники господствующей англиканской церкви, предав забвению «Акт о веротерпимости», принятый еще в 1688 году, яростно обрушились на пуритан. Осмелев после нежданной смерти короля Вильгельма III (кстати сказать, благоволившего к Дефо), дворяне и церковники лелеяли мечты о своей Варфоломеевской ночи — кровавой расправе с инакомыслящими. В этот пороховой погреб, начиненный толпами религиозных фанатиков, Дефо осмелился бросить пылающий факел.

Взрыв возмущения противников веротерпимости потряс английскую столицу. Мракобесы, которых так зло высмеяли в памфлете, грозили заодно расправиться и с его автором. Некоторое время они не знали, кто же на самом деле сочинил эту бичующую сатиру. Но уже через месяц имя стало известно. И 3 января 1703 года последовал приказ об аресте Даниеля Дефо, «виновного в преступлении чрезвычайной важности». Дефо не стал ждать, когда у дверей его дома появится констебль со стражей. Тайком он покинул свое жилище и скрылся в лабиринтах столичных улиц. Так третий раз в жизни ему пришлось спасаться бегством. Вдогонку ему «Лондонская газета» 10 января опубликовала сообщение о награде в 50 фунтов стерлингов тому, кто откроет, где прячется автор злополучного памфлета. Благодаря той же газете мы можем представить, как выглядел этот несчастный коммерсант и писатель Дефо. «Худощавый, среднего роста, — приводила его приметы газета, — около сорока лет; смуглый, волосы темно-каштановые, однако носит парик; глаза серые, нос крючковатый; подбородок острый». Как особую примету газета называла большую родинку-бородавку на щеке около рта — предмет постоянных насмешек его врагов, видевших в ней проявление внутренней сути ее владельца, средоточие, как им казалось, его зловредных качеств. Как бы то ни было, но перед нами портрет явно незаурядного человека: с лицом если не красивым, то во всяком случае значительным и запоминающимся, с ярко выраженной печатью оригинального характера и самобытной натуры.

Объявление о том, что разыскивается Даниель Фо, он же Дефо, было расклеено и на улицах. Между тем беглец укрылся у знакомого ткача-француза. Посетившая его здесь жена застала мужа в полном смятении и страхе. С ужасом он то и дело повторял слова: «Мне не миновать тюрьмы». Больше всего боялся оказаться в камере, его страшила грубость надзирателей, издевательства соседей по заключению. Но еще пуще пугала смерть от чумы — страх, живший в нем с детских лет (было известно, что чума часто вспыхивала в тюрьмах, начисто опустошая их). Эта боязнь оказаться за решеткой преследовала его многие годы. Тем более, что сам он постоянно представлял поводы закону преследовать его. За долгую жизнь ему не раз доводилось быть узником уголовных и долговых тюрем, переступать порог домов предварительного заключения. И столько же раз по существу Дефо начинал все заново.

Судеб таких изменчивых никто не испытал — Тринадцать раз я был богат и снова беден стал.

И Дефо прав, говоря так о себе. Его судьба — вереница взлетов и падений; она то возносила на гребень славы, то низвергала в бездну позора. В эти трудные моменты он принимал позу мученика и со стойкостью мудреца учился презирать всеобщее презрение к себе. Возрождаться после очередной неудачи ему помогала его недюжинная сметка и поразительная изворотливость.

На сей раз Дефо находился в бегах пять месяцев. На что он рассчитывал? Хотел ли выиграть время и переждать в укромном месте лихолетье? Здравомыслящий человек, он едва ли мог ждать прощения. Видимо, его надежды были связаны с переменами, которые, как он хотел надеяться, произойдут в политических сферах, и верх снова одержат сторонники веротерпимости. Но, увы, чаяниям этим не суждено было сбыться.

Награда за выдачу опального памфлетиста обещана немалая. Не удивительно, что нашелся охотник заработать эти деньги. И скоро, 20 мая 1703 года, Даниель Дефо был арестован в квартале Спиталфилдс, где скрывался. Два дня спустя его заключили в Ньюгейтскую тюрьму. Причем поначалу поместили в общую камеру, где содержались те, кто не мог заплатить соответствующую мзду за пребывание в помещениях для привилегированных заключенных. В таких камерах спали на каменном полу вповалку, зимой дрожали от холода, летом изнемогали от жары. Ночь здесь нельзя было отличить от дня. «Женщины рожали детей в темных углах и оставляли их там умирать; мужчины и женщины гибли от голода и болезней; молодые девушки отдавались каждому за лишние крошки хлеба; приговоренные женщины делали то же самое, надеясь забеременеть, чтобы избежать виселицы». И в то же время тюрьма, как заметил еще Г. Фильдинг, была не только прототипом «ада», но и «самым дорогостоящим местом» на земле. Как только надзиратель выяснял, что заключенный не в состоянии оплатить тюремный «комфорт», участь его была решена: общая грязная камера и соответствующая компания становились уделом бедняка. Зато кредитоспособные превращались надзирателями буквально в золотую жилу. У тех, кто готов был оплачивать свой относительный комфорт, вымогали кучу денег. Первый побор следовало внести за «удобные кандалы». Чем больше мог заплатить заключенный за «удобство», тем более легкими были его кандалы. Тюремщики ловко пользовались этим обычаем и часто вновь прибывшего арестанта из богатых буквально опутывали цепями: ножными и ручными кандалами. Заплатив и освободившись от цепей, заключенный вскоре узнавал, что его расходы на этом не кончаются. Приходилось вкладывать монету в толстую лапу тюремщиков за то, чтобы погреться у огня, поесть не очень черствого хлеба, выпить не очень соленой воды, получить приличное одеяло, за то, чтобы тебя не избивали за проступки и не мучили.

Способность оплачивать свое пребывание в тюрьме влияла и на помещение, где содержался арестант. Деньги предоставляли возможность спать в лучшей части тюрьмы, называемой «замок», где было хоть немного света и воздуха и где даже имелись кровати и столы. Жизнь тут обходилась очень дорого. Но и в других местах тюрьмы на все, и прежде всего на помещение, существовала своя такса. Так, самая дешевая постель стоила два шиллинга в неделю. Свобода передвижения по тюрьме также зависела не от совершенного преступления, а всецело от кармана заключенного. Словом, кошелек был единственным средством выжить в этом кошмаре.

Такое положение отчасти проистекало из-за скаредности городских властей. Муниципалитет просто-напросто не платил тюремщикам жалованья, тем самым поощряя незаконные поборы и взятки.

В погоне за наживой тюремное начальство развернуло также продажу спиртного. «Синяя погибель», как называли джин — можжевеловую водку, косила заключенных, так же как и тех, кто пристрастился к этому зелью на воле. Вино в тюрьме продавалось свободно, и повальное пьянство приносило солидный доход. Отсюда простой арифметический подсчет: чем больше было арестантов, тем богаче становился начальник тюрьмы и его помощники. Заинтересованное в том, чтобы судьи направляли арестованных именно в эту, а не в другую тюрьму, начальство часто вступало в сделку с блюстителями закона, щедро оплачивая их услуги. Так, известно, например, что сэр Френсис Митчелл, судья Мидлсекса, получал ежегодное вознаграждение в размере 40 фунтов стерлингов от начальника Ньюгейтской тюрьмы «при условии отправки всех его заключенных только туда». Впрочем, случались годы, когда тюрьма бывала и без того настолько переполнена, что необходимость в подобных услугах отпадала. В такие «урожайные» годы за три-четыре месяца начальник тюрьмы получал около четырех тысяч фунтов стерлингов, «не считая поднесенных ему ценных подарков». Для того же чтобы занять столь теплое местечко, надо было выложить всего тысячу фунтов. Как видим, игра стоила свеч. К слову сказать, за свечи в тюрьме тоже приходилось платить, причем втридорога. А так как без свечей, необходимых даже днем, жить было невозможно, то и эта торговля приносила солидные доходы.

Но самыми ужасными были частные тюрьмы. Их сдавали в наем смотрителям, и те выжимали из них все, что только могли. В тюрьме Бишоп оф Эли обитателей, в том числе и женщин, «цепями приковывали к полу». В другой долговой тюрьме под названием «Башмак» арестанты просили милостыню — кусок хлеба, высовывая свой башмак из окошка.

Герцог Портлэнда сдавал, например, тюрьму за 18 гиней в год человеку, прославившемуся своим жестоким обращением с заключенными. Под стать этому извергу был и Томас Бэмбридж — «бесчеловечный тюремщик», а проще говоря, изощренный садист — начальник тюрьмы Флит. Таким же оказался и его предшественник на этом посту Джон Хаггинс, который купил место за пять тысяч фунтов у графа Клэрендона, прежнего владельца тюрьмы.

Злодеяния Бэмбриджа и Хаггинса случайно выплыли наружу. Была назначена комиссия. Жестокость и беззаконие, которое творили двое на вид вполне добропорядочных джентльменов, потрясли лондонцев. Начался процесс. Бэмбриджа, а затем и Хаггинса вызвали на допрос. Знаменитый Уильям Хогарт запечатлел как раз этот момент на своей картине «Допрос Бэмбриджа». Получив разрешение присутствовать на допросах, художник собственными глазами видел орудия пыток, которые демонстрировала комиссия: щипцы, кандалы и «воротники» с шипами, применявшиеся к тем, кто не мог или не хотел оплачивать свое пребывание под сенью Флита.

На лице Бэмбриджа, написанном художником в желтых и мертвенно-бледных тонах, — злость, подлость, страх. Видимо, к нему и Хаггинсу члены комиссии относятся без особого почтения. Впрочем, неизвестно, каково было бы их окончательное решение, не всплыви при расследовании показания некоего Уильяма Рича, ставшего объектом изощренных надругательств только за то, что ему нечем было оплачивать «гостеприимство» Бэмбриджа. Об этом же поведал и другой несчастный по имени Арне, на себе испытавший варварское отношение Хаггинса.

После выступления этих свидетелей комиссия «признала Бэмбриджа виновным в злоупотреблении доверием, вымогательстве, преступном отношении к своим обязанностям: незаконно надевал кандалы на заключенных, помещал их в подземную тюрьму, обращался с ними бесчеловечно и жестоко, презрел законы королевства». Был осужден и Хаггинс, что, впрочем, не помешало ему спокойно дожить до девяноста лет.

И все же разбирательство преступлений Бэмбриджа и Хаггинса не прошло бесследно. За стенами здания тюрьмы Флит бушевала толпа, готовая растерзать извергов. В лице Бэмбриджа лондонцы стихийно осуждали социальное зло, способствующее произрастанию подобных субъектов. Однако до реформы тюрем было еще далеко. И тех, кто ратовал за нее, современники считали наивными чудаками.

Едва ли тогда Дефо мог предполагать, какие порядки существовали в английских тюрьмах. Со временем личный печальный опыт, а также профессия репортера позволят ему глубоко изучить эту сторону английской жизни. Пока же ему все это лишь предстояло узнать, как говорится, на собственной шкуре.

К счастью, друзья не оставили Дефо в тюрьме на произвол судьбы и помогли устроиться здесь с относительным, но все же комфортом.

Для этого, собственно, и разбудил его надзиратель этим пасмурным утром. Теперь с ним обращались по-иному, чем при аресте. В тот момент, узнав, что он не может тотчас внести «дань», его бросили в каменный мешок — «страшное место под землей, куда никогда не проникал луч света».

Сейчас по узким каменным ступеням Дефо поднимался буквально со дна наверх, к свету. Страшные два дня, проведенные здесь, в обществе уголовников и крыс, могли бы показаться кошмарным сном, если бы не горькая реальность. Но до полного освобождения было еще далеко. Пришлось не на один месяц поселиться под сенью Ньюгейта. Отныне его имя навечно будет запечатлено в тюремных протоколах и архивах рядом с именами и прозвищами известных преступников. Позже ему придется познакомиться и с другими лондонскими тюрьмами — Лэдгейм, Кэмптер, Флит, Кингсбенч, Маршалси, Сэрей-хауз, Ньюджейл. В одних он окажется, хотя и не надолго, «жильцом», в других побывает как журналист в поисках материала.

В этом смысле Ньюгейт, как это ни парадоксально, принесет ему двойную пользу: личные неоднократные наблюдения как бы изнутри за нравами и законами преступного мира и непосредственное знакомство с его «героями» навсегда отложатся в кладовой памяти.

И всякий раз, когда ему вспомнится Ньюгейт, перед его глазами, как горькая насмешка над ее обитателями, будет возникать символическая фигура Справедливости на фронтоне тюремной арки, выходящей на Сноу-хилл. А внизу, словно приветствуя вновь прибывающих, статуя Дика Виттингтона, напоминающая о том, какое значение придавал этой тюрьме знаменитый лорд-мэр столицы, рьяно пекущийся о порядке и восстановивший этот оплот закона в 1422 году. Хотя известна эта тюрьма — самая большая в Лондоне — была еще в 1188 году, а может быть, и раньше. Не раз ее разрушали, не раз она сгорала. И все же ее восстанавливали ради «блага» заблудших. Особенно «величественный вид» тюрьма эта приобрела после великого пожара 1666 года, когда весь Лондон отстраивался заново. Последний раз, уже окончательно, ее снесли сравнительно недавно — в 1902 году.

Про эту главную тюрьму Англии говорили, что она плодит больше воров и мошенников, чем все притоны и разбойничьи вертепы страны. И действительно, тюрьма представляла собой улей, где роились преступники. Здесь планировались кражи и ограбления, сюда безбоязненно являлись посланцы преступного мира, приносили монеты и слитки металла. Фальшивомонетчики и здесь не сидели без дела; воры-карманники тоже не теряли времени даром — тренировались в своем ремесле и давали уроки новичкам. Проститутки обучали грязному «промыслу» молодых девушек, учили, как стянуть часы или бумажник у зазевавшегося ротозея.

Для большинства из них отсюда дорога была одна: на «роковую перекладину» или на плаху. В этом смысле «Ньюгейтская обитель» служила лишь своего рода пересыльным пунктом между судом и виселицей. В лучшем случае — ссылкой на каторгу. Впрочем, для некоторых, кто был ввергнут в эту пучину, тюрьма становилась родным домом. Постоянными ее жильцами оказывались те, чье дело правосудие «случайно» забывало рассмотреть. Таким, например, вечным узником стал некий майор Бернарди, напрасно прождавший приговора более сорока лет и так и умерший на каменном тюремном полу в 1736 году восьмидесяти двух лет от роду.

Веривший в свою звезду Дефо не желал заживо гнить в тюремных стенах, хотя и устроился здесь, как было сказано, с относительным комфортом. Всю свою энергию он направляет на то, чтобы вырваться на свободу. Единственное средство достижения этого — перо, благо им разрешают пользоваться.

Один за другим выходят его новые памфлеты. Родные и друзья, посещающие заключенного, предлагают эти сочинения издателям. Таким образом, можно сказать, что неутомимый Дефо и в тюрьме не терял времени даром.

Была еще одна форма сочинений, которой он придавал особое значение. В промежутках между созданием памфлетов он пишет письма влиятельным знакомым с просьбой вступиться за него. Пассивное ожидание приговора было не по нему.

Но просьбы его не достигают цели. И наказание неотвратимо. Бледный, выслушивает он приговор очередной сессии суда в Олд-Бэйли. Самое страшное в нем — заключение в Ньюгейт, доколе это будет угодно ее величеству королеве. Ни штраф в 200 марок, ни даже предстоящее трехкратное выставление у позорного столба не испугали его так, как слова о том, что в сущности он может быть обречен на пожизненное заключение.

Такой несправедливости, а вернее, жестокости он никак не ожидал. Гневу его не было предела. Отчаяние породило безрассудство, обернувшееся, однако, ему на пользу.

Упрятанный за решетку Дефо и здесь остается непокорным, бунтующим сочинителем. Он отваживается снова показать зубы и пишет «Гимн позорному столбу». Перо превращается в шпагу. Как удар клинка, эта сатира поражает его гонителей.

Его выставят на посмешище у позорного столба, но прежде все узнают, за что человека, решившего высказать правду, подвергают унижению и позору. Смелость и честность никогда не были в почете у ненавистников правды. И он гордится тем, что страдает за нее. Нет, он не страдает, он торжествует, ибо наказание, к которому его приговорил бесчестный суд, это награда; ее удостаиваются лишь самые отважные и мужественные.

С помощью друзей Дефо удалось отпечатать и распространить свое сочинение. И тогда произошло то, чего никто не ожидал.

Ранним утром 29 июля распахнулись тюремные ворота. В сопровождении солдат (полиции тогда не существовало) он побрел по еще безлюдным улицам к бирже.

Здесь, у Французской арки, должен был состояться первый тур его стояния у позорного столба.

Невесело было у него на душе. Ведь еще не так давно на бирже его встречали как равного, одни с ним вежливо и чинно раскланивались, другие заискивающе улыбались, угождали. Удача сопутствовала ему, как попутный ветер, и корабль уверенно держал курс к желанному берегу благополучия. А сейчас он выставлен на посмешище у столба на помосте. Голова и кисти рук стиснуты деревянной колодкой так, что даже говорить трудно, не то что пошевелиться. И тем не менее Дефо заговорил. Его собственный «Гимн позорному столбу», сразу ставший широко популярным, красноречивее любого защитника обелял несчастного, пострадавшего ради свободы мысли и веротерпимости.

То же самое повторилось и на другой день в Чипсайде.

Но подлинный триумф настал на третий день, 31 июля. Ему надлежало согласно приговору стоять у новых, возведенных в 1672 году ворот Темпл-бар, что в начале Флит-стрит, при въезде из Вестминстера в Сити.

К этому времени уже весь Лондон распевал его «Гимн», написанный в форме незатейливых уличных песенок. И желающих поглазеть на отчаянного парня, сочинившего эти веселые и злые стишки, было более чем достаточно.

Дефо продолжал самодовольно улыбаться. Казалось, он победил и может быть удовлетворен. Но это была иллюзорная победа. Ведь ему предстояло вернуться в камеру. Нет, шутки с законом опасны. Об этом красноречиво свидетельствуют головы казненных на воротах Темпл-бар. Страх метнулся в его глазах, когда он подумал, что вполне мог разделить компанию.

Кончился третий день его позора, нежданно превратившийся в кратковременный триумф. И снова он в стенах Ньюгейтской тюрьмы, где ему надлежало пробыть неизвестно сколько лет.

Но судьба не оставила Дефо и в этот раз. Успех его «Гимна» и то, как встретила публика автора, выставленного у позорного столба, говорили о том, что перо такого публициста, его острую наблюдательность стоит использовать на службе правительству. Во всяком случае так думал Роберт Харли, ловкий политик, решивший эксплуатировать таланты Дефо в целях свой карьеры.

