"Кельтская волчица" - читать интересную книгу автора (Дьякова Виктория)

Глава 2 СМЕРТЬ НА РАССВЕТЕ ДНЯ

Давно уж передав сыну охотничьи дела, князь Федор Иванович в то утро раздухарился не на шутку и решил, как в былые времена, все снова взять в свои руки. Когда охота собралась у парадного крыльца княжеского дома, он с самым строгим и серьезным видом осмотрел лошадей и собак, выслал вперед стаю и охотников в заезд, сел на своего рыжего донца и, подсвистывая собак из своей своры, тронулся через гумно в поле. Любуясь отцом, словно помолодевшим на десяток лет, Арсений ехал за ним. Всю кавалькаду замыкали Ермило и княжна Лиза. Последняя, немного осунувшаяся и сосредоточенная, ехала на темно-коричневой с серыми пятнами лошадке, и явно не разделяла всеобщего, радостного настроя.

Княгиня Елена Михайловна, по утренней свежести накинувшая поверх темно-синего домашнего платья кашемировую шаль с длинными золотыми кистями, махала им рукой с крыльца. Она тоже улыбалась, не чувствуя никакой тревоги. Если скатилась слезинка по ее лицу, то только от сильного порыва ветра с озера, который подул, едва кавалькада охотников выехала со двора. Подул, да и стих быстро.

Чуть позади княгини виднелась Буренка с пуделем на руках. Она изредка взмахивала кружевным платком. Невозмутимое, бледное лицо француженки выражало только скуку предстоящего долгого ожидания — не более того.

Закрыв русые с заметной проседью волосы черным платком, матушка Сергия исподволь внимательно смотрела за Буренкой — рассказ Лизы чрезвычайно встревожил монахиню. Тонкие губы француженки, бестрепетные до того, растянулись в невероятную улыбку — невероятную от того, что даже находясь на расстоянии нескольких шагов от Бодрикурши, матушка Сергия физически ощутила гладкость и мягкую бархатистость ее губ, словно француженка на самом деле прикасалась к ней. Без сомнения то существо, которое избрало для себя личиной образ мадам де Бодрикур, если и имело потустороннее происхождение, — а после разговора с Лизой монахиня Сергия почти что не сомневалась в том, — то вовсе не было холодно и скользко, как принято издавна понимать подобное. Оно, напротив, излучало теплоту и вкрадчивое, неотвязное обаяние…

Тем временем охота весело двигалась вперед. Всех гончих, которых вывели в поле Прозоровские, насчитывалось до пятидесяти собачьих голов, при них ехало до десятка доезжачих и выжлятников. При том каждый из охотников-господ вел при себе по десятку борзых. От всего лай по округе стоял неугомонный.

Оглядывая свое «хозяйство Федор Иванович довольно пристукивал хлыстом по сапогу: не зря тратил он время на устройство охотничьей забавы. Кажлая собака была вышколена, знала хозяина и кличку свою Каждый охотник знал свое дело, место и назначение. Уже в поле лай и разговоры постепенно стихли — охота растянулась пестрым змеем, направляясь к лесу. Как по пушистому ковру шли по полю лошади, изредка шлепая по лужам в низинах. Туманное небо продолжало незаметно и равномерно спускаться на землю — в воздухе было тихо, тепло, беззвучно. Изредка слышались то подсвистывание охотников, то храп лошади, то удар арапников и взвизг собаки, не выдерживавшей места.

Глубоко вдохнув воздух, Арсений с наслаждением оглядывал округу, утопающую в желто-бордовых красках осени. Птиц не виделось — наверное, они уже в большинстве своем улетели в предчувствии холодов. Только со стороны поместья над синеватыми от тумана верхушками елей парил, широко распластав крылья, ворон.

Когда добрались до Андожской низины, соседствовавшей с болотами, солнце едва приподнялось над лесом. Оно выглядывало ярким красным шаром и словно раскачивалось над низкими облаками наподобие маятника, туда-сюда. И опять, туда-сюда.

Приостановившись, Федор Иванович подозвал к себе Арсения — предстояло решить, откуда бросать гончих После же строго указал место Лизе, где ей стоять — князь был заранее уверен, что на показанном пространстве ничего никак не побежит, так что никакая опасность девушке не грозит. Распорядившись с Лизой, направился с Арсением в заезд.

— Ты дружок мой, как хотел, — объяснял он по ходу, — на саму волчицу встанешь, — только, чур уж не дрейфить!

— Что Вы, батюшка! — немного обиженно воскликнул молодой человек, — когда ж со мной бывало?

— Ну, ладно, ладно, пошутил я, — князь примирительно похлопал воспитанника по плечу: — Верю в тебя.

Все стали по местам. Веселый, румяный, Федор Иванович направился к оставленному для него лазу и оправляя на ходу шубу, въехал в опушку кустов, разобрал поводья и чувствуя себя готовым, оглянулся к Арсению, улыбаясь и даже издалека ощущая охотничью, нетерпеливую горячность того.

Ермило держался рядом со старым барином — дабы подсобить, коли что. При нем улеглись три старых, умных волкодава, остальная свора держалась сзади. Стремянной князя по старинной привычке поднес барину перед охотой серебряную чарку охотничьей настойки, при том закуску из запеканки и на запивку — полбутылки бордо.

Употребив все это, Федор Иванович крякнул от удовольствия. Он раскраснелся от вина. Глаза его, подернутые влагой, особенно заблестели. Ермило, стоя рядком, поглядывал на барина и понимая его расположение духа, ожидал приятного разговора о прежнем житье-бытье при матушке Екатерине, да о походах давешних…

— Видал Арсения-то? — спросил его для начала старый князь и отвернув полу шубки, достал табакерку. — Хорошо ездить выучился. На коне-то каков?