Обретя нежданно-негаданно такого влиятельного покровителя, Дефо проявил благоразумие. И вскоре, в начале ноября 1703 года, он оказался на свободе. Что это ему стоило, можно только предполагать. Видимо, пришлось согласиться на кое-какие условия, продиктованные его спасителем. Точно же известно лишь то, что в благодарственном письме своему благодетелю Дефо обещал служить ему верой и правдой всю жизнь. Себе же он дает другую клятву — примириться с власть предержащими, служить тем, на чьей стороне сегодня сила. К этому его побуждают страх, пережитый в ньюгейтском аду, и воспоминания о том ужасе, который он испытал при виде голов казненных на воротах Темпл-бар.

Так, можно сказать, закончилось столкновение непокорного Дефо с молодым буржуазным миром, в который он тем не менее веровал (а героев его позже славил в своих романах) и который так неблагодарно отплатил ему впоследствии, оставив на склоне лет в полном одиночестве, как Робинзона, посреди бурного житейского моря.

А пока что, заключив тайный союз с Харли, Дефо уходит с открытой политической арены, скрывается в тени и отныне действует чаще тайно, чем явно, прикрываясь чужими масками и именами. Эта сторона жизни Даниеля Дефо до сих пор покрыта туманом загадочности и по существу мало известна исследователям.


* * *

Выйдя из тюрьмы, Дефо вернулся домой, в семью. Труднее было вернуться к старым делам. Завод продан, лавка закрыта, кредит подорван, доверие делового мира утрачено. Что ему оставалось? И тут Дефо совершает то, что вновь характеризует его как человека решительного. Судьбе неугодно было, чтобы он торговал черепицей и чулками, — что же, он будет сбывать товар иного сорта — литературную продукцию. Не долго думая бывший негоциант и делец, вступив на поприще журналистики, решает жить литературным трудом — на это еще никто не отваживался. Исторические и этнографические труды, трактаты и памфлеты, сатиры и стихи, поэмы и романы нескончаемым потоком выходили из-под его пера.

В погоне за заработками он тешил читателей всякого рода забавными небылицами: сочинял «документальные» истории о привидениях и, в частности, знаменитый очерк «Привидение миссис Вил», которым восхищался Вальтер Скотт как превосходным вымыслом, между тем как это был искусный репортаж, основанный на подлинных фактах. С не менее серьезным видом рассказывал о приключениях на Луне, куда его героя доставила фантастическая машина. С той же целью — привлечь читателя — придумывал интригующие заголовки к своим писаниям. Наконец, он задумывает собственное издание.

К тому времени газета стала обычным явлением в жизни лондонцев. Правда, ежедневных изданий было еще мало — лишь «Дейли корант», выходившая с 1702 года, и «Ивнинг пост» — с 1706 года. (К слову сказать, первая ежедневная газета в Париже появилась только в 1777 году.)

В один из последних дней февраля 1705 года Дефо развернул первый номер своего детища «Обозрение французских дел». На его четырех страницах раз в неделю Дефо вступал в беседу со своими читателями. Вскоре, однако, спрос на газету позволил выпускать ее три раза в неделю. Что касается заголовка, то это была маскировка, название для отвода глаз, позволявшее безбоязненно говорить о собственно английских делах.

Дефо хотел, чтобы его издание отличала беспристрастность, и посему гордо заявлял, что газета «свободна от ошибок и предвзятостей журналистов и мелких политиков всех направлений». Конечно, это была лишь красивая фраза и только.

С этих пор, в течение долгих восьми лет, Дефо, уподобившись неутомимому Сизифу, не знал покоя — ведь ему одному приходилось выступать в роли автора всех публикуемых материалов. Лишь поразительная работоспособность, склад ума, вполне приспособленный для изнурительной журналистской работы, могли обеспечить успех такого литературного предприятия. Всего за один пенни газета щедро знакомила с событиями в торговом мире, сообщала цены на товары, давала советы коммерсантам; на ее страницах широко обсуждались политические новости. Особым успехом пользовался юмористический отдел «Новости клуба Скандалов». Здесь приводились забавные анекдоты из жизни лондонского общества и других городов (тех, где газета имела свои отделения), печаталась еженедельная история глупости, наглости и распутства, а проще говоря, зло высмеивались пороки и те, кто способствовал их процветанию. Случалось, что клуб посвящал свои заседания разбору писем читателей, в которых говорилось о несправедливостях и злоупотреблениях. И тогда, казалось бы, безобидный отдел, созданный ради развлечения, превращался в трибунал, судивший социальное зло. Приходится лишь удивляться такой разносторонней деятельности Дефо. И невольно напрашивается вопрос: как мог один человек успевать создавать все это? Откуда брались у него силы? И, кстати говоря, смелость? Задевая и обличая многих, Дефо, естественно, вызывал ненависть. Газету часто читали прямо на улице и тут же обсуждали. Одни при этом смеялись, другие зеленели от злости. И бросались скупать экземпляры, дабы воспрепятствовать распространению «клеветы». Оскорбленные, они грозили избить автора. Нередко эти угрозы пытались осуществить. Чтобы избежать оскорбления или нападения какого-нибудь разъяренного читателя либо своего брата журналиста-конкурента, приходилось принимать меры предосторожности. На улице Дефо появлялся вооруженным, под платьем носил кольчугу. У него было несколько тайных квартир-убежищ, и даже его кучер не мог сказать, где сегодня хозяин ночует.

Когда же случалось попадать в переделку, Дефо всякий раз проявлял присутствие духа и недюжинную смелость. Не раз на него готовились покушения, его завлекали в засаду. Однажды он вошел в комнату, где его поджидали пятеро. Через мгновение, как ни в чем не бывало, Дефо спускался по лестнице: его шпага принудила покушавшихся к благоразумию. Пробовали расправиться с ним, вызывая на дуэль. Но и тут Дефо обезоружил подосланного убийцу. Так же ловко он выбил клинок и ранил своего издателя, когда тот, негодуя на Дефо за вероломство, бросился на него с обнаженной шпагой.

К нему подсылали псевдоконстеблей с лжеприказами об аресте, распространяли слухи о том, что он-де вновь заключен в тюрьму, газеты конкурентов не скупились на ложную информацию (особенно старались журналисты Дайер и Ридпат), оповещая о скорой расправе над их заклятым врагом. «Беги, спасай жизнь, — советовали ему в одной песенке, — старый кабан гонится за тобой по пятам».

И все же возникает вопрос: неужели все эти угрозы и покушения были вызваны одними лишь газетными выступлениями Дефо? Только ли за острое перо его преследовали и травили? Или, возможно, существовали еще и иные причины? И здесь мы подходим к загадке Дефо, о которой говорилось выше.


* * *

В пасмурный осенний день к гостинице «Ангел» подъехал наемный экипаж. Дверца отворилась, и показалась конической формы шляпа, затем нога, обтянутая шелковым чулком, в башмаке с пряжкой и высоким каблуком, наконец, туловище в длинном плаще. Пассажир, стараясь не испортить туалет, а главное, не сбить пышный, завитой буклями парик, осторожно выбрался на тротуар. Пока кучер и слуга сгружали дорожный саквояж, незнакомец направился к стоявшей у ворот гостиницы громоздкой пассажирской карете, уже запряженной и, по всему было видно, готовой к отъезду. Трижды в неделю карета отправлялась отсюда по главному Северному тракту. Из этого можно было заключить, что только что прибывший джентльмен собирался совершить далекое путешествие.

— Мистер Голдсмит, — обратился к нему хозяин гостиницы, наблюдавший за посадкой, — покорнейше прошу вашу милость садиться, сейчас тронетесь.

Степенный господин, которого назвали мистером Голдсмитом, подобрав полы двустороннего суконного плаща, занял свое место. По внешнему виду и наряду — под плащом виднелся темно-коричневый бархатный кафтан, надетый поверх камзола почти того же цвета, в колер, — это был средней руки торговец из Сити, отправлявшийся по коммерческим делам в провинцию. Так он и значился в списке пассажиров — Александр Голдсмит, коммерсант.

В действительности же под этим именем отправлялся в путь не кто иной, как Даниель Дефо. Но что заставило его скрыться под вымышленным именем? Поспешное бегство от кредиторов или угроза тюрьмы за новый памфлет? Ни то и ни другое. Он ехал по делам государственной важности. Причем за последние два-три года ему не впервые приходилось совершать путешествия под разными именами. Эти вояжи стали для него вроде службы. И каждый раз, принимая новое обличье, он исполнял роль с истинно актерским мастерством, ибо был по натуре лицедеем. Ему ничего не стоило войти в образ, который предстояло сыграть. Свойство это, или, вернее, особый дар, он использует и при создании литературных героев, легко перевоплощаясь в своих персонажей. Он с величайшим наслаждением перевоплощался в изображаемые существа, невольно перенимая у своих героев голос, походку, манеры и привычки. Словом, Дефо, как подлинный художник, заключал в себе тысячи жизней, становясь королем или нищим, негодяем или святым.

Так под разными масками Дефо колесил по дорогам страны, неожиданно появляясь то на востоке, то в западных графствах и даже на севере, в Шотландии. В пассажирских каретах, наемных экипажах, верхом на собственной лошади проделал немало сотен миль. Что ж, он любил движение, можно сказать, испытывал в нем потребность. Любил большие торговые города, многошумные ярмарки, дорожные тракты с почтовыми и пассажирскими каретами и судоходные реки с гружеными баржами. Простор равнинных путей он предпочитал горным тропам, как и сухопутные путешествия — морским. На ровной земле, казалось ему, он стоял увереннее.

Погружаясь в толчею, смешиваясь с ней, он всякий раз испытывал иллюзию принадлежности к обширному миру людей и горько разочаровывался, оказываясь одиноким в сутолоке людей и дел. В сущности таковы и его герои — в гуще толпы они всегда остаются одинокими, как Робинзон, оказавшийся в Лондоне, посреди величайшего скопления людей и испытывающий здесь большее одиночество, чем на пустынном острове.

Однако какую же службу выполнял Дефо во время своих столь довольно частых и столь таинственных вояжей?

Вспомним, что освобождение из тюрьмы стоило Дефо кое-каких обещаний. В тот момент, когда его судьба зависела от того, будет ли он покладистым или проявит глупое упрямство, он мог, как говорится, на радости пообещать и согласиться на что угодно, лишь бы вырваться из тюрьмы. Но на воле от него очень скоро потребовали исполнения обещанного.

Лидер партии тори Роберт Харли, новоявленный его благодетель и крупный политический игрок, не намерен был оставлять векселя неоплаченными. Да и сам Дефо прекрасно понимал, что в политике, как и в торговом мире, утратить кредитоспособность означало потерять все. И напрасно Дефо тогда сгоряча сам себе поклялся навсегда порвать с политическими махинациями. Тайный союз, заключенный с Харли, хотел он того или нет, возвращал его в сферу интриг и заговоров, в сферу беспринципной борьбы одинаково продажных партий — тори и вигов.

Теперь Дефо думал только о том, как лучше всего оправдать доверие и надежды своего освободителя Роберта Харли — тогдашнего спикера палаты общин, а в будущем графа Оксфордского.

И скоро Харли стало ясно, что он не ошибся в своем выборе. Хитроумный и честолюбивый, он не брезгал никакими средствами в борьбе за власть. Вот почему он сразу по достоинству оценил предложение своего подопечного Дефо о создании широкой шпионской сети по всей Англии и за ее пределами. Такова, видимо, была плата за освобождение. Но этого мало. Дефо разработал подробный, на 23 страницах, план будущей секретной организации. Собственно, идею о создании такого рода службы скорее всего подал сам Харли, обмолвившись однажды в письме к Дефо, что если бы он был министром, то постарался бы по возможности знать, что говорят о нем. Дефо же поспешил лишь развить и оформить ненароком брошенную мысль. После чего ему было поручено стать организатором особой службы, а попросту говоря — политической разведки.

С присущей ему энергией Дефо принялся за дело. И вот сеть секретных агентов, обязанных доносить об умонастроениях, раскинулась по стране. Едва ли стоит говорить, что сплести сеть осведомителей было делом нелегким. Для этого и приходилось ее организатору колесить по городам и весям, закладывая «основание, — как он сообщал Харли, — такой разведки, которой еще никогда не знала Англия». А еще через некоторое время он с гордостью доносил своему патрону: «Мои шпионы и получающие от меня плату люди находятся повсюду».

Нередко и ему самому приходилось выступать в роли простого агента. На постоялых дворах и в тавернах он прислушивался к разговорам простолюдинов, в кофейнях и клубах, где собирались политические деятели, выявлял настроение влиятельных особ. В его обязанности входило также предотвращать возникновение тайных заговоров, в частности, направленных против объединения Шотландии с Англией. Выполняя это задание, он почти три года прожил в Эдинбурге под фамилией Голдсмит. Здесь его однажды чуть было не линчевала толпа, узнавшая в нем ненавистного англичанина.

В донесениях Харли он соблюдал величайшую осторожность, всякий раз подписывая их разными именами, хотя послания и были зашифрованы. Случалось, что его собственные агенты, не подозревая в нем своего шефа и принимая за того, за кого он себя выдавал — торговца, историка, банкрота, укрывающегося от преследования, — доносили на него в «центр» как об опасном субъекте. И они имели на то основания. Маскируясь, Дефо изображал из себя противника правящей партии тори — партии крупных и средних землевладельцев.

В своей газете (продолжавшей регулярно выходить, даже когда его не было в Лондоне) он яростно нападал на представителей этой партии, за что его не раз пытались привлечь к суду. Однажды, казалось, не избежать ему тюрьмы: его заподозрили в том, что он автор очередного ядовитого пасквиля на палату общин. Как обычно, на выручку ему поспешил всесильный Харли. Сам же Дефо, изображая якобы антиправительственно настроенного человека, не особенно пытался опровергать общее мнение. Напротив, балансируя над пропастью, он был заинтересован в подобной репутации и всячески способствовал ее распространению.

Десять долгих лет Дефо оставался руководителем политической разведки. И даже тогда, когда Харли на какое-то время вынужден был оставить свой пост, он продолжал «по наследству» усердно служить новому министру. А позже, когда к власти пришли виги — партия торговой и промышленной буржуазии, столь же усердно выполнять задания новых хозяев, приняв обличье противника их правления.

Чем можно объяснить эту. весьма неблаговидную деятельность Дефо? Конечно, здесь сработал страх оказаться беззащитным перед угрозой тюрьмы, иначе говоря, чувство самосохранения. Необходимость расплачиваться за проявленное однажды малодушие — опрометчивое обещание верой и правдой служить коварному и жестокому министру. А вырваться из его лап было не так-то просто. Но также безусловно и то, что Дефо был сыном своего времени — эпохи «первоначального накопления капитала», представителем молодого класса буржуазии, не брезгавшего любыми средствами ради своего обогащения.

Тем не менее из-за того, что деятельность Дефо была тщательно законспирирована, о ней в сущности мало что известно и сегодня. Осторожность, с какой он руководил подчиненными агентами, пользуясь шифрами и тайнописью, его скрытая связь с Харли, которую, кстати, позже он начисто отрицал, отсутствие каких-либо в этом смысле компрометирующих документов, и прежде всего денежных ведомостей, где значились бы фамилия того, кому выделялись соответствующие суммы на оплату агентов, и его самого, как, впрочем, и многое другое, остающееся и поныне невыясненным, — все это и создает затруднения при изучении столь своеобразной стороны жизни Даниеля Дефо.


* * *

Одна из задач Дефо как руководителя политической разведки состояла в том, чтобы войти в доверие издателей торийских газет и журналов и выступать со статьями, смягчающими их антиправительственную направленность. Заодно выявляя и авторов действительно оппозиционных сочинений. Ему, связанному с литературным миром, это не составляло особого труда. Дольше всего (почти целых восемь лет) Дефо подвизался в качестве такого замаскированного журналиста-агента в «Мист джорнэл». И все годы издатель Мист питал к нему полное доверие, охотно публикуя его на страницах своего журнала и выплачивая немалые гонорары. Пока однажды не выявилось подлинное лицо Дефо и маска оказалась сброшенной. Дело кончилось скандалом, и старый Мист бросился на своего еще недавнего ведущего сотрудника с обнаженной шпагой. Однако был обезоружен и даже ранен.

Случай этот наделал немало шума среди журналистской братии, в том числе и всех тех, кто считал себя гражданином «Республики Граб-стрит».

Принадлежал к ее подданным и Даниель Дефо. А это значило, что установления Граб-стрит были для него столь же обязательны, как, скажем, для подсудимого установления Королевской скамьи — то есть решения суда по уголовным делам.

И действительно, «граб-стритовское братство» — своеобразный, свободный мир — жило своими негласными законами и правилами. Это было братство лондонских журналистов, обитавших на Граб-стрит в районе Мурфилдса, иначе говоря, к северу от Сити. Место это, известное уже в XII веке, издавна заселяла беднота. Когда-то здесь было «великое болото», поросшее вереском, — отсюда и название «Мурфилдс». Да и наименование улицы Граб-стрит произошло от дренажной канавы, которая пролегала тут в старину.

Расположенная сравнительно далеко от центра города, за старой лондонской стеной, в квартале Криплгейт, улица эта стала прибежищем диссидентов еще в XVII веке. Здесь, в удалении, а значит, в относительной безопасности, они наладили издание запрещенной литературы. Сатирические злые памфлеты и антиправительственные брошюры разлетались отсюда по всему Лондону. Вот почему вначале у лондонцев Граб-стрит ассоциировалась с местом, где создавались бунтарские сочинения. К 1700 году улица пережила в этом смысле, можно сказать, свой расцвет. Однако постепенно все больше превращалась в приют вообще журналистской братии. На ней селились издатели дешевой литературы: низкопробных книжонок, газетных листков, бойких брошюр, рассчитанных на малообразованного читателя. Здесь же жили, говоря современным языком, мастера тривиальных сочинений, нищие литературные поденщики, поставлявшие свой ходовой товар книгопродавцам, являвшимся одновременно и типографами. И название улицы, заселенной издателями и творцами низкопробной пачкотни, стало нарицательным, чем-то вроде «Строчильного переулка», обозначением места жительства лондонских борзописцев.

Наемные граб-стритовские поденщики на потребу невзыскательного читателя создавали бездумное, развлекательное чтиво, заполняя книжный рынок поделками типа «Шестипенсовые остроты», «Забавные истории», «Универсальный весельчак», «Набитый дурак» и т. п. Джонатан Свифт называл это «хламом с Граб-стрит», опасаясь, как бы ненароком не приписали ему участия в «мелочной торговле умом» на этом рынке литературного мусора.

Одна из популярных таких книжонок называлась «Виттингтон и его кошка». В ней говорилось о том, как простой парень из деревни пришел в Лондон, наслушавшись басен, будто в столице мостовые вымощены золотом. Когда действительность развеяла иллюзии Дика Виттингтона и «сказочный город» предстал в своей реальности, он решил бежать из него. В этот момент Дик услышал звон колоколов, и ему почудилось, что он слышит их призыв: «Вернись, Виттингтон, трижды лорд-мэр Лондона!» Легенда гласит, что Дик внял призыву и остался. Вскоре он разбогател, продав своего кота за баснословную сумму какому-то восточному князьку, который никак не мог справиться с полчищами мышей в своих владениях. А еще через некоторое время, в начале XV века, сбылось пророчество — Дика в первый раз избрали лорд-мэром Лондона. И многие годы на том месте, где он якобы услышал призыв остаться, лежал камень, словно немой свидетель подлинности легенды.

Подобные и другие пустопорожние писания в подавляющем большинстве были далеки от злобы дня, более того, сознательно избегали остроты и предназначались исключительно для дешевого увеселения. Современность выглядела в них безликой и оскопленной. Иронизируя по этому поводу, Джонатан Свифт писал, что с помощью своей продукции писаки с Граб-стрит «одержали в последние годы такую блестящую победу над временем, обрезали ему крылья, остригли ногти, выпилили зубы, перевернули его песочные часы, притупили косу, выдернули из сапог гвозди».

Бездарных словоскребов и бумагомарак с Граб-стрит, литературных клеветников, авторов заранее оплаченных пасквилей высмеивали и критиковали и Александр Поп, посвятивший этому свою поэму «Дунсиада», и Джонатан Свифт, и Генри Фильдинг в «Опере Граб-стрит», и Уильям Теккерей.

В журнале «Граб-стрит джорнэл», выходившем с 1730 по 1737 год, в «Оде Граб-стрит» с насмешкой говорилось о том, что эта улица, «известная во все времена», является «почтенным местожительством прозы и местопребыванием рифм». Автор сатирической оды прямо указывал, что здесь «поэты творят не ради славы, а из-за денег». Обитавших здесь нищих стихотворцев и журналистов, по свидетельству современников, отличала одна характерная особенность — невероятная склонность к брани. Виски для них, по словам Г. Фильдинга, служили Иппокреной — источником вдохновения. Впрочем, оправдывая свое пристрастие к алкоголю, они утверждали, что проще и безопаснее пить вино, чем пользоваться водой, которая поступала прямо из Темзы по водопроводу, построенному в 1695 году и снабжавшему лишь центр и западную часть города.

У Граб-стрит были свои легенды, свои кумиры и свои тайны. Так, в начале XVII века тут венчался будущий лорд-протектор, а попросту говоря диктатор, Оливер Кромвель, в конце столетия здесь обитал великий автор «Потерянного рая» слепой Джон Мильтон (теперь улица носит его имя), а несколько десятков лет спустя в этом районе орудовал тоже «великий» Джонатан Уайлд, о котором речь пойдет ниже. Жил здесь и знаменитый Самуэл Джонсон — писатель, критик и лексикограф, который в своем известном толковом словаре дал такое определение этому месту: «Улица рядом с Мурфилдс сплошь заселена сочинителями небольших историй и скороспелых стишков. Поэтому термин Граб-стрит используют по отношению к недолговечной продукции наемных писак».

Однако, несмотря на то что граб-стритовская продукция занимала как бы «нижние этажи» английской литертуры того времени здесь, как отметил академик М. П. Алексеев, вырабатывался тип писателя-профессионала, от которого требовалось уметь писать все: и проповеди, и фарсы. Одного из них изобразил живописец эпохи Уильям Хогарт на своей картине «Нищий поэт». В убогом жилище под самой крышей ютится с семьей бедствующий стихотворец. В комнате беспорядок и разорение: на полу листы исписанной бумаги, вырванные страницы «Граб-стрит джорнэл», в пыли на досках камзол хозяина. У камина сушится детское бельишко, за занавеской на кровати заливается криком младенец. А у двери разыгрывается шумная сцена: бойкая молочница угрожающе предъявляет счет внушительной хозяйке, занятой починкой штанов мужа.

В такой обстановке не многое насочиняешь. И бедняга поэт с досадой почесывает затылок под париком. Он примостился за небольшим столиком у окна. Это его рабочее место — бумага, свеча, за спиной на стене полочка с двумя томиками (домашняя библиотека!). Ему заказаны стихи о богатстве. Какая ирония! Нищий, воспевающий роскошь. Нет, как бы говорит его взгляд, истинная мудрость не в презрении к земным благам, увы, ему недоступным.

И так, в бедности, влача убогое «чердачное существование», жили многие обитатели Граб-стрит. Нищета, презрение и гонения — таков был удел английского писателя. Рисуя его облик, Бен Джонсон писал о своем собрате — драматурге XVII века Томасе Деккере, причисляя его к числу бедствующих поэтов, «голодных бедняков, на которых всегда грязное белье и которые ничем не могут похвастаться, кроме худого лица, выглядывавшего из рваной одежды — живого воплощения нищеты». Бывало, им не на что было купить даже бумагу и чернила, чтобы записать свои вирши. Приходилось клянчить в лавчонках, как это делал, к слову, бесприютный Ричард Севедж, окончивший свои дни в тюрьме, где его похоронил на свои деньги жалостливый надзиратель. Подгоняемые неизбывной нуждой, граб-стритовские братья работали не выпуская пера, и все же призрак долговой тюрьмы постоянно витал над ними. Не миновал тюрьмы, к примеру, ни Томас Деккер, ни его современник Роберт Грин, оставивший описания портретов виртуозов мошеннического промысла, «королей» лондонского дна. Не миновали ее и современники Дефо, не говоря о нем самом, — Самуэл Джонсон, Джон Мур, Драйден Лич, а позже Тобайас Смоллет и многие другие. В разные годы среди заключенных за неуплату долгов в лондонских тюрьмах постоянно пребывали сочинители, несчастные виршеплеты и борзописцы. Так, в 1728 году из шестисот (по другим данным — несколько тысяч) содержащихся в лондонских тюрьмах под стражей должников немалую часть составляли авторы и издатели с Граб-стрит.

Вблизи этой улицы начал и закончил свои дни и Даниель Дефо. И это символично, считают некоторые современные английские литературоведы.

Родился Дефо на Фор-стрит, у северо-восточной границы Сити, в районе Смитфилд, где когда-то сжигали еретиков. Отсюда мальчишкой менее чем за пять минут добирался он по улочкам-морщинам, избороздившим чело порочного города, до Мурфилдса. Лондон был тогда не так уж велик, хотя в нем проживало шестьсот тысяч, и даже ребенок мог без особого труда пешком пересечь его. Мимо церкви Св. Варфоломея, скотопригонного рынка, по Ньюгейт-стрит, мимо знаменитой тюрьмы, пересекая Олдергейт-стрит, Даниель оказывался на Ламбет-роуд у Бедлама — дома для умалишенных, вначале находившегося в бывшем Вифлеемском монастыре, приспособленном после изгнания монахов из страны и конфискации их имущества в 1547 году под сумасшедший дом, а позже, в 1675 году, переведенного в новое здание в районе Мурфилдса. Посещение Бедлама, расположенного в приходе Сент-Джайлса, в ту пору рассматривалось как развлечение, одинаково доступное и взрослым, и детям. Даже знатные дамы не стеснялись здесь появляться в дни, когда Бедлам был открыт для обозрения, и с откровенным любопытством разглядывали несчастных в специальные «окна для гостей».

Забредал маленький Даниель и во двор тюрьмы Брайдуелл, где в подземных погребах бывшего старинного замка содержали политических и религиозных преступников. А наверху, во дворе, окруженном деревянным забором высотой в 22 фута, публично пороли малолетних воришек. Крики их разносились окрест, оставляя зрителей абсолютно равнодушными к судьбе бедных созданий. Экзекуция продолжалась до тех пор, пока судья, восседавший тут же за столом, держал молоток в воздухе. Чтобы заработать на первых порах несколько ударов плетью, достаточно было стащить какую-нибудь мелочь вроде оловянной ложки. И, выраставшие в нищете, многие начинали свою жизнь с преступления. Их толкало на это, как писал Дефо, отсутствие разумного воспитания. Он предлагал усовершенствовать школы и приюты для малолетних, дабы уберечь от губительного влияния несчастных детей, из которых многие что ни год попадают в руки палача.

Между тем дети продолжали расти, познавая все тяготы бытия, и призывы Дефо оставались гласом вопиющего в пустыне. Жизнь ребенка, родившегося в трущобах, ценилась меньше наперстка. И нередко новорожденных оставляли умирать прямо на улице или душили и бросали в мусорные кучи и сточные канавы. Те из них, кто случайно выживал, становились ненужным бременем в приютах на попечении «нянек», которые калечили их, стараясь как можно скорее извлечь пользу, для чего заставляли просить милостыню. Если ребенок был слишком слаб и становился в тягость, от него быстро отделывались — «вливали ложку джина в горло, и он тотчас задыхался». Варварский этот способ был настолько распространенным явлением, что его не преминул изобразить Хогарт на своей гравюре «Переулок Джина».

В шесть-семь лет приходилось вступать в мир, обычно становясь учеником какого-нибудь проходимца, который занимался опасным промыслом. Многие из детей своей судьбой походили на будущего героя Дефо — оборвыша Джека по кличке Полковник. Как и он, бездомные и голодные, днем они промышляли воровством, а ночью, особенно в холодные зимы, забирались в угольные ямы или устраивались под укрытием теплой золы на стекольном заводе.

Дети трущоб служили также добычей торговцев живым товаром — киднэпперов, самых отъявленных негодяев. Похищенных продавали на суда, отправлявшиеся в Америку или Индию. «Бритиш газетт» описывала «страшную сцену, разыгравшуюся неподалеку от Лейкестер-филдс, где молодого парня преследовало несколько дюжих молодцов с криками «держи вора!». Прохожие задержали паренька. Он заявил им, что не вор, что преследователи похитили его, заковали в цепи и вместе с девятью другими ребятами собирались отправить на корабле в Индию. Ему чудом удалось вырваться. Весь свой гнев публика обрушила на преследователей, сбросив одного из них в пруд.

Эти грабители человеческой плоти, — продолжала газета, — останавливали подростков на улице и заманивали под разными предлогами в свои притоны. Они же приходят в регистрационные конторы, нанимают молодых людей в слуги, а потом продают их либо на военную службу, либо в колонии».

Совершая путешествия по лабиринту улочек прихода Сент-Джайлса, Даниель, как и маленький Джек Полковник, наблюдал жизнь «Республики Граб-стрит», ибо ее меридианы, помимо самой улицы Граб-стрит, охватывали многие переулки и улицы этого прихода. И название «Граб-стрит» со временем превратилось. в топографическую метафору для всего мира отверженных, ютившихся в трущобах этого района. Здесь нравственно изуродованные нуждой и бесправием обитали «герои» лондонского дна. Отчего кварталы, раскинувшиеся вокруг церкви Сент-Джайлса, называли не иначе, как «воронье гнездо» — царство нищих и бездомных бродяг, где держали «малину» воры и бандиты, орудовали фальшивомонетчики, скупщики краденого, заезжие иностранные авантюристы и девицы с дурной репутацией. Многоквартирные дома в этих трущобах были окружены бесчисленными пивнушками, публичными домами, ночлежками, где за пенни любой нищий, бродяга или пьяница мог переспать ночь. Долгое время здесь, например в Кок-эли, на углу Фор-стрит и Уайт-кросс-стрит, Джонатан Уайлд вместе со своей подругой Мэри Миллинер содержал под видом питейного заведения притон, кишевший уголовниками, проститутками и шулерами. Журналиста Дефо не раз приводило сюда профессиональное любопытство.


* * *

В таверне «Королевская голова» было душно от табачного дыма, винных испарений и копоти свечей. За стойкой разбитная Мэри Миллинер — розовощекая, пышногрудая и улыбчивая — только успевала наполнять кружки. «Черный жгут» и «Синяя погибель» — портвейн и джин — пользовались наибольшим спросом. Старому доброму английскому пиву, клерету, пуншу или хересу, который так любил толстяк Фальстаф, находившиеся в зале предпочитали крепкие «мужские» напитки.

В этот вечер в «Королевской голове» — своего рода центре «вороньего гнезда» — собралась не совсем обычная публика. Здесь был представлен цвет лондонских уголовников — молодцов с большой дороги, представителей разнообразных «специальностей» воров и бандитов.

Часы на церкви Сент-Джайлса пробили полночь. Наступала пора, когда многим из тех, кто сидел в таверне, время было выходить на промысел. Однако все оставались на местах.

Сюда, в Кок-эли, пожаловали завсегдатаи многих лондонских притонов. Среди гостей можно было увидеть тех, кто привык посещать «Черного льва» — таверну на Ньютон-стрит, в трущобах Друри-лейн, где собирался удалой народ, промышлявший грабежом; и тех, кто предпочитал многолюдный кабачок «Роза» на Рассел-стрит, радушно встречавший и мошенника, и честного бродягу; и тех, кто обычно коротал вечера в «Короле Томе» на Ковент-гарден, поджидая час выхода на «дело»; и, наконец, тех, кто укрывался в «Голове Сарацина», в Смитфилде.

Что же привело сюда, в «Королевскую голову» эту разношерстную по своим вкусам и привязанностям публику? Все эти крупные и мелкие хищники прибыли из разных концов славной столицы на своеобразный слет представителей лондонского блатного мира.

Больше всего было «делегатов» от районов Мурфилдс, Шоредит, Спителфилдс и Розмэри-лейн, которые славились как цитадели преступного мира и где держали «малину» многие из присутствующих.

За столами на виду восседали матерые «скокари» — взломщики и «уздечки» — «рыцари» большой дороги; рядом с «медвежатниками» — специалистами по магазинам и «саламандриками» — лавочными ворами сидели «щипачи» — виртуозы ширмачества — карманных краж; чуть поодаль, зная свое место, жались «полпенники» — мелкие воришки-малолетки. Выделялись своими нарядами представители многоликой «фасонной банды» — респектабельные воры, за ними — домушники по прозванию «мягкая нога», еще дальше, у стены, — конокрады и шулера, всем своим независимым видом как бы говорившие, что они не имеют отношения к этому преступному сброду. А между тем карточная игра, по словам Г. Фильдинга, была первой школой, где получали воспитание знаменитые разбойники. Их число постоянно пополнялось за счет проигравшихся в карты. У них был один выход — дорога на дно. И часто среди хищников уголовного мира оказывались разорившиеся на карточной игре фермеры, выпускники Кембриджа, мелкие дворянчики и т. д. Став на путь преступления, они тем не менее отличались вежливостью, так и не сумев избавиться от этой привычки своей прошлой жизни. Их называли «рыцарями дороги», и они действительно поражали удивительным несоответствием в поведении. Знаменитый «капитан» Макклин, например, отправил два письма с извинениями человеку, которого он случайно ранил при ограблении, и предложил вернуть большую часть ценностей, если тот встретится с ним у Тайбернских ворот как-нибудь в полночь. Другой разбойник, ограбив ехавших в карете, вернул им часть денег, когда узнал, что пассажирам предстоит долгое путешествие. Такую же «сердобольность» проявят и некоторые герои Дефо, в частности Джек Полковник, вознамерившийся во что бы то ни стало вернуть награбленные деньги бедной служанке.

…Дверь рядом со стойкой внезапно отворилась, и в зале появился владелец таверны Джонатан Уайлд. И тут словно по команде буйная компания отпетых негодяев, способных на любое грязное, в том числе и «мокрое» дело, моментально успокоилась. Взоры всех обратились к тому, кто стоял в дверях около стойки. Собственно, по его приглашению все они и пожаловали сюда, в «Королевскую голову», на слет самых удачливых воров Лондона. Теперь им предстояло узнать, зачем понадобилось скликать их бывшему «принцу разбойников» — кличка, под которой он числился в ньюгейтских списках, — вору из воров, совершившему свой первый выход «на великую сцену жизни» в 1682 году. Ныне, порвав с воровским ремеслом, он занялся более прибыльным бизнесом, жил в согласии с законом, дружил с властями, что не мешало ему, а скорее помогало содержать под видом таверны знаменитый не только в пределах «вороньего гнезда», но и всего города притон.

Над входом в «Королевскую голову» красовалась вывеска, изображавшая женскую руку с чашкой кофе, — опознавательный знак того, что таверна одновременно являлась и «храмом греха». Дела Джонатана Уайлда шли неплохо, если учесть, что его заведение не только славилось как бордель, но и было тайным складом для краденных вещей. Тем самым мистер и миссис Уайлд убивали сразу двух зайцев. Мэри Миллинер оказалась идеальным компаньоном благодаря широкому кругу старых знакомств среди воров и знанию их повадок и секретов.

Но вот времена изменились к худшему. Укрывать краденное стало опасно. Согласно недавно принятому закону это считалось уголовным преступлением, иначе говоря, рассматривалось как совершение кражи чужими руками. Виновного ждала виселица. И хотя бизнес этот был весьма прибыльный, но риск все же был слишком велик. А это сказывалось на доходах воров — укрыватели значительно повысили ставки за свое посредничество. Надо было менять тактику. И Джонатан Уайлд, умный и хитрый мошенник, задумал план, как обойти закон и продолжать получать прибыль и для себя, и для воров. Чтобы обсудить положение и договориться о будущих действиях, он и разослал приглашения с просьбой посетить собрание в его доме.

В чем же состоял план Джонатана Уайлда?

Свою речь он начал в полуугрожающем, полушутливом тоне, хорошо знакомом слушателям.

— Друзья мои, вам известно, как обстоят дела. Ваши доходы весьма сократились. И скажу: шансов на лучшее не ждите. Сегодня, когда вы приносите скупщикам ваше добро, эти бессовестные спекулянты в лучшем случае отвалят вам четверть того, что оно стоит. Предложить товар какому-нибудь незнакомцу — десять против одного, что он донесет. А дальше, всем известно, — в голосе послышалась ирония, — в дело вступает мистер Кетч, и вы болтаетесь на «роковой перекладине».

В зале послышался неодобрительный шум. Еще бы, никто из присутствующих не желал угодить в кровавые лапы мистера Кетча. Так называли всех палачей с тех пор, как на этом поприще четверть века подвизался Джек Кетч, имя которого стало нарицательным.