— Да с такого молодца и верно, только картину писать, — ответил Ермило, прислушиваясь. В тихом воздухе ясно различались звуки гона с подвыванием Двух или трех гончих.

— Вот говорил, тропы не знаете. Как выкуривать с болот — не ведаете, — напомнил доезжачему Федор Иванович, — а гляди, нашлось все. И тропа, и волчица с выводком. Гонят, гонят ее…

— Да, на выводок натекли, — подтвердил Ермило почти что шепотом и вокруг повисло молчание, напряженное, немного пугающее. Словно забыв стереть улыбку с лица, старый князь смотрел перед собой вдаль по перемычке и не нюхая, держал в руке табакерку, подарок князя Потемкина за Измаил.

Вслед за лаем собак послышался голос по волку, поданный в басистый рог Данилы. Стая присоединилась к первым трем собакам и слышно было, как заревели с заливом голоса гончих, с тем особенным подвыванием, который знаком каждому охотнику при гоне на волка.

Доезжачие улюлюкали, их голоса наполняли весь лес и звучали далеко в поле.

Прислушавшись несколько секунд молча, князь Федор Иванович и Ермило убедились, что гончие разбились на две стаи: одна, большая, ревевшая особенно рьяно, стала удаляться, другая же понеслась вдоль по лесу, мимо князя и при ней с пронзительным улюлюканьем неслись доезжачие.

Оба гона сливались, переливались и удалялись. Князь Федор Иванович, послушав их, вздохнул, и тут заметив в руках своих табакерку, открыл ее. Полюбовавшись несколько мгновений на портрет светлейшего князя Таврического, выложенный изумрудами, достал щепоть табаку.

— Назад! — послышался крик Ермилы на молодого кобеля, который выступил на опушку. Князь притом вздрогнул и уронил табакерку наземь. Стремянный тут же кинулся подбирать ее.

Как часто бывает, звук гона неожиданно быстро приблизился, он стал оглушительным, как будто лающие пасти собак оказались вмиг перед лицами охотников. Стремянной Митька, все еще держа в руках табакерку, указывал князю вперед.

— Берегись! — прокричал он и спрятав табакерку в шапку, выпустил рвавшихся с лаем собак.

Дав ходу коню, он понесся за ними. Выскакав на опушку, князь Федор Иванович увидел перед собой волка. Митька приостановил коня чуть впереди, Ермило же отстал с кобелями.

Волк, скрываясь за высокой порыжевшей травой, не бежал, а как то странно стелился по земле, вкруг той самой опушки, на которой они стояли. Молодой кобель из стаи попятился. Вздернув морду, он завыл пронзительно, тоскливо и вдруг сорвался на писк, столь не подходящий к его внушительному, мускулистому виду. Другие собаки тоже заволновались, но пока не отступались. Самые злобные взвизгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей.

Переглянувшись с Ермило, князь Федор Иванович привстал в седле. Он желал поскорее увидеть волка, но по непонятной пока самому ему причине, он — то ли уж от возраста то ли с непривычки, — ощущал некую робость, сопряженную почти что с ужасом накануне встречи с хищником.

Однако Ермило тоже не чувствовал себя столь же уверенно, сколь обычно.

Ветви кустарника раздвинулись, волк, а судя по уверенной, наглой повадке, это была сама волчица, просунула большую лобастую голову на опушку, повернула ее к собакам, присев на лапы прыгнула и оторопевший Федор Иванович, не поверив собственным глазам, покачнулся в седле, и упал бы, не подхвати его Ермила боком.

Много лет охотился князь Федор Иванович, сам многое повидал, от друзей-приятелей — соседей да армейский товарищей — тоже охотничьих рассказов наслушался. Но такого волка сам он никогда не видал, и ничего о нем никогда не слышал. Перед ним стоял зверь размером и сложением раза в два крупнее и мощнее обычного. При том имел он поразительно дивный окрас, что пожалуй только очертаниями своими сходил за волка. Зверь был весь белый. Но не той болезненной белизной, которая встречается у больных тварей различных звериных видов. Шерсть его, густая, блестящая, по какой-то невероятной причуде Творца получила удивительный жемчужно-голубоватый цвет, при том переливающийся в бликах солнца то розоватым, то серым. Глаза, вовсе не красные, а черные, огромные, почти что человечьи глаза, смотрели перед собой безбоязненно. Только несколько мгновений оглядывал зверь князя Федора Ивановича и спутников его, но тут же мотнул пушистым хвостом и скрылся из виду.

В ту же минуту из противоположной опушки с ревом, похожим на плач, растерянно выскочила одна, другая, третья гончая, и вся стая понеслась по полю, по тому самому месту, где только что стояла волчица. Вслед за гончими расступились кусты и показалась почерневшая от пота лошадь Данилки. Сам ездок сидел на длинной спине ее комочком, наклоняясь вперед — лицо его было красно и мокро от пота. Когда он увидел охотников, он остановил лошадь и пригрозил арапником:

— Что? Проглазели волка? — прокричал сердито. — Эх, вы, трусаки!

— Слышь, Данилка, — выступил вперед Ермила, прикрывая собой перепутанного и изрядно сконфуженного Федора Ивановича, — что за волк-то такой, белесый, да и здоровенный?

— Какой белесый? — огрызнулся Данилка зло. — Со страху совсем у вас глаза на лоб полезли: — серый, драный волчища, как