— Я знаю, — цинично продолжал Джонатан Уайлд, — здесь нет таких, которые жили бы своим трудом. Это означало бы умирать с голоду. Кто из вас хочет превратиться в живого скелета? — Ответа, естественно, не последовало. — То-то. Паршивое это дело, скажу я вам, — заключил он первую часть своего выступления. — А теперь коротко о главном. Предлагаю такой порядок: вашу добычу все вы сдаете мне одному. Я возвращаю товар дураку-владельцу, и он отваливает вам больше, чем негодяй скупщик. И заметьте, вам нечего опасаться, что кто-то донесет на вас.

Нельзя сказать, чтобы идея эта была такой уж оригинальной. Взимать выкуп с пострадавшего за награбленное у него же — до этого додумывались даже мелкие воришки, каким был вначале, скажем, дефовский Джек Полковник. Но осуществить это в таких масштабах, о которых говорил Джонатан Уайлд, никто еще не отваживался.

Блатная компания, оценив предложение, возгласами одобрения выразила свое согласие. Все знали, что если «принц разбойников» за что-нибудь берется, то можно не сомневаться. Уайлд как истый делец отличался тем, что умел претворять идеи в жизнь. Недаром про него говорили, что он был чрезвычайно изобретателен в составлении замыслов, искусен в изыскании способов осуществить свои намерения и решителен в исполнении задуманного. Знали и то, что он никогда не довольствовался частью добычи, а предпочитал заполучить ее целиком. Его правилом было идти до конца, ибо, как он считал, многие погибли оттого, что зашли в мошенничестве недостаточно далеко. Знали также, что был он злопамятлив и жесток, дьявольски коварен и лицемерен. Сердце, любил повторять он, надлежащее место для ненависти, любовь же и дружбу носи на лице. Благодаря сочетанию способностей и пороков, хитрости и бесчувственности ему и удалось занять такое заметное место в воровской иерархии.

Но что означало на самом деле его предложение о единоличном посредничестве между жертвой и грабителем?

По существу Уайлд предлагал создать единую организацию для воров всех видов, иначе говоря, замыслил объединить разношерстных и тупых уголовников в хорошо дисциплинированный преступный мир. Оставалось решить вопрос, кто должен возглавлять этот бандитский синдикат. Само собой — Джонатан Уайлд, ставший в этом смысле предтечей современных главарей гангстеров.

Как же действовал механизм созданной им машины?

Поначалу порядок был такой: вор, совершивший кражу, сообщал Уайлду, кто его жертва, давал перечень украденных вещей и указывал место, где они спрятаны. После этого Уайлд отправлялся к потерпевшему. «Случайно я узнал, — заявлял он ему, — что вас недавно обокрали. Мой друг, честный маклер, попридержал у себя некоторые ваши вещи. Если вы докажете, что они действительно принадлежали вам, получите их обратно, дав слово, что не будете жаловаться, а мой друг получит от вас вознаграждение за свою заботу в разнице стоимости вещей». Все оставались довольны: владелец украденного, вор и посредник, который получал свою долю от мифического маклера, не нарушая тем самым существующего закона.

Вскоре, однако, дело это превратилось в настолько прибыльное и Уайлд стал так широко известен, что ему уже незачем было самому являться к потерпевшему. Он открыл своего рода посредническую контору на Кок-эли, и теперь жертвы воров являлись к нему сами. Так Джонатан Уайлд превратился, можно сказать, в консультанта по пропавшему имуществу.

В конторе у него специальный клерк вел книги, «куда, — как писал Дефо, видимо, хорошо осведомленный, — все заносилось с величайшей точностью и аккуратностью». Подробно, со слов пострадавшего, перечислялось украденное. Затем с клиента взимался «налог», в размере пяти шиллингов в пользу хозяина конторы. Обман со стороны вора исключался: достаточно было сверить записи клерка с тем перечнем, который давал он, чтобы обнаружить разночтение. Таким образом, Джонатан Уайлд держал под надзором тех воров, которые захотели бы утаить от него часть награбленного и попытаться продать подороже на сторону.

Сделав заявление о пропаже и уплатив «налог», обнадеженный клиент покидал контору Уайлда. Дня через два он являлся снова. Его встречали тепло и почтительно. «Сэр, — обращался к нему Уайлд, — кое-что удалось узнать о ваших вещах. Правда, человек, которого я посылал справиться о них, заявил, что воры могут заложить их за большую цену, чем обещали вы. Поэтому стоит пересмотреть условия договора и возместить им убытки. Я берусь переговорить с негодяями и, без сомнения, образумлю их». И, конечно, клиент соглашался. Если же случалось, что за вещи владелец платил меньше той суммы, на какую он был согласен, Уайлда осыпали комплиментами за честность, что было на пользу его репутации.

Здесь следует сказать, что если бы Уайлд оставался всего лишь посредником между вором и ограбленным, было бы еще полбеды. Но в том-то и дело, что он не ограничился этим, а, следуя своему правилу — если не рисковать, останешься в проигрыше, — стал, как уже говорилось, предводителем огромной организации лондонских воров и бандитов.

Конечно, в таком городе, как Лондон, преступный мир всегда представлял серьезную угрозу. В «Описании Англии» У. Гаррисона говорится, что уже в XVI веке насчитывалось более 10 тысяч нищих и до 400 воров вешали ежегодно. Считается, что эти цифры занижены и что в конце века вешали более 800 человек, а 80 тысяч бродяг жили за счет общества. Однако точные данные неизвестны. Но совершенно очевидно, пишет Норманд Берлин в своем исследовании «Преступный мир в Елизаветинскую эпоху», что Лондон был опасным местом, где процветали порок и разбой. С этим миром считались правительство, горожане, священники и писатели. Находились и такие, кто, оправдывая процветание века преступности, заявляли, что «без пороков общество не могло бы существовать». Изображение жизни без злодея и мошенника считалось неполным.

Начало литературы о «дне» в Англии относится к 1536 году, когда появилась книга Роберта Кэплэнда «От большой дороги до тюрьмы». В ней была нарисована «великолепная картина жизни бродяг и нищих», приводилась их классификация и прилагался словарь особого жаргона, которым они пользовались.

Нищих, бродяг и воров воспевали Роберт Грин, Томас Деккер, Томас Нэш и многие другие. Правда, отношение каждого из них к преступному миру было различно. Деккер, например, считал, что воров и мошенников может излечить только виселица, к нищим же он относился тепло. Видимо, из-за своей любви к солдатам, так как многие из них вынуждены были после окончания службы нищенствовать. Вообще нищий и бродяга были неотъемлемой частью сельского и городского пейзажа. Огромная их армия заполняла дороги и улицы, несмотря на жестокие законы о бродяжничестве. О них слагали грустные песни и сентиментальные баллады. В одной из них говорилось:

Слышишь, собаки лают — Нищие идут в город…

Из среды бродяг часто пополнялись ряды преступников. Шайки, надо сказать, и раньше наводили страх, но они не осмеливались объединить свои силы в грабительской войне против общества. А именно в этом заключалась цель Джонатана Уайлда.

Ради осуществления своего замысла ему пришлось немало потрудиться. Впрочем, энергии у него было хоть отбавляй.

Прежде всего он предложил некоторые новшества: банда обучается определенной форме преступления, имеет свою зону действия и руководителя. В каждом округе должны действовать две-три банды, специализирующиеся на уличных кражах или кражах со взломом, на «ловле кроликов» — одурачивании простодушных провинциалов («ремесле», известном еще со времен Шекспира и Деккера), на обмане и шантаже, убийствах и грабежах. Сам Джонатан Уайлд отводил себе роль «идейного» вдохновителя. Предпочитая оставаться в тени, он давал советы, поставлял «идеи», разрабатывал планы. Трудно сказать, насколько этот вдохновитель преуспел в осуществлении своих замыслов. Но если судить по тому, какой массовый размах приняли именно в то время грабежи и прочие виды преступлений, то можно считать, что «труд» Уайлда не пропал даром. Не случайно как раз те годы, когда в Лондоне промышлял Уайлд, назвали веком преступности. Достаточно обратиться к английским газетам и журналам тех лет, чтобы убедиться в этом. Целые колонки на их страницах заполняют сообщения об ограблениях, воровстве и других преступлениях, вплоть до карманных краж. Неудивительно, что виселица не успевала пропускать всех приговоренных к смерти. И порой вешали сразу по десять-двадцать человек: кражи пяти шиллингов было достаточно, чтобы угодить на виселицу и взрослому, и ребенку. А вообще, согласно «Кровавому хаосу», как называли тогда английский уголовный кодекс, свыше ста видов преступлений карались смертью.

Тем не менее даже самые кровавые законы не в состоянии были обуздать массу озлобленных, невежественных и жестоких людей. С безрассудством обреченных они бросались на прохожих, останавливали кареты, курсирующие между центром и пригородами, и грабили пассажиров среди бела дня. По ночам без вооруженных провожатых лучше было не показываться на узких и плохо освещенных улицах. Даже в центре Лондона днем нередко случались нападения. Бандиты врывались в дома на Пикадилли, в Гайд-парке, в Сохо. Поселялись в заброшенных домах шайками до ста человек. Д. Дефо, как позже и Г. Фильдинг, не раз посещал эти притоны, заставая там взрослых и детей. То и дело на улицах раздавались крики «Хью энд край!» (что можно перевести как «Лови! Держи!»), когда все бросались преследовать вора. Это был, пожалуй, самый распространенный, как и древний способ борьбы с воровством — преступника ловили всем миром. Каждый, кто слышал этот крик, бросал работу и присоединялся к погоне, которая продолжалась до тех пор, пока преследуемый не сдавался на милость победителей или его не убивали, что по закону считалось убийством при смягчающих обстоятельствах. Если вору удавалось ускользнуть, на всех жителей района налагался штраф. Надо учесть, что полиция как таковая еще не была учреждена. Только к 1740 году судье де Вейлю удается организовать нечто вроде уголовного сыска на Боу-стрит, сделав, однако, свою должность весьма прибыльной. А до тех пор функции полицейского в округе исполняли главным образом один-единственный констебль да престарелый ночной сторож. Первый был вооружен всего лишь длинной палкой, служившей и оружием, и символом власти, второй имел пику, фонарь и собаку. Жалованья констебль не получал и свою по существу общественную должность занимал всего год, после чего на его место заступал другой житель прихода. Шериф же в своем красном наряде, как и сержант с неизменной алебардой, был редким гостем тех районов, где процветал разбой.

Естественно, что польза от таких стражей порядка, как констебль и дряхлый сторож, была весьма относительная. Хотя они и трудились в поте лица, несмотря на то что их работа, как заметил Дефо, «не приносила ни прибыли, ни удовольствия, а была невыносимым трудом, часто абсолютно напрасным и непродуктивным».

В 1718 году были приняты два законодательных акта, сыгравших немаловажную роль в судьбе героев лондонского дна.

Один из этих актов — «О перевозке» — предписывал в целях снабжения колоний рабочей силой пересылать осужденных преступников за океан. Правда, и до этого, с тех пор как англичане в начале XVII века обосновались в Америке, туда на поселение высылали уголовников. Так, до 1700 года в Виргинию на плантации было отправлено около 4500 человек. Теперь число их значительно возрастало — началась оптовая торговля ссыльными. Суда с «живым товаром» — в трюмы заталкивали от 100 до 300 заключенных — регулярно совершали рейсы за океан. Об этом говорят сохранившиеся «накладные на ссыльных». С доверенным лицом — во времена Дефо им являлся некий Джонатан Форвард — заключался договор на перевозку заключенных, по 40 фунтов за каждого. Форвард подписывал накладную, обязуясь доставить «живой товар» к месту назначения. По прибытии капитан получал от местного мирового судьи «свидетельство о высадке». В список заносились лишь те, кто остался в живых за время долгого и тяжелого плавания, — высокая смертность была обычным явлением. Капитан судна отправлялся со «свидетельством о высадке» в Лондон, чтобы получить заработанные деньги. Ссыльных же продавали на плантации по 10 фунтов за душу. Возвращение в Англию каралось смертью. И тем не менее, хлебнув «райской жизни» на плантациях, многие рисковали вернуться, надеясь укрыться в многолюдном Лондоне. Но не многим это удалось — одни погибли на виселице за незаконное возвращение, другие — попавшись за новые преступления.

Дефо был хорошо осведомлен о механике подобных перевозок. И, видимо, его перу принадлежит статья, напечатанная в январе 1723 года в «Ориджинел уикли джорнэл», где обсуждался вопрос, почему осужденные на высылку за океан упрямо возвращались из сравнительно безопасных мест в полный опасностей Лондон.

Что касается описания путешествия и возвращения Молль Флендерс — героини Дефо из ссылки, то и сегодня это ценное свидетельство для исследователей. В одном лишь писатель погрешил против истины. Массовая ссылка заключенных, как было сказано, началась после принятия акта «О перевозке». Действие же в романе Дефо происходит в конце XVII века, когда ссылка еще не приняла такого размаха.

Согласно другому акту парламента те, кто брал вознаграждение за возвращение украденных вещей, карался как уголовный преступник.

Этот акт был направлен непосредственно против Джонатана Уайлда, к тому времени ставшего достаточно богатым, а главное, знаменитым на весь Лондон. Пришлось менять технику бизнеса, чтобы снова обходить закон. Уайлд закрыл свою контору, и связь с клиентами осуществлялась через посредников. Иногда по его совету жертвы воров помещали объявления в газетах о пропаже вещей, обещая вознаграждение тому, кто найдет украденное, и что «никаких вопросов задаваться не будет».

Сменив в который раз технику воровского бизнеса, Уайлд переменил и место жительства. Он поселился в шикарном особняке на Олд-Бейли. И в этом была особая причина. Наглость его не знала предела: на этой же улице находился знаменитый суд Олд-Бейли. Здесь частым посетителем с некоторых пор стал Джонатан Уайлд. Чтобы не утруждать себя и не тратить время на дорогу, он и выбрал дом на этой улице, где жил со своей шестой женой, охраняемый верными слугами — бывшими каторжниками.

Зачем, однако, понадобилось Уайлду так часто бывать в суде? Казалось, наоборот, он должен был всячески избегать его. Но нет, напротив, Уайлд являлся туда как свой человек.

Его власть над преступным миром была огромна. Он не терпел, когда кто-либо пытался обойтись без его покровительства, и был непримирим к оказывавшим неповиновение, к тем, кто стоял на его пути. Непокорные и строптивые, чересчур самостоятельные попадали в его записную книжку — это значило, что человек обречен. Рано или поздно намеченная жертва должна была предстать перед судом. Каково же было изумление подсудимого, когда в качестве свидетеля обвинения на суде выступал сам Уайлд! Осечки с его стороны быть не могло — лжесвидетельство каралось как уголовное преступление. Поэтому, если недоставало улик, Уайлд подкупал других свидетелей; если и этого было мало, мог Купить любого присяжного, а то и самого судью, многие из которых, как фильдинговский продажный Скуизом, превратили правосудие в прибыльное дельце. И вообще «мерзавец в мантии судейской», по словам Д. Свифта, — экземпляр, часто тогда встречавшийся. Достаточно назвать главного судью Джона Попема при короле Якове I. По слухам, свою «карьеру» он начал на большой дороге, сменив, однако, вскоре наряд бандита на судейский. Облаченный в мантию, Джон Попем оставался по существу все тем же разбойником — по размерам получаемых взяток он намного превзошел всех своих коллег. Одно время, например, и Уайлд был неофициальным помощником Чарлза Хитчека, начальника городского сыска, огромный доход которого не облагался налогом.

Своим вероломством Джонатан Уайлд превзошел многих подобных ему оборотней — Макданиеля, Берри, Эгана и Сэлмона, чьи похождения и мошенничества закончились на виселице в 1756 году.

В этом смысле одного с ним поля ягода и Ванька Каин, «славный вор, разбойник, доноситель сыскного приказа», живший одновременно с Уайлдом, и знаменитый Франсуа Видок, закоренелый каторжник, ставший главой французского розыска.

Очень скоро Уайлд приобрел славу «главного вороловителя». И действительно, в его власти, как он похвалялся, было повесить любого вора метрополии. Враги и сообщники пребывали в страхе, у публики же он имел репутацию полезного и непреклонного борца с преступностью. Всего по его доносам повесили сто двадцать человек. Некоторые из них во время процесса пытались рассказать, как Уайлд сам вовлек их в банду, но суд до поры оставался глух к подобным заявлениям. Сам же Уайлд всячески способствовал тому, чтобы его деятельность «главного вороловителя» получала широкую огласку. И не проходило недели, чтобы в «Уикли джорнэл» или в «Дейли корант» не появилось заметки о новом аресте при содействии Уайлда. Начинались такие сообщения обычно так: «В харчевню вошел констебль и с ним несколько понятых с Уайлдом по главе…» Сообщения эти производили сенсацию, особенно если «улов» был таким, как весной 1724 года, когда Уайлд задержал целую банду из ста грабителей и отправил всех в тюрьму. «Никто лучше него не знал, как выследить человека, и никто этим так не наслаждался, как он», — писал Дефо, пытаясь постичь характер этого злодея.

Надо ли говорить, что многие ненавидели «главного вороловителя» и что врагов у него хватало. Его проклинали, на него нападали, несколько раз ранили, тело и лицо его было все в шрамах, но каким-то чудом он выживал. Так, чисто случайно избежал он смерти в октябре 1724 года. Уайлд направлялся в суд Олд-Бейли, чтобы дать показания по делу бандита Блюскина. Заметив его во дворе суда, Уайлд подошел к нему, надеясь получить полезную информацию, которую мог выгодно использовать, и предложил выпить из фляги. Бандит выпил и, ободренный дружеским участием, попросил Уайлда замолвить за него словечко на суде. Уайлд нагло засмеялся ему в лицо: «И не подумаю. Ты уже покойник, скоро с тобой будет покончено». Выхватив нож, Блюскин ударил Уайлда в горло. Не окажись поблизости врача-хирурга, который поспешил оказать помощь, с Уайлдом было бы покончено. Блюскину оставалось лишь проклинать тупой нож и толстую шкуру коварного «вороловителя».

Нападение это было предостережением, которым не стоило пренебрегать. Но зарвавшийся Уайлд в своей самонадеянности и наглости продолжал выдавать своих сообщников, в том числе, как отметил Дефо, «подростков и брошенных малых детей», которых ранее сам же завлек в свою шайку. И в этом Джонатан Уайлд предвосхитил отвратительный образ Фейджина — скупщика краденого и растлителя детских душ, списанного Ч. Диккенсом с реального мошенника Айки Соломонса, чье имя в течение сорока лет не сходило с газетных страниц в первой половине прошлого века.

Выдавая своих «коллег» и оказывая тем самым услугу властям, Джонатан Уайлд возомнил, что ему все позволено. Его наглость возросла еще больше, а вместе с тем и размах деятельности «подданных» его империи. Сам же он почти открыто осуществлял свои сделки, занимался контрабандой, по-прежнему скупал награбленное, взимал проценты с доходов подопечных, а главное, продолжал руководить преступным миром.

Неудивительно, что лондонцы вздохнули с облегчением, когда наступил конец зловещей карьеры Джонатана Уайлда. Весной 1725 года он предстал перед судом. Никто не помог ему. Судья сэр Уильям Томпсон ненавидел Уайлда и сделал все, чтобы приговорить его к смерти. Дополнительных свидетелей, готовых представить новые доказательства преступлений, в том числе и совершений убийств, просто не потребовалось.

Накануне казни, в два часа ночи, Уайлд принял дозу тинктуры опиума, которая, однако, оказалась недостаточной, и он лишь впал в бессознательное состояние. Таким его и бросили в телегу и повезли к месту казни. «Для него, — писал Дефо, — это было лучшим исходом — не видеть беснующуюся толпу, которая проклинала его и бросала камни и комья грязи».


* * *

Однажды Дефо вышел из ворот Ньюгейтской тюрьмы, где на сей раз побывал по журналистским делам, и лицом к лицу столкнулся с Уайлдом. Хорошо одетый, с серебряной палицей в руках — для пущей важности, с надменным и самоуверенным взглядом холодных и жестких глаз, он производил впечатление истинного джентльмена. В тот день владелец серебряной палицы, шествующий в сопровождении неизменных телохранителей, имел особые причины быть довольным собой. Только что он выставил свою кандидатуру в лондонский муниципалитет и направил петицию властям, где, напоминая о своем якобы законном праве на благодарность общества, заявлял, что «он желает стать свободным гражданином этого знаменитого города».

Взгляды их встретились. Великий мошенник, укрыватель воров, доносчик — и будущий великий писатель, а тогда известный журналист, чье перо умело точно и достоверно описывать пороки и тех, кто способствовал их процветанию. Джонатан Уайлд был одним из них, поэтому Дефо давно испытывал к нему и к его аферам особый интерес. Впрочем, пожалуй, больше его интересовал не столько он сам, сколько обстоятельства, которые сделали возможным его преступную карьеру. Именно поэтому Даниелю Дефо, как никому из его современников, удалось проникнуть в этот мир порока и оставить нам поразительное его описание.

И снова невольно возникает вопрос, откуда он так хорошо знал нравы и повадки преступников, где добывал факты для своих «воровских» романов.

Единственным ответом, как считал Уильям Ли — литературовед, оставивший три тома жизнеописания Дефо, — могут служить ужасные условия существования узников Ньюгейтской тюрьмы, где будущий писатель «общался с наиболее закоренелыми преступниками — и мужчинами, и женщинами».

Действительно, Дефо, дважды побывавший в Ньюгейте (в общей сложности он провел в этой тюрьме восемнадцать месяцев), наблюдал и изучал здесь мир порока. Но и позже, в разное время жизни, писатель продолжал вникать в обстоятельства, породившие Джонатана Уайлда и ему подобных. Особенно помогла ему в этом служба у Джона Эплби, владельца «Ориджинел уикли джорнэл» — еженедельного издания, специализирующегося на описании «признаний» преступников, то есть предсмертных исповедей, и других материалов об их деяниях.

Мистер Эплби, являвшийся также официальным печатником Ньюгейтской тюрьмы, имел доступ к официальным отчетам и сведениям о заключенных там узниках. Этим же правом — беспрепятственно посещать тюрьму — пользовался и сотрудник его журнала мистер Дефо. В течение шести лет он регулярно общался с ворами и бандитами, выслушивал их исповеди, записывал последние слова перед казнью. Затем обрабатывал этот материал и печатал в журнале. Иногда, с согласия приговоренного, описание его жизни, рассказанное им самим, выходило отдельным изданием, которое готовилось и набиралось заранее и поступало в продажу тотчас после казни.

Подобного рода литература пользовалась большим спросом. Ее жадно поглощали не только простые читатели, но и заключенные. Преступный мир, подобно Янусу, имел два лица — одного боялись и ненавидели, другим восхищались. Получалось так, что, описывая со слов разбойников их похождения, «воровская» литература прославляла этих преступников как героев, чьи подвиги на большой дороге служили скорее примером для подражания, чем предостережением. И обычно тот, кто кончал жизнь на виселице, становился объектом восхищения, если «мужественно умирал».

К раскаявшимся питали отвращение, их называли трусами и подлецами. Да и сами обреченные подчас не очень цеплялись за жизнь — они рождались и жили с мыслью, что рано или поздно им не миновать «роковой перекладины», и на виселицу смотрели как на конечное место назначения. Вся их жизненная философия сводилась к одному: жизнь, хотя и короткая, должна быть веселой.

Дефо не раз поражался беспечности тех, кому наутро предстояло быть повешенным и кто накануне распевал: «Если придется висеть на веревке, славный услышу трезвон…»

Короче говоря, виселица отнюдь не устрашала, а жертвы мистера Кетча — «кавалеры удачи» — вызывали восхищение своей хитростью, ловкостью, а то и богатством.

В противоположность массовой литературной продукции Граб-стрит, воспевающей воров и убийц, Дефо преследовал иные цели — своими памфлетами и книгами способствовать нравственному перерождению заключенных. Желая улучшить условия жизни отверженных, он подводил читателя к выводу, что лишь добродетель обеспечивает счастье и что, если тебе дарована жизнь, никогда не поздно исправиться. Впрочем, бывали моменты, когда он явственно осознавал тщетность своих попыток и признавал, что моральные усилия преобразования общества столь же бесплодны, что и «проповедование Евангелия литаврами».

Одно время он, например, полагал, что лучший путь борьбы с преступностью — образование, и доказывал необходимость создания школ для детей бедняков. Падение на дно своих героев он объяснял жестокой нуждой, заставлявшей их совершать дурные поступки. Ежедневная борьба, которую вели обездоленные, не связана с духовными и романтическими идеалами. Дефо сводит ее к наиболее элементарной форме — трагедии существования. В героях лондонского дна его привлекала «естественная правдивость», порождаемая жизнью, полной лишений, она-то и разжигала его интерес.

Рассказывать правду и проповедовать мораль — к этому стремился писатель Даниель Дефо. Однако «поставлять выдуманные истории — наиболее вредное преступление, — считал он. — Это вроде лжи, которая опустошает душу, постепенно порождая привычку лгать». И старался убедить, что пользовался не измышлениями, а опирался на факты и что его цель обратить на путь истины порочных или предостеречь простодушных. Но одно дело навязать вам факты, взятые из жизни, как писала Вирджиния Вулф в своем прекрасном эссе о Дефо, совсем иное — переосмыслить их и запечатлеть. Писатель, продолжала она, не просто знал гнет нищеты и беседовал с жертвами этого гнета, но сама неприкрытая жизнь, выставленная напоказ, взывала к его воображению, она была именно той самой необходимой для его мастерства темой.

Связи Дефо с преступным миром, его знание жизни лондонского дна, вплоть до воровского жаргона, заставляли многих недоумевать: откуда такая осведомленность? «Как откуда?! — отвечали всезнающие обыватели. — Ясно, что он сам причастен к грязным делишкам своих любимцев».

И стоило иным ворам, терроризировавшим по ночам улицы Лондона, позабавиться — выпороть стражника, отрезать нос запоздавшему пешеходу или прокатить в бочке какую-нибудь дамочку, как тотчас же по городу распространялся слух, будто и Дефо находился в числе бандитов. Следует напомнить, что и великое мастерство Шекспира в описании злодеев объясняли якобы причастностью его к темным делам и даже договаривались до того, что объявляли самого драматурга убийцей, коль скоро он сумел создать такие правдивые образы их.

Подчас клевета на Дефо настолько распространялась, что приходилось всерьез приводить доказательства своего алиби в ту ночь. Ему тем не менее мало верили и продолжали приписывать то, чего никогда и не было. Как когда-то Роберту Грину приписывали соучастие в воровских налетах, судачили, что он «сроднился со всяческим злом», в то время как на самом деле это был всего лишь «славный малый и забулдыга», окончивший дни голодным и полураздетым у чужих людей, подобравших его на улице.

Сэр Лесли Стивен, знаток XVIII века и отец Вирджинии Вулф, от которого она унаследовала любовь к Дефо, заметил однажды, что каждый из дефовских злодеев «чрезвычайно похож на добродетельное лицо лишь с тою разницей, что он, так сказать, поставил не на ту карту». С этим, пожалуй, можно согласиться. Однако с одной оговоркой. Некоторые прототипы персонажей Дефо вызывали в нем жгучую ненависть. К их числу относятся злодейские убийцы, бандиты и прочие душегубы. Не будет преувеличением сказать, что он ненавидел всех кровожадных разбойников — от мифического греческого Какуса, задушенного Гераклом за то, что тот похитил его быков, и до легендарных английских Фулька Фицуорена, Хайнда и Витни. Даже тех из них, кому молва приписывала добродетели Робина Гуда — благородство и мужество, скажем, Гамалиэля Ретси, образ которого запечатлела литература XVI века. Про него ходили рассказы, будто он грабил лишь богатых. Если же ему случалось ненароком обидеть бедняка, он не только возвращал деньги, но и покупал корову в придачу. На деле же настоящий Ретси частенько забывал о своей филантропии и совершал жестокие преступления. На дорогах он орудовал в страшной маске, приводившей в ужас тех, кому судьба уготовила встречу с этим разбойником. Под стать ему были и современники Дефо, такие, как знаменитый Дик Терпин, воспетый в балладах, и окончивший дни на «крючке», то есть виселице в 1739 году; и уличный грабитель Эдвард Бурнворс, история которого привлечет внимание Дефо; и, конечно, Джек Шепперд — герой лондонской толпы; и бандит Джозеф Блейк по прозвищу «Блюскин»; и даже художник и гравер Френсис Кейт, не брезговавший разбоем на большой дороге, известный и как фальшивомонетчик, чье имя, однако, осталось навсегда связанным с великим Генделем благодаря написанному им портрету композитора.

Но такой, как Джонатан Уайлд — ловец и растлитель душ и исчадие порока, был особенно ему ненавистен. И когда наконец с ним покончили, Дефо разразился две недели спустя после казни, 8 июня 1725 года, гневным памфлетом — «правдивым и подлинным рассказом о жизни и деяниях покойного Джонатана Уайлда». Особо автор подчеркивал то, что его повествование составлено не из выдумок и басен, а на основании собственных рассказов преступника и извлечений из написанных им самим бумаг.

Не ограничиваясь изложением внешней стороны отвратительной деятельности Уайлда Дефо рисует зловещую типическую фигуру — порождение века преступности и разврата. По поводу совершенного им писатель не находит иных слов, как «ужасное злодейство». И восклицает: «Его милосердие сводилось к тому, чтобы обучать подростков и брошенных малых детей воровству; и — еще ужасней! — многих из них, своих же приемышей, он потом выдал и дал повесить за те преступления, которым сам же и научил их».

Очерк Дефо о Джонатане Уайлде — по оценке профессора А. А. Елистратовой, произведение зрелого мастера-реалиста — положил начало долгой литературной жизни этого образа. О нем писали многие: от Джона Гея в «Опере нищего», где он выведен под именем Пичума, Г. Фильдинга в романе «История Джонатана Уайлда Великого», Т. Смолетта и Ч. Диккенса, вплоть до современных авторов и исследователей, таких, скажем, как Джеральд Хаусон и другие. Однако Даниель Дефо был первым, кто изобразил эту гротескную, уродливую фигуру современной ему английской действительности.


* * *

Примерно с 1713 года начинается новый этап жизни Дефо. Летом этого года прекратила существование его газета. Вслед за тем началась волна новых преследований за анонимные выступления в печати. Журналисты, охочие до сенсаций и скандалов, словно ищейки, выслеживали писателя, не скупясь на краски расписывали, будто он, спасаясь от закона, «забаррикадировался в доме и нужно было повести правильную осаду, пойти на приступ и уничтожить препятствия», чтобы захватить неугомонного автора клеветнических, как их называли, писаний.

Освободившись из-под ареста под залог, Дефо решает доказать, что всегда был независим и верен своим принципам. Он пишет «Призыв к чести и справедливости», где говорит о своей порядочности. В другом памфлете, «Наставник семейства», рассуждает об идеальной семейной жизни, которую следует проводить в молитвах и смирении.

Кажется, что стареющий писатель, сдавшись на милость обстоятельств, преисполненный скепсиса, превратился в ханжу и брюзгу. На самом же деле редкая способность к «обстоятельному вымыслу» побуждает его обратиться к созданию серьезной литературы. Именно в эти годы, окончательно порвав с политикой (наконец-то, хоть и с запозданием, он сдержал свою клятву), Дефо лихорадочно создавал одну книгу за другой. И действительно, только на склоне дней, уже шестидесятилетним, всего за шесть лет — самые плодотворные в его жизни — Дефо подарил миру лучшие свои творения.

Такой всплеск творческой энергии, как заметил однажды итальянский писатель Чезаре Павезе, последовал после трудной, зачастую неудачной борьбы за свое существование, после провалов в политике и заключений в тюрьмах. И в этом состоит парадокс Дефо. Крушение деловой карьеры и поражения на политическом поприще, постоянные преследования его как банкрота в торговле и политике, одним словом, злоключения всей жизни, все то, что пришлось пережить и увидеть, — все это, как ни парадоксально, сделало Дефо писателем, автором бессмертных книг, которые потом назовут романами.

Злопыхатели издевались: Дефо плодовит, как кролик, потому что ему надо сколотить на приданое своим дочерям. Отчасти в этом была доля горькой правды. Писательство к тому времени стало чуть ли не единственным средством его существования. В год Дефо создает по крайней мере по одному объемистому роману, а то и по два, не считая прочей литературной продукции. Судите сами: «Робинзон Крузо» — 1719, «Капитан Сингльтон» — 1720, «Записки кавалера» — 1720, «Дневник чумного года» — 1721, «Молль Флендерс» — 1722, «Полковник Джек» — 1722, «Роксана» — 1724.

Почти в каждой из этих книг, подобно художнику У. Хогарту, только средствами литературы Дефо рисует страшный мир нищеты, преступности и порока, где процветают удачливые, поклоняющиеся одному богу — золотому тельцу. Глава пиратской шайки Боб Сингльтон в погоне за золотом и богатством бороздит моря, пересекает пустыни и джунгли. Джек Полковник целых двадцать шесть лет промышляет воровством на лондонских улицах, попадает в солдаты, дезертирует, его похищают и продают на плантации в Америку, где наконец сам он превращается в преуспевающего хозяина невольников. Воровка и распутница Молль Флендерс, пережив многие злоключения, возвращается к честной, вполне благопристойной обеспеченной жизни. На все ради собственного благополучия, вплоть до убийства дочери, идет Роксана — леди, тщеславная и расчетливая в делах и столь же неразборчивая в средствах. Все они под конец жизни становятся вполне добропорядочными согражданами общества, где преуспевают предприимчивые буржуа. Образы, созданные Дефо, пришли на страницы его книг из жизни, «мотивы поведения его героев и героинь, — пишет профессор А. Аникст, — социально обусловлены и отражают влияние буржуазных порядков на человеческий характер». Тем не менее некоторые критики отказывали писателю в разработке характеров и называли его «безграмотным писакой», который, по их суждению, доступен пониманию лишь «грузчиков и сапожников и тому подобной грязной швали». Позже находились литературоведы, злословившие, будто Дефо не имеет ни малейшего представления об основах психологии, а является лишь регистратором фактов. Этим ниспровергателям писателя ответила Вирджиния Вулф. Она писала, что Дефо «достиг в изображении сущности такой правды, которая встречается и выдерживает проверку временем гораздо реже, чем правда фактов». И это верно. Задолго до того как сто лет спустя Жермена де Сталь, к удивлению многих, заметила, что характер одного и того же персонажа может быть многообразным и сложным, Дефо наделял своих героев различными качествами, стремясь не к прямолинейной и однозначной, а к разнообразной психологической характеристике их.

Что касается фактов, то писатель лишь опирался на них, собирая в течение многих лет, «прежде чем жизненный опыт, — заключает Вирджиния Вулф, — был обобщен в художественном произведении». В этом смысле не исключение и его знаменитый роман «Молль Флендерс».

В последние дни января 1722 года в Лондоне появилась книжка с необыкновенно длинным, как тогда было принято, названием: «Радости и горести знаменитой Молль Флендерс, которая родилась в Ньюгейтской тюрьме…» Далее в заголовке говорилось, что героиня пережила немало приключений в течение своей разнообразной жизни, несколько лет была содержанкой, пять раз замужем, двенадцать лет воровкой, наконец, восемь лет ссыльной. Фамилия автора отсутствовала, но сообщалось, что написано по собственным заметкам героини, скрывавшейся под вымышленным именем,

Анонимный автор пояснял в предисловии, что у его героини есть особые причины скрыть свое настоящее имя, потому что оно слишком хорошо известно в архивах и протоколах Ньюгейта и Олд-Бейли. Так что, мол, читатель пусть и не рассчитывает на то, чтобы она назвала его.

Конечно, современники были заинтригованы. Они привыкли к тому, что граб-стритовские авторы знакомили их с жизнеописаниями подлинных персонажей, с похождениями известных разбойников, пиратов, авантюристов. Лондонские мещане, люди наивные, обожающие всякие приключения, особенно из жизни героев преступного мира или путешественников в далекие, таинственные страны, нередко самый что ни на есть фантастический вымысел принимали за описание реальных событий, рассказанных якобы от лица их участника. Готовые поверить и в небылицы, они и путешествия Гулливера воспринимали как вполне достоверные.

То же самое произошло и с «Приключениями Робинзона Крузо» — первым крупным романом Дефо, который он выдал за воспоминания моряка из Йорка. В его реальном существовании никто и не подумал усомниться. Точно так же за чистейшую правду приняли и роман Дефо «Записки кавалера», усмотрев в нем подлинные записки участника сражений с Кромвелем, и «Дневник чумного года», увидев в нем мемуары очевидца.

Как ни у кого не вызывало сомнений реальное существование тех, от имени кого велось повествование в этих и других книгах Дефо, так не сомневались лондонцы и в том, что Молль Флендерс лицо подлинное. Если же она и назвалась вымышленным именем, то это вовсе не значит, что ее не существовало. «Но кто в таком случае скрылся под этим именем?» — спрашивали любопытные. В охотниках разрешить эту загадку недостатка не было еще при жизни Дефо.

На этот счет строили различные предположения. Для порядка перебрали всех знаменитых воровок, в том числе и давно умерших, таких как Барбару Спенсер, повешенную в Тайберне, и Мери Прайс, она же Роджерс, которую сожгли на костре. Припомнили, что и писатели прошлого тоже выводили падших женщин, например Деккер. В его комедиях и памфлетах среди жуликов, шулеров и авантюристов проститутка и воровка — непременный персонаж лондонского городского пейзажа. А в пьесе «Сумасбродная девица» (1612 г.) просто-напросто выведена подлинная потаскушка того времени, некая «веселая Молль». Видимо, это небезызвестная Мэри Фрис по прозвищу Воровка Молль или Молль-карманщица, чьи похождения после ее смерти были описаны в памфлете «Жизнь и смерть миссис Мэри Фрис, обычно называемой Молль-карманщица» (1662 г.). Не менее прославилась и Длинная Мег, также вдохновлявшая литераторов, в частности Бен Джонсона. В прологе к своей пьесе Деккер говорит, что типов, подобных его героине, имеется множество, и приводит тому примеры.

Слава Молль-карманщицы дожила до дней Дефо, и имя ее попало на страницы его романа, где героиня сравнивается с «такой же смелой и ловкой воровкой, как была когда-то Молль-карманщица, хотя уступала ей по красоте».

Но эти персонажи были слишком отдалены во времени и едва ли могли послужить прототипом Молль Флендерс, а тем более рассказать о себе автору. Тогда кто же поведал ему свою печальную историю? Решили обратиться к более близким примерам.

В этот момент по Лондону распространился слух, что автор ставшего к тому времени весьма популярным романа (за год вышло три издания) встречался со своей героиней в Ньюгейтской тюрьме. Здесь будто бы он и записал с ее слов историю жизни этой лондонской воровки. Однако пока что это были лишь слухи.

Но вот вскоре после выхода в свет книги Дефо появилась серия анонимных памфлетов, автор которых прямо утверждал, что настоящая Молль Флендерс умерла в Гэлуэй в апреле 1722 года, где ее знали под именем Элизабет Аткинс. Однако при ближайшем рассмотрении эти памфлеты оказались чистой спекуляцией и представляли собой не что иное, как вкратце изложенное содержание романа Дефо с добавлением некоторых настоящих имен для создания впечатления правдивости. Наиболее известным из этой серии (выходившей на протяжении нескольких лет) был памфлет «Непостоянство судьбы», где сообщалось имя наставницы Молль — Джейн Хэкэбаут. Лондонцы тотчас узнали в ней реальную Кэт Хэкэбаут, чье имя долгое время не сходило со страниц газет. Ее брат, разбойник Френсис, был повешен в 1730 году, а сама она отправлена в ссылку год спустя. Считают, что У. Хогарт в своей знаменитой серии гравюр «Карьера шлюхи» изобразил эту самую Кэт Хэкэбаут. «А вы думали, нет?!» — восклицал автор тогда же появившейся поэмы о жизни Молль Хэкэбаут — своеобразном жизненном комментарии к этим гравюрам. Цель этих комментариев состояла в том, чтобы помочь распознать за изображенными художником фигурами подлинные персонажи. Но и без того сходство было настолько разительным, что лондонцы без труда узнавали в роли сводни известную на весь город владелицу публичного дома Элизабет Нидхем, в сладострастном джентльмене — не менее известного ростовщика и распутника Френсиса Чатериса, словом, за каждой фигурой на гравюрах угадывался прототип.

Но почему в поэме героиню зовут Молль? Ведь у Хогарта ее именуют Мэри. Так-то оно так, но вернее будет назвать ее Молль по имени известной героини мистера Дефо, заявлял автор поэмы, для которого Молль Флендерс, как и для всех читателей, являлась синонимом «разврата и порока». Сочинитель поэмы, видимо, не сомневался, что Молль Флендерс и Мэри Хэкэбаут — одно лицо. Впрочем, все это оставалось в сфере догадок и предположений, не подтвержденных разысканиями. В ту пору никому в голову не пришло обратиться к сообщениям газет того времени, когда Дефо работал над своим романом. А между тем, если бы это сделали, то кое-что прояснилось бы в вопросе о прототипе Молль Флендерс.

Впервые этим занялся Уильям Ли, автор трех томов «Дефо, его жизнь и необнаруженные рукописи» (1869 г.). Среди огромного множества статей, публиковавшихся в изданиях, где сотрудничал Дефо, он обнаружил сообщения, имеющие, как он полагал, прямое отношение к Молль Флендерс.

Летом 1720 года в уже известном нам журнале Эплби «Ориджинел уикли джорнэл» появилась небольшая заметка, написанная в форме письма. От имени некоей Молль, проживавшей на Розмэри-лайн, близ Ярмарки тряпья, в заметке рассказывалось о судьбе лондонской воровки-карманщицы, которая незаконно вернулась из ссылки, о том, как, узнав об этом, ее шантажировал один человек, грозившийся выдать ее, если она не станет делиться с ним своей добычей.

Намек на шантажиста слишком прозрачен, чтобы не узнать Джонатана Уайлда. Конечно, речь шла о нем и его методах. Но кто написал записку и передал в журнал? Не рук ли Дефо это дело? Ведь тем летом ему частенько приходилось бывать в Ньюгейтской тюрьме, где он навещал своего редактора Миста, посаженного за долги. Надо ли говорить, что Дефо, сотрудничавший и в журнале Эплби, пополнял как обычно свою память фактами из жизни героев преступного мира. И ничего удивительного, что его внимание привлек рассказ рецидивистки Молль, интересный не только сам по себе, но еще и потому, что разоблачал методы ненавистного Джонатана Уайлда.

Тогда-то, можно сказать, и состоялась личная первая встреча автора и его будущей героини. Впрочем, не исключено, что Дефо и до этого приходилось встречаться с воровкой Молль. Возможно, он следил за ее судьбой, и она была своего рода его корреспондентом, посвящавшим в воровские тайны.

Ровно через год, 17 июня 1721 года, на страницах «Дейли джорнэл» вновь всплыло имя воровки Молль. Но теперь сообщалась и ее фамилия. «В пятницу Молль Кинг, — говорилось в заметке, — одна из знаменитейших воровок-карманщиц города, также известная как помощница при краже часов у дам, которые она снимает с пояса, водворена в свою старую резиденцию Ньюгейт».

Итак, известная на весь Лондон воровка по прозвищу Молль Кинг. Не здесь ли в самом деле следует искать разгадку секрета прототипа Молль Флендерс? Во всяком случае так полагает современный английский литературовед Джеральд Хаусон. Он считает, что вопрос «кто была Молль Флендерс?» превращается в вопрос «кто была Молль Кинг?» Но возможно ли в таком случае проследить судьбу Молль Кинг по сообщениям газет и документам тех лет? Этой целью и задался в наши дни Д. Хаусон. Его «улов» оказался не таким уж незначительным, как можно было поначалу предположить, — слишком запорошены временем следы прототипа героини Дефо.

Вслед за Уильямом Ли Д. Хаусон погрузился в чтение старых газет и журналов. Причем если первый просматривал только те издания, где печатался Дефо, то Д. Хаусон расширил круг поисков. В его поле зрения попали и другие издания. Очень скоро он наткнулся в них на то, что искал. В номере «Дейли джорнэл» от 20 сентября 1722 года было помещено следующее сообщение: «Молль Кинг, известная преступница, прославившаяся тем, что крадет золотые часы у дам в церквах, за что ее несколько раз судили, недавно вернулась из ссылки, была опять схвачена и посажена в тюрьму Ньюгейт». Два дня спустя аналогичная хроника появилась в «Уикли джорнэл сатердей пост». Хотя оба сообщения были опубликованы восемь месяцев спустя после выхода в свет романа Дефо, Д. Хаусон считает, что оба сообщения вслед за первым, от 17 июня 1721 года, подтверждают, что именно здесь следует искать ключ к разгадке.

И действительно, не может не броситься в глаза сходство этих хроникальных заметок с теми строками из романа, где говорится о ловкости лондонской воровки, которая «была мастерица в трех видах работы: краже товара из лавок, краже бумажников, вытаскивании золотых часов у дам из-за пояса; это последнее она проделывала с такой легкостью, что с ней не могла сравниться ни одна женщина».

Вновь имя Молль Кинг промелькнуло на страницах «Бритиш джорнэл» в марте 1723 года. В уголовной хронике сообщалось для тех, кто «знает обвиняемую Молль Кинг, известную воровку, специализировавшуюся на золотых часах — снимает их у дам в церквах, — которая за возвращение из ссылки имела предупреждение в последнюю судебную сессию, избежала суда на прошлых сессиях; она будет привлечена к суду в следующую сессию». Прочитав эти строчки, Д. Хаусон вспомнил то место из памфлета о Джонатане Уайлде, где Дефо приводит имевший место разговор между Уайлдом и какой-то дамой, у которой в церкви Св., Анны, в Сохо, украли часы. Воровка, сообщал Дефо, «ловкая негодница, была М-лль К-нг, которая в то время, по-видимому, работала на Уайлда». При аресте, писал Дефо, она назвалась племянницей «знаменитой» Молль Флендерс. Соответствовало это истине или Дефо продолжал и дальше мистифицировать читателя, убеждая в том, что его героиня лицо подлинное, — неизвестно. Но то, что Молль Кинг работала на Уайлда, — это действительно соответствовало истине и подтверждается двумя подлинными документами, имевшими самое непосредственное отношение к «главному вороловителю». После ареста он подал прошение об освобождении на том основании, что, мол, выдал «правосудию» начиная с 1720 года немалое число лиц, перечень которых прилагал. Молль Кинг числилась среди тех, кто вернулся из ссылки и снова был отправлен обратно. Фигурировала она и в его известном списке жертв, который он разослал присяжным перед судом, надеясь снискать их расположение. Об этом писал журнал Эплби в мае 1725 года.

Однако ясно, что имя Молль Кинг — это, так сказать, псевдоним. Каково же было ее подлинное имя?

Ответ на это, как надеялся литературовед, можно было отыскать в протоколах судебных сессий в Олд-Бейли. Труд этот оказался не из легких. Во-первых, потому, что Д. Хаусон был новичком в такого рода розыске. А во-вторых, из-за того, что протоколы судебных сессий сами по себе невероятно сложные документы: написаны они наспех на пергаменте, каракулями, со множеством сокращений, к тому же на испорченном латинском языке, покрыты грязью и делятся на бесконечное число сбивающих с толку категорий.

Главная часть называется «Свитками», так как судебные документы завертывали в огромные кожи в виде свитка.

В справочнике тюрьмы Ньюгейт зарегистрированы «Свитки отправляемых из тюрьмы на суд». Записи эти делались за день-два перед каждой сессией суда, имелся также список вновь прибывших, оставшихся после прошлой сессии, и дополнительный список заключенных, ожидавших наказания или суда до следующей сессии. На беду Д. Хаусона списки заключенных тюрьмы Ньюгейт оказались неполными. Короче говоря, здесь его ждало разочарование. После долгих поисков так и не удалось найти никаких указаний на то, что некая Молль Кинг сидела в тюрьме Ньюгейт или в какой-либо другой между 1721–1723 годом.

Оставался еще один путь: погрузиться в архивы, где хранятся «Свитки», куда заносились преступления, совершенные в различных районах Лондона. Архивы эти, позволяющие проследить судьбы различных преступников и познакомиться с преступным миром той эпохи, находятся в Лондонской ратуше и в Миддлсекском государственном архиве. Путешествуя между этими двумя хранилищами, литературовед составил несколько списков женщин, которые были арестованы, судимы и отправлены в ссылку в 1721–1723 годах.

Затем из нескольких сотен имен он выбрал три или четыре, чьи похождения наиболее походили на перипетии Молль Кинг. Однако больше других на нее была похожа некая Мэри Годсон.

Перед разыскателем забрезжил слабый луч надежды проследить за историей воровки, называвшей себя Молль Кинг. Очень скоро он натолкнулся на примечательный факт. В октябре 1718 года Мэри Годсон украла золотые часы у леди в церкви Св. Анны, в Сохо, и была приговорена к ссылке на семь лет. В судебных протоколах проходила под именем Мэри Голстоун. Возможно, что она ждала ребенка, так как до февраля 1720 года все еще не была отправлена за океан. Только весной на судне «Александер» прибыла в Аннаполис. В «Свидетельстве о высадке» записана как Мэри Кинг. А спустя всего лишь несколько месяцев, в сентябре, снова объявилась в Лондоне. Здесь вместе с братом Ричардом Бердом принялась за старое. В июле 1721 года попалась при ограблении дома на Литтл-рассел-стрит, где похитила «различных вещей на сумму в 50 фунтов», говорилось в обвинительном заключении. Именно тогда-то и появилась заметка в «Дейли джорнэл» о Молль Кинг, как она назвалась при аресте. На другой день судья Вогн, который, как выяснилось позже, был одним из подкупленных Джонатаном Уайлдом, отправил ее в тюрьму Ньюгейт. Выяснилось также и еще одно обстоятельство. В ее аресте участвовал некий Джон Пэрри, который работал на Уайлда. А это значит, что «главный вороловитель» содействовал ее провалу. В чем, впрочем, он и сам признался на суде.

Как дальше сложилась судьба воровки? С Мэри Годсон, она же Молль Кинг, было снято обвинение в краже, но ее приговорили к смертной казни за возвращение из ссылки. В этом случае Джонатану Уайлду полагались бы его 40 фунтов стерлингов за участие в разоблачении преступницы. Но счастье улыбнулось Молль Кинг. В ожидании казни она выступила свидетельницей по одному делу и способствовала разоблачению, а попросту говоря, выдала грабителя Ричарда Грэнтема. Ей это зачли и вновь приговорили к ссылке. До января 1722 года Моль Кинг оставалась в Ньюгейте. Сначала в камере смертников, а затем в ожидании отправки за океан, что случилось спустя два дня после издания романа Дефо. (В сентябре того же года она вновь была в Англии и снова оказалась в тюрьме.) Похоже на то, что Дефо отыскал ее и заинтересовался ею как раз тогда, когда она ждала казни. Исповедь ее показалась ему подходящей темой для уголовного памфлета, которые он обычно печатал в «Ориджинел уикли джорнэл» сразу же после казни преступника. Однако с отменой приговора памфлет о конкретном человеке перерос в роман, героиня которого получила имя Молль от своего прототипа.

Но безусловно и то, что Молль Флендерс, по словам той же Вирджинии Вулф, «самый замечательный персонаж из всех других», — образ собирательный. Одновременно с Молль Кинг в Лондоне славились своими похождениями Сэлли Селисбери, история которой была предана гласности и нашла отражение в гравюрах Хогарта, и Мэри Девис — подпольная акушерка, которая содержала дом для незамужних мамаш, похожий на тот, что изображен в романе Дефо, и уже упомянутая Кэт Хэкэбаут, и Кэллико Сара. Все они, а также и многие другие прошли через Ньюгейтскую тюрьму, и нетрудно предположить, что каждая из них исповедовалась мистеру Дефо — журналисту, посещавшему тюрьму в поисках материала для памфлетов на уголовную тему.

Остается сказать несколько слов, откуда взялась такая странная фамилия у героини Дефо. В самом деле, почему ее зовут Флендерс?

Вопрос о названии произведения всегда затруднителен для автора. Где искать подходящее название, откуда взять имя для героя? Пожалуй, тут нет рецептов. История литературы помнит самые невероятные случаи рождения имен героев и названий произведений. Необычно происхождение и имени героини Дефо.

Лондонские воровки любили присваивать себе имена по названию тех дорогих, обычно контрабандных товаров, чаще тканей, которые им не раз приходилось похищать. Отсюда, например, имя Кэллико (индийская ткань, привозимая контрабандой) или Голланд (белье, тоже часто контрабандное). Подобного рода имя и хотел Дефо дать своей героине. Но первое — было тогда словом бранным. Можно, конечно, было бы назвать ее, скажем, Бетти Голланд. Однако это слишком напоминало бы Сьюзен Голланд, чей известный публичный дом, существовавший за сто лет до этого, все еще вспоминался в балладах. В этот момент, за месяц или два до выхода романа, внимание Дефо привлекла реклама на страницах «Постбоя». В ней сообщалось о продаже дорогих фламандских кружев — флендерс (товара, обычно тоже контрабандного). Уильям Ли, а вслед за ним и Д. Хаусон предполагают, что эта реклама и помогла Дефо разрешить мучавшую его проблему — как назвать свою героиню.


* * *

Лондонцы любили развлекаться. В этом легко убедиться, если заглянуть в книгу «Пробный камень, или Опыты о важнейших увеселениях Лондона», изданную в 1728 году. Чего только не встретишь здесь, с какими публичными зрелищами не знакомил этот путеводитель своих читателей!

Из театров тогда самым популярным был Линколнс-инн-филдс на Портюгел-роу. Его многолетний руководитель Джон Рич, сам актер, отличался умением заполучить талантливых исполнителей, у него начинали многие будущие знаменитости, получая за вечер несколько шиллингов. Именно столько, например, зарабатывала Лавиния Фентон, прославившаяся исполнением Полли Пичум в знаменитой «Опере нищего» Джона Гея. Эта пьеса, основанная на всем известных (и не известных) фактах из жизни лондонского дна, взбудоражила весь город. Спектакль, поставленный впервые в 1728 году, стал неожиданной новинкой и прошел в тот год 62 вечера подряд, что было рекордным тогда. Постановка эта, кстати говоря, решила судьбу Лавинии Фентон. Красивая, великолепно игравшая свою роль, она навсегда покорила сердце герцога Болтона, увидевшего ее на сцене. С этого момента артистка (а по закону актеры все еще приравнивались к «мошенникам и бродягам») стала получать от своего покровителя 400 фунтов в год на содержание (при доходе преуспевающего предпринимателя 280–300 фунтов).

Позже она стала женой герцога, и мистер Хогарт увековечил ее на своей картине.

Но театр на Портюгел-роу посещал главным образом состоятельный люд. Зрители победнее и менее притязательные предпочитали другие театры, в частности «Сэдлерз уэллз», в пригороде, где любили проводить время, посмеяться над солеными шутками актеров, полюбоваться канатоходцами и фиглярами. Не менее популярными были балаганы с аттракционами в пригородном саду Уоксхолла, представления кукольников, ну и, конечно, ярмарочное веселье e непременной ильмовой доской, стонущей на удивление публики от прикосновения раскаленного железа. Многих привлекали скачки и бега, кегли и футбол, ристалища знаменитых бентамских бойцовых петухов, посещение зверинца, состязание боксеров, борьба и палочные бои, неизменным победителем в которых выходил любимец лондонцев Джеймс Фигг. Летом лодки любителей речных прогулок покрывали темную гладь Темзы, а зимой на замерзшей реке катались на коньках, устраивали гулянья.

Весело можно было провести денек и во время традиционного весеннего праздника, потанцевать вокруг «майского дерева» — столба, украшенного цветами, полюбоваться состязанием лучников в честь Робина Гуда. Любили потешиться и во время маскарада, когда ежегодно 5 ноября по улицам с гиканьем и улюлюканьем таскали, а затем сжигали чучело Гая Фокса — в обязательных белых перчатках и с неизменным фонарем в руках. Между тем стража, согласно театрализованному представлению, совершала с факелами обход подвалов парламента, разыскивая якобы прячущегося здесь офицера Гая Фокса — участника и главного исполнителя Порохового заговора, пытавшегося в 1605 году взорвать парламент и убить короля.

Любители более острых ощущений направлялись в игорные дома (хотя азартные игры и запрещались законом, но были весьма прибыльным делом).

Куда более пристойным, чем хождение по игорным домам, считалось посещение кофеен, тех самых знаменитых лондонских кофеен, которых насчитывалось в городе около пятисот. Здесь за чашкой кофе встречались с друзьями, коротали время в долгих беседах, просматривали свежие газеты и журналы, спорили о последних политических событиях, обсуждали литературные новинки. Память о некоторых из этих своеобразных клубов жила долгие годы. Кофейня Вилля, где встречались поэты; кофейня Слафтера, куда хаживали художники и музыканты; кофейня Кэта, которую в течение двадцати лет посещали литераторы, сторонники партии вигов; кофейня «Сент-Джон», запечатленная У. Хогартом в «Современной полуночной беседе»; кофейня Кинга, которую в ту пору содержала его вдова — вороватая Молль и в которой тоже усматривали прототип Молль Флендерс. Но хотя она и объявилась на лондонской сцене в 1721 году (тогда же стала женой Тома Кинга, владельца кофейни, также изображенной У. Хогартом на гравюре «Утро») и побывала в Ньюгейтской тюрьме, у нее, как считают сегодня, мало оснований претендовать на прообраз героини Дефо.

Своего рода неофициальным спортом считались дуэли, возбуждавшие нездоровое любопытство. Поводом для поединка могла послужить самая незначительная ссора. Иногда дуэли превращались в настоящие массовые побоища. Об одном из них сообщал «Уикли джорнэл» в мае 1720 года: около полуночи, писал журнал, «собрались сто джентльменов-дуэлянтов и сопровождающих… многие получили смертельные ранения; караульные, которые пытались навести порядок, были убиты. В конце концов прибыл конный патруль…»

После таких «развлечений» неплохо было промочить горло в каком-нибудь кабачке или таверне, благо в столице их насчитывалось тогда более семи тысяч. На сто лондонцев по питейному заведению! Алкоголизм, словно эпидемия, охватил городское население, и измерить количество спиртного, поглощавшегося в винных лавках, было невозможно. Вот отчего — гравюра У. Хогарта «Переулок Джина» не казалась его современникам преувеличением. Характеры и детали сцен взяты художником из жизни. Такова грязная, полуодетая женщина. С безучастным испитым лицом она роняет ребенка на камни мостовой. У ее босых ног одурманенный спиртом, обессилевший продавец баллад. «Купите мои стихи, — бормочет близкий к смерти бедняга, который послужил художнику моделью для этого типажa, — и я дам вам стакан джина ни за что».

На улице мы видим и другие жертвы «королевского джина»: мужчина, сквернословящий перед винным погребком, женщина, продающая скарб ростовщику, молодая девушка в гробу. На чердаке фигура повесившегося, а на двери винного погребка надпись: «За пенни будешь пьяный, за два пенни будешь мертвецки пьяный. Чистая солома ничего не стоит». Жуткая, предостерегающая картина, словно сочащаяся джином и пропитанная спиртными парами. Этой своей гравюрой, а также другими, в частности «Монументом Джину», У. Хогарт добился того, что парламент издал билль об обложении высоким налогом розничной продажи джина. Тогда начались так называемые джинные бунты, кровь погибших смешивалась на улицах со спиртом, вытекавшим из разбитых бочек. Во время одного из таких бунтов было убито 282 человека, не считая тех, кто умер, напившись неочищенного спирта, после того как был разгромлен винокуренный завод Лэнгдейля, и повешенных за участие в этом бунте. Случались и иные возмущения. В бунте 1719 года приняло участие 4 тысячи ткачей, в восстании рабочих — еще больше: они протестовали против того, что их ирландских братьев нанимали за меньшую плату. Бунтовали лакеи, когда хозяева запрещали им посещать театр; солдаты, недовольные палочной дисциплиной; бывали хлебные бунты и церковные. В общем народные возмущения являлись нередким явлением в английской столице. Столь же обычными были и убийства, причем не те, что совершались бандитами ради грабежа, а те, что были лишь порождением века жестокости и насилия. Любой пьяница, которому почему-либо пришлась не по вкусу ваша шляпа или того хуже — физиономия, мог запросто прикончить вас. Поэтому мужчины носили шпагу совсем не ради моды.

Жестокость воспитывалась и зрелищами. Толпы зрителей собирались в Бир-гарден поглазеть на травлю собаками самых злобных и огромных медведей, когда-либо существовавших в Англии, как сообщала реклама. «Можно увидеть также травлю быков собаками», — говорилось далее в объявлении, помещенном 9 июня 1716 года в «Уикли джорнэл». В конце предусмотрительно указывалось и время начала «состязаний» — 3 часа пополудни, так как «этот спорт продлится долго».

Но самым популярным зрелищем, неизменно привлекавшим огромное число людей, была казнь преступников. В эти дни (они объявлялись нерабочими) на улицы выходил буквально весь Лондон. Да что там улицы, крыши домов, деревья, колонны — все, откуда можно было увидеть предстоящее зрелище, занимали любопытные. Можно сказать, что это был огромный массовый спектакль, разыгрывавшийся на открытом воздухе.

Смертные казни (по закону непременно публичные) совершались прямо на площадях и улицах, на Черинг-кросс, на Бирже, у ворот Темпл-бар, в Ковент-гарден, а также на Тауэр-хилл, где издревле лишали головы лиц высокого происхождения. Для них же существовала привилегия — вольнонаемный палач. Прикосновение профессионала считалось бесчестьем, и аристократам предоставлялась возможность его избежать. Что касается большинства простолюдинов, приговоренных к смерти, то их чаще всего казнили в Тайберне, на огромном лугу в двух милях от города. Сюда съезжались и приходили со всех его концов. Даже великосветские кокетки в сопровождении щеголей кавалеров стремились не пропустить «ярмарку в Тайберне» и, случалось, платили немалые деньги за места на трибунах поближе к виселице. Но и те, кто не поддавался общему ажиотажу и не помышлял о походе в Тайберн, считали публичную казнь весьма полезным делом. Самуэл Джонсон признавался своему другу и биографу Джеймсу Босуэлу: «Казни должны привлекать зрителей. В противном случае они не будут отвечать своей цели». Однако маститый писатель ошибался. Зрелище казни отнюдь не очищало души и не пробуждало мысли о том, что преступник получил по заслугам. Наказание не устрашало — слишком дешево ценилась человеческая жизнь. Напротив, зрители, воспитанные на жестокости и насилии, получали удовольствие от самой процедуры. Преступник же, как бы исполнявший главную роль в этом грандиозном действе, был далек от того, чтобы разыграть из себя кающегося грешника. Эшафот или виселицу не считали преддверием неба.

Ровно сто лет спустя такую же картину наблюдал Виктор Гюго на Гревской площади в Париже. Поэт был поражен праздничным настроением, охватившим толпу в ожидании казни. «Все окна домов были усеяны зрителями, — писал он, отмечая, что многие окна сдавали внаймы за дорогую цену, — и там, грациозно облокотившись о подоконники, сидели молодые, нарядные женщины с бокалами в руках». С тех пор поэт не переставал гневно возмущаться смертной казнью, многие годы добиваясь ее отмены. Как добивался этого же Чарлз Диккенс, протестуя против варварских зрелищ, и в его дни все еще собиравших толпу в 50 тысяч человек. Ведь отменили же в свое время казнь путем отсечения головы, резонно напоминал писатель. Последним, кто подвергся этому наказанию, был лорд Ловит, мятежник и авантюрист, обезглавленный в 1747 году. Добивался писатель отмены и другого, не менее жестокого обычая, за который ратовали сторонники «теории» устрашения. В газете «Таймс» Диккенс не раз выступал против того, чтобы тела казненных оставляли висеть на виселице, бережно укутав их в халат, предусмотрительно — на случай непогоды (!) — пропитанный дегтем. «О, экономная страна, просмаливающая повешенных!» — в свою очередь восклицал по этому поводу В. Гюго.

Но не только Гюго и Ч. Диккенс, а и многие другие писатели, в том числе Вольтер и Руссо, Шелли и де Виньи, Золя и Конан Дойль, Франс и Короленко и другие, выступали против смертной казни — наказания главным образом для бедняков. Никакие, по их мнению, новейшие технические ухищрения, ни «национальная бритва» — изобретение доктора Гильотена, ни «гуманное» предложение Эльбриджа Герри о введении смертной казни на электрическом стуле, не меняли сути дела. Впрочем, заговорят об этом лишь в XIX веке, а во времена Дефо куда как успешно применяли старый, испытанный способ — смерть через повешение. И «ярмарка в Тайберне» была одним из самых популярных зрелищ у жителей английской столицы.


* * *

Затейливый бой каминных томпионовских часов зазвучал нежно и мелодично. Стрелки, слившись в одну линию, стояли вертикально: было шесть часов утра. Обычно он вставал позже, но сегодня, вспомнил Дефо, ему надо спешить. Предстоит долгий и утомительный день.

Накануне, при последней беседе с Джеком Шеппердом, приговоренном к смерти, он условился с ним, что утром, в день казни, передаст ему во дворе тюрьмы (позже это не удалось бы) свою рукопись заранее написанного о нем памфлета. И что Джек около виселицы, на глазах у всей толпы вернет ее обратно, будто свою собственную, лично им написанную исповедь.

Эта маленькая хитрость послужит прекрасной рекламой очередному сочинению Дефо и облегчит продажу памфлета, который отпечатают тотчас после казни. Ради этого рекламного трюка, собственно, и придется теперь тащиться через весь город в Тайберн. Что и говорить, нелегко добывать свой хлеб журналисту, да еще в таком, как он, возрасте.

Небось несмотря на непогоду и раннее утро наиболее нетерпеливые зрители занимают места на маршруте между тюрьмой и Тайберном. Наверное, и там, на лугу, уже топчутся вокруг виселицы любители кровавого спектакля. От холода не спасает ни горячая картошка в карманах пальто, ни шарф, которым закутана шея. Но невзирая на ноябрьское ненастье они полны решимости ждать, когда начнется «представление».

К девяти часам Дефо добрался до Ньюгейтской тюрьмы. Прибыл он как раз вовремя: героя драмы уже вывели из камеры смертников. Улыбаясь, Джек Шепперд ступил на булыжный двор. Он чисто выбрит, аккуратно одет, но без шляпы. На плечи накинуто — скорее для эффекта, чем для тепла, — модное пальто с черными манжетами. Его худая и не очень высокая фигура вызывает всеобщее любопытство. Короткие черные волосы и густые брови оттеняют бледность кожи, в то время как его вздернутый нос и большие карие глаза смотрят внимательно и, казалось, равнодушно. Трудно поверить, что это один из самых знаменитых преступников, которых Дефо когда-либо приходилось видеть, и что это тот самый «жестокий негодяй», как позже назовет его У. Теккерей, которому едва исполнилось 22 года и который прослыл кумиром лондонской толпы.

Улучив момент, когда помощник шерифа дает расписку на получение тела, как если бы приговоренный уже умер, Дефо приближается к Джеку и, как условились, незаметно передает ему рукопись.

Затем в дело вступает кузнец. Он сбивает с осужденного ножные кандалы — отныне они на многие годы станут главной реликвией тюрьмы Ньюгейт. Джек протягивает руки, как бы просит сбить и наручники. Никто не обращает на это внимания. И тут Джек срывается, теряет самообладание и набрасывается на палача, который пытается обвязать веревкой его грудь. Все понимают причину гнева: видимо, тщательно подготовленный план побега рухнул. Когда же помощник шерифа, обыскивая Джека, находит у него в жилете спрятанный нож, сомнения ни у кого нет — побег готовился. Да и сам Джек, понимая, что терять ему нечего, признается, смеясь, что намеревался скрыться в толпе своих друзей. Тюремщики тоже смеются.

Между тем народ все прибывает. Шум на улице стоит невообразимый. В окнах, на крыше — всюду возбужденные зрители. Внизу море людских голов. Говорят, что собрались десятки тысяч человек. Монотонно и печально звонит большой колокол церкви Гроба Господня.

Но вот ворота тюрьмы открылись, и солдаты, разогнав толпу, расчистили путь. В тот же момент показалась телега, и все увидели Джека, а рядом с ним фигуру палача, восседавшего на заранее приготовленном гробе. Солдаты с пиками в зеленых треуголках, красные мундиры перетянуты крест-накрест белыми портупеями, помощник шерифа тоже в ярко-алом костюме, палач, как и положено, в черном одеянии придавали процессии скорее торжественный, чем мрачный вид. Замыкали шествие судебный исполнитель и констебли на лошадях.

Солдаты были начеку и не подпускали близко к телеге беснующихся любопытных. Лишь одному человеку разрешили приблизиться. Дефо увидел, как мистер Вэгстафф, тюремный священник, подойдя к телеге, стал что-то говорить Джеку. Может быть, он вознамерился подготовить смертника к той иной жизни, которая его ожидала, и пытался вызвать у него раскаяние? А возможно, считая это пустой затеей, мистер Вэгстафф в последний час надеялся узнать кое-что из жизни несчастного, чтобы потом изложить в газетной статейке? Если это так, то неповоротливый тюремный отец опоздал. Скоро он сможет в этом убедиться.

В этот момент начался следующий акт зрелища. Когда телега с приговоренным поравнялась со ступенями церкви, навстречу вышел глашатай с небольшим колоколом в руках, в который он звонил в интервалы между ударами большого колокола церкви Гроба Господня. До Дефо донеслись слова мрачной молитвы: «…помолимся за идущего на смерть бедного грешника, по ком звонит этот колокол». Толпа замерла, словно завороженная. «Вы, приговоренные к смерти, — продолжал голос, — покайтесь, умойтесь скорбными слезами, выпросите милосердие Господа для спасения вашей души…». В полной тишине зрители молча внимали словам молитвы, видимо, как показалось Дефо, принимая на свой счет наставления о покаянии. «Господь милосерден к вам, Христос милосерден к вам…» Голос умолк. И тотчас на ступенях появились девушки с цветами, и букеты полетели к ногам смертника. Масса людей заколыхалась и разразилась общим воплем ликования. Цветы и красочные бумажные ленты, воздушные поцелуи в неистовстве адресовали главному герою драмы. Он же «держался прекрасно, — писала на другой день о Джеке «Лондон ньюс», — и, казалось, не проявляет никакого волнения, естественного при столь роковых обстоятельствах». Можно было подумать, что все это доставляло ему удовольствие. И он с охотой исполнял предложенную роль точно в соответствии с тем, чему учили граб-стритовские книжонки о подвигах «кавалеров удачи», — не только быть смелым вором, но и храбро идти на виселицу. Впрочем, таков был ритуал, выработанный годами, а Джек не первый, кто принимал участие в подобном массовом спектакле. Через этот последний путь прошли многие такие же, как он, обреченные его предшественники. Рядом с Дефо некий господин, видимо, удивленный той беспечностью, с какой Джек исполнял свою роль, обратился к соседу:

— Не кажется ли ему, что он всего лишь актер в этом представлении? И что по окончании спектакля спокойно отправится домой?

— Едва ли, — последовал ответ. — Просто умереть на людях ему легче, чем в одиночку на тюремном дворе, в присутствии всего лишь нескольких солдат.

Только теперь, взглянув на автора этих мудрых слов, Дефо узнал в нем престарелого поэта Тома Дерфи. «Боже мой, он еще жив! Как ужасно быть забытым при жизни!»

— Говорят, портрет преступника по просьбе самого короля писал в тюрьме Джеймс Торнхилл, придворный художник, — не унимался любопытный господин. Ответа не последовало. Толпа разъединила собеседников, увлекая их в разные стороны.

Однако, усердно исполняя отведенную ему роль, Джек настороженно всматривался в лица. Его острый взгляд искал в толпе друзей, и все понимали, что он еще надеялся — ждал сигнала, предупреждения, поддержки. Казалось, он ни минуты не сомневался в том, что и на этот раз сможет убежать. И тысячи людей на всем пути его следования ждали, что Джек, прослывший «королем побегов», совершит у них на глазах самый дерзкий из своих подвигов. Еще недавно молва приписывала ему чуть ли не сверхъестественную способность проходить сквозь тюремные стены. Из тюрьмы Сент-Джайлс он выбрался, проделав отверстие в черепичной крыше. Причем инструментом ему служила обыкновенная бритва. Пробыв после этого побега на свободе всего лишь несколько недель, он снова угодил за решетку. На этот раз в камеру тюрьмы Сент-Анна. На следующее утро его навестила, с разрешения стражника, преданная подружка Эдгворт Бесс. Вместе с едой в узелке она передала острие алебарды. Для опытного взломщика ничего другого и не требовалось. Но и стража не теряла бдительности. Зная, с кем имеет дело, она заковала Джека в тяжелые цепи. Тогда друзья нашли способ передать ему напильник и другие инструменты.

Вечером Джек принялся за работу. Освободившись от кандалов, он занялся окном. Перепилив и выломав железные прутья, отважно спустился по веревке, сооруженной из разорванных одеял.

С этого момента некоторое время ему сопутствовала удача. Несколько виртуозно сработанных ограблений еще больше упрочили его воровскую славу.

А тем временем Уайлд и его люди шли по следам Джека. И первое, что предпринял «главный вороловитель», — вышел на подружку вора Эдгворт Бесс. Ее арестовали в пивнушке возле Темпл-бар. Напуганная угрозами, она «раскололась» и выдала место, где скрывается ее любовник.

Несколько часов спустя Квильт Арнольд, помощник Уайлда, весьма удивил Джека, когда появился перед ним в дверях его убежища. Пистолет Джека дал осечку, и это решило его участь. Две недели спустя он стоял в огромном зале суда Олд-Бейли. Потом Джек признался, что сердце его замерло, когда он вошел в это здание, где звук шагов отдавался гулким эхом и где даже солнечные лучи казались холодными. Так же холодно смотрели глаза судьи на середину каменного пола, туда, где одиноко стояла скамья подсудимого.

Показания Джонатана Уайлда сыграли свою роль, и приговор был короткий — виновен. Джека водворили в камеру и приковали к полу. Предварительно палач перевязал плетью большие пальцы его рук до мяса — таков был установленный издавна порядок. Той же ночью, не теряя времени, Джек приступил к делу. Прежде всего с помощью гвоздя он освободился от наручников, а затем и от ножных кандалов. Теперь можно было браться за главное. Но выбраться из камеры, расположенной на третьем этаже и считавшейся самой надежной, было не так-то просто. Единственный путь был по дымоходу в верхнее помещение, а оттуда на крышу. Однако в трубе оказались железные прутья, предусмотрительно вставленные между кирпичами. Преодолев это препятствие, Джек очутился в комнате, где давно никто не бывал. Четверть часа ушло на дверной замок. Теперь перед ним был коридор, который кончался снова дверью, ведущей в тюремную часовню, где на скамье смертников исповедовались приговоренные к казни. Справившись с засовом, он проник в часовню.

Отсюда, перебираясь с лестницы на лестницу, достиг крыши, потом чердака соседнего дома, где и переждал погоню.

О небывалом побеге смертника из самой надежной тюрьмы говорил весь Лондон. И только Уайлд затаил недоброе. Он-то и помог вновь схватить Джека, ставшего к тому времени любимцем толпы. Вот почему все были уверены, что и теперь, во время его пути в Тайберн, они станут непосредственными свидетелями нового бегства. И действительно, был момент, когда всем показалось, что вот-вот что-то произойдет: один из друзей Шепперда, протиснувшись сквозь ряды зрителей, пройдя линию констеблей, приблизился на миг к телеге и шепнул что-то на ухо Джеку. Сейчас начнется, решила толпа. К ее сожалению, Джек лишь рассмеялся в ответ.

Вместе с процессией Дефо спустился вниз по Сноу-хилл, затем проследовал по Флит-стрит, где в уличных вонючих лужах нежились свиньи, пересек узкий мост и поднялся на Холборн-хилл. Это был его Лондон, который он любил и ненавидел, — шумный, грязный город, с прокопченными стенами домов, узкими, как две капли воды похожими одна на другую улочками, где скрипучие вывески на одной стороне почти касались вывесок на противоположной, с толкотней, выкриками торговцев и мастеровых, с модными лавками и непременными портшезами, в которых чинно восседали «хозяева» жизни. Лондон с его веселыми ярмарками и рыночной суетой, с деловыми конторами и их чванливыми и надменными служащими. Город, где кареты, телеги, экипажи грохотали по булыжной мостовой, разбрызгивая по сторонам грязь, и где всегда под угрозой находился пешеход: горничная могла вылить ему на голову ночной горшок, хозяйка выбрасывала под ноги очистки и мусор, парикмахер стряхивал парик из окна и мог покрыть его пудрой, а трубочист — запачкать сажей. Воры-карманники кружили вокруг, выжидая момент, и молодые проститутки досаждали своими настойчивыми предложениями. А поверх крыш темно-красных однообразных домов высились шпили и купола новых церквей и фасады роскошных зданий, возведенные по проектам великого зодчего Кристофера Ренна. Сады и фонтаны, элегантные портики и колоннады в новом стиле экстравагантного барокко, который господствовал после пожара 1666 года, не могли не восхищать тех, у кого был вкус и чувство красоты. Этот Лондон, отвратительный и прекрасный, стоял у его колыбели, и он, как и все, был его сыном и, как и все, мог повторить слова: «Чрево твое дало мне жизнь, твои сосцы питали меня». Эта любовь к родному городу проявится и в его книгах, где герои — взрослые и юные лондонцы — живут и действуют на его улицах и площадях. И можно сказать, что если впервые Лондон родился для искусства на гравюрах Уильяма Хогарта, то в литературе этот город еще раньше с такой же силой изображения был запечатлен Даниелем Дефо — «первым, — как его справедливо называют, — великим писателем-урбанистом».

Сегодняшнее вынужденное путешествие по улицам заставило Дефо вновь увидеть лицо и изнанку этого современного Вавилона, его величие и ничтожество.

…На Оксфорд-роуд по просьбе Джека процессия остановилась у гимнастического зала Джеймса Фигга. Знаменитый палочный боец и друг Джека вышел с подносом в руках, на котором стояли кружки с подогретым вином. Джек взял одну обеими руками, чтобы согреть немножко пальцы, и медленно выпил. Выпили и те, кто стоял рядом, — сам хозяин-спортсмен, его ученики, констебли. Кружки наполнялись снова и снова, пока озябшие зрители не потребовали трогаться с места. Палач хлестнул лошадь, и телега потащилась по дороге в Тайберн. Справа остались деревни Мэрилбоун-филдс, Хемпстед, Хайгейт. Показалась стена Гайд-парка, примыкавшая к Тайберну.

И тут Джек увидел виселицу, огромную, способную удержать сразу 21 человека. Показалось, что мужество покинуло его. Но он быстро взял себя в руки. Телега подъехала к виселице, и помощник шерифа снял с нее плетеную клетку с голубем. Крылатый посланец взвился в небо, чтобы принести в тюрьму успокоительное известие о том, что узник благополучно доставлен в Тайберн.

Констебли и солдаты, потеснив толпу, образовали круг, дабы не мешать палачу выполнять свои обязанности.

С трудом Дефо удавалось держаться в первых рядах, ближе к телеге. Наконец он пробился за линию констеблей и солдат. Здесь можно было сравнительно спокойно выжидать подходящего момента.

Тем временем вокруг продолжалось грубое и беспорядочное веселье — ведь день казни для работающих был свободным днем, и, естественно, они хотели использовать его наилучшим образом. Картина У. Хогарта «Ярмарка в Тайберне» дает весьма яркое представление об этом.

Наконец Дефо решает, что подходящий момент настал. На глазах у всех писатель приближается к телеге, и Джек вручает ему рукопись памфлета, написанного за него Дефо. Громким голосом, обращаясь к толпе, Джек заявляет, что это его исповедь и он хочет, чтобы мистер Дефо напечатал ее в «Ориджинел уикли джорнэл». Лучшей рекламы нельзя было и желать. Физиономия мистера Вэгстаффа выражает растерянность и досаду: этот Дефо, как всегда, оказался проворнее всех.

Приближался кульминационный момент спектакля. Мистер Вэгстафф закончил молитву, в последний раз благословляет Джека и вылезает из телеги. Палач надевает петлю на шею жертве, затем повязывает белый платок на его лоб так, чтобы один угол оставался свободным. Когда Джек будет готов «отправиться на тот свет», он должен поднять угол платка с глаз. Таков еще один атрибут этого спектакля. Жест этот был настолько широко известен, что ему подражали в жизни: находились оригиналы, которые носовым платком давали знать зубному врачу, когда можно рвать зуб, как приговоренный к смерти давал знать палачу о своей готовности.

Палач, пересевший тем временем на лошадь, ожидает сигнала Джека. Шум и крики смолкают, зловещая тишина нависает над Тайберном. Джек подносит к лицу руки в наручниках и как бы нехотя приподнимает угол белого платка. Телега медленно отъезжает…

Драма кончилась, можно было возвращаться в город. Только теперь Дефо почувствовал, как он чертовски устал — от долгого пути, но и от нервного напряжения тоже. Впрочем, он знал, что не для всех еще все кончилось. И не все так скоро разойдутся по домам. Многие продрогшие зрители направятся в кабаки, где разговоры о Джеке Шепперде не умолкнут до утра. Знал он и о том, что по обычаю в пивной на Флит-стрит палач закатит пир и любители сувениров смогут купить у него куски веревки по 6 пенсов за дюйм…

А завтра на улицах, продуваемых холодным ноябрьским ветром, нарасхват будут раскупать «Ориджинел уикли джорнэл» — по шиллингу за экземпляр — с исповедью только что повешенного, уверенные, что мистер Дефо выполнил лишь скромную роль, передав ее в типографию.


* * *

Погруженный в мысли, задумчиво бредет Дефо под вековыми вязами. Почти каждый день он совершает прогулку по этой аллее от дома до увитой зеленью церкви Сент-Мэри. Соседи привыкли видеть его, ссутулившегося старца, с палкой в руках — у него больные ноги, и приступы подагры, все учащаясь, нередко укладывают в постель. Дойдя до церкви, он поворачивает и таким же размеренным шагом возвращается в дом на Черч-стрит, в Сток-Ньюингтоне, под Лондоном, где живет вот уже не один год и где были написаны им почти все лучшие его книги.

Дом большой, трехэтажный, свидетельство того, что хозяин человек с достатком, — одних окон по фасаду больше дюжины: за каждое приходится платить налог, значит есть из каких доходов. Кирпичные боковые пристройки и обширная конюшня во дворе. Заядлый лошадник, Дефо наконец на старости удовлетворил свою страсть — завел скакунов, которые пасутся за огородом, позади дома на пустыре. И еще одно увлечение, которому он уделяет много времени, — сад. Работа в нем доставляет истинное удовольствие. Как заправский садовник с наслаждением он окучивает кусты, поливает, подрезает ветки, подвязывает их. Лопата и совок — его неизменные спутники, помогающие постигать мудрость возделывания своего сада.

А по вечерам, когда жизнь в доме затихает и кони смирно стоят в стойлах, а в саду не видно ни зги, Дефо погружается в чтение. Уютно горят свечи в серебряных подсвечниках. Отблеск пламени играет на золотом тиснении книжных корешков в шкафу: темно-красные, коричневые, желтые. Есть среди этих книг и его сочинения. Некоторые пользовались неподдельным успехом у современников. Но что ждет их в будущем? Станут ли их читать те, которые придут позже? Переспорит ли то, что написано им, Время — самого строгого судью, привередливого и своенравного? Не все, конечно, но хотя бы одна книга прорвется ли к потомкам, или забвение — удел его творений?

Нетрудно предположить, что мысли эти приходили в голову престарелого писателя во время прогулок, тревожили его по вечерам, не давали заснуть.

Сегодня мы знаем, что Дефо имел все права рассчитывать на бессмертие. Но самому ему — автору почти трехсот произведений, среди которых, он догадывался, были и кое-чего стоящие, — не суждено было узнать меру собственного величия.

В загородном захолустье Дефо доживал свои дни. Конечно, его еще ценили как бойкого журналиста, умеющего, говоря современным языком, добыть редкий материал, а главное, приложить руку к сухим отчетам и реляциям, после чего их не могли узнать даже те, кто писал — мореходы, воины, путешественники, более привыкшие к обращению с саблей и ружьем, чем к перу и чернильнице. Так из-под его пера выходят литературные обработки записок капитана Робертса, совершившего плавание к островам Зеленого Мыса, мемуаров капитана Карльтона — участника войны с Испанией, воспоминаний некоего Роберта Друри, знакомого Дефо по Сток-Ньюингтону, прожившего четырнадцать лет в плену у мальгашей на Мадагаскаре. Книги эти читались благодаря вмешательству пера Дефо как настоящие авантюрные романы. Пишет он и собственные сочинения, но это скорее живые географические или исторические очерки: «Новое путешествие вокруг света», «Поездка по всему острову Великобритании», «Всеобщая история пиратов». Ему же принадлежит и «История царя Московии Петра Алексеевича», книга, которая отразила его интерес к России, недаром Робинзон Крузо совершил туда одно из своих путешествий.

По-прежнему Дефо считают королем уголовного репортажа. Памфлеты о Джонатане Уайлде и Джеке Шепперде в свое время принесли ему заслуженные лавры. Продолжая эту линию, Дефо писал о многих других нашумевших «героях» преступного мира — о пирате Джоне Гау, капитане-садисте, судебный процесс над которым приковал внимание лондонцев в 1726 году; о разбойнике Роб Рое — мятежнике Горной страны, как называли тогда Шотландию; о счастливчике Джоне Эйвери, «короле пиратов», самозванном владыке Мадагаскара, похитившем дочь самого Великого Могола и сделавшего ее своей женой; и о многих других пиратах, грабителях, разбойниках.

Надо ли говорить, что подлинные похождения героев своих очерков, написанных обычно от их имени, Дефо щедро приукрашивал собственной фантазией.

Но вот что примечательно и о чем нельзя не сказать. Очерки Дефо о преступниках его времени послужили материалом для последующей литературы. В самом деле, вслед за Дефо к образу Джонатана Уайлда обращается Генри Фильдинг и создает о нем знаменитый роман; несколько позже Вальтер Скотт, увлеченный образом вольного горца Роб Роя, делает его героем лучшей своей книги, а садиста Гау, превратив в капитана Кливленда, — персонажем другого романа. К образу Джона Эйвери обратится Чарлз Джонсон в комедии «Пират-счастливчик», а история Джека Шепперда, рассказанная Дефо, послужит основой для множества мелодраматических поделок. В течение более ста лет образ лондонского вора будет кочевать по сцене и книжным страницам. От первых сценических вариантов, поставленных спустя две недели после казни Джека, до 1840 года, когда огромный успех выпадет на долю У. X. Эйнсворта за роман «Джек Шепперд». С этого момента начнется повальное увлечение образом «ньюгейтского героя». В бесчисленных книжонках, рассчитанных на читателей, тяготеющих к описанию насилия, его станут изображать тупым и жестоким убийцей, кровожадным монстром. Он превратится в кумира уголовников и будет влиять, как признаются некоторые из них, на их похождения и «подвиги». Дойдет, наконец, до того, что власти, обеспокоенные ростом преступности и насилия, запретят ставить пьесы и издавать книги, где упоминается имя Джека Шепперда.

И все же заслуга Дефо не в том, что он первым обратится к сюжетам, которые впоследствии используют и другие писатели. Его приоритет в мировой литературе отнюдь не в этом. Если говорить о том, в чем Дефо оказался впереди века, то следует прежде всего сказать: он был первым, кто начал писать правдиво и просто («моя судьба — писать Правду») и, обладая даром «обстоятельного вымысла», умел заставить поверить в его достоверность. Дефо был зачинателем современного реалистического романа. В его книгах литературоведы находят черты социально-бытового романа и исторического, а также криминального и приключенческого, романа-дневника. Первым писатель обратился к теме тяжелого сиротского детства, открыл и исследовал мир отверженных; наконец, Дефо был первым профессиональным английским писателем.

Кажется, перечисленного достаточно, чтобы занять место в ряду великих. И все же славу, увы, посмертную, писателю Дефо принесли не эти достоинства, а созданные им герои: Робинзон Крузо, Молль Флендерс, Джек Полковник, Роксана… Они, единственные, не оставили его в последний трудный час. Собственные дети давно разлетелись из гнезда. Сыновья торгуют в Сити, дочери замужем. И только дети его воображения — герои книг — не бросили старика Дефо, когда судьба нанесла ему роковой удар. Больного и немощного она снова заставила покинуть уютный дом, бежать, скрываться. И как когда-то, в минувшие дни, Дефо неожиданно для всех укрылся в так хорошо ему знакомых трущобах Лондона.

Причина его нового и последнего в жизни бегства и сегодня не совсем ясна. Предполагают, что он вынужден был спасаться от «гнусного, вероломного и презренного врага», иначе говоря, все от тех же ненавистных кредиторов. Оказаться в преклонном возрасте отцу семейства в тюрьме — большего позора и страха он не мог себе представить. Дефо впал в панику. В полубезумном состоянии оставил дом. Ему мерещилось, что преследователи напали на его след. И он прятался на Ньюгейт-стрит, потом недалеко от Гринвича, наконец осел в двух шагах от Граб-стрит, в квартале, где родился. Нелюдимо бродил в сумерках по знакомым с детства лабиринтам улочек, переулков, проходных дворов, опасливо озираясь, словно один из тех преступников, о которых так часто раньше писал. Даже с родными он сообщался письменно, запрещая навещать его. Некоторые в этом поведении видели результат разыгравшегося больного воображения. Поговаривали, что старик Дефо лишился рассудка, стал жертвой навязчивых галлюцинаций.

Он же, подводя в те дни итог, вынужден был с горечью признать, что ему не удалось «совершить на парусах, подгоняемых попутным ветром, опасное жизненное странствие и безбурно пристать к небесной пристани». Далеко не усладительной оказалась прогулка по пестрому полю жизни. Бегства, преследования, тюрьма, прочие всяческие неудачи и только редкие минуты счастья и торжества, когда в муках и радости появлялись на свет его герои. Они одни остались верными. В окружении своих детей, порожденных его могучей фантазией, Дефо умирал. Больное, гаснущее сознание рисовало странную картину. Ему казалось — у постели, скорбно преклонив колено, сложив молитвенно ладони, он видит несчастную Молль Флендерс; рядом со свечой в руке малыш Джек; сзади него — внушительная фигура Робинзона, познавшего, как и он сам, «и кару неба, и гнев людской»; а это — в кружевах и кринолине — гордая и жестокая Роксана, она опирается на крепкую руку капитана Сингльтона. Прощайте, друзья!

Он умер в конце апреля 1731 года. Сердобольная миссис Брокс — хозяйка дома на Ропмакерс-эли, где Дефо прятался, — похоронила его на свои собственные деньги. В приходскую книгу малограмотный могильщик внес запись о смерти «мистера Дюбо», последовавшей от летаргии. Великий писатель тихо скончался в полной безвестности. Газеты посвятили ему короткие некрологи, большей частью издевательского свойства, в самом «лестном» из которых его удостоили назвать «одним из величайших граждан республики Граб-стрит».

На могилу Дефо положили белую надгробную плиту. С годами она заросла, и казалось, что и память о Даниеле Дефо — вольном гражданине города Лондона — покрылась травой забвения.

Прошло более ста лет. И Время, суда которого так опасался писатель, отступило перед великими его творениями. Когда журнал «Крисчен уорлд» в 1870 году обратился к «мальчикам и девочкам Англии» с просьбой присылать деньги на сооружение гранитного памятника на могиле Дефо (старую плиту расколола молния), тысячи почитателей, в том числе и взрослых, откликнулись на этот призыв. В присутствии потомков великого писателя состоялось открытие гранитного монумента, на котором было высечено: «В память автора «Робинзона Крузо». В то время Дефо был известен главным образом как создатель только одной этой великой книги. Но шли годы, и человечество продолжало открывать писателя. Двести лет спустя после смерти Дефо его соотечественница Вирджиния Вулф писала: «На любом памятнике, достойном называться памятником, вместе с именем Дефо должны быть выгравированы имена Молль Флендерс и Роксаны. Они относятся к небольшому числу английских романов, которые следует назвать бесспорно великими». Сегодня мы можем продолжить этот список и добавить к нему и другие сочинения Даниеля Дефо — писателя, переспорившего Время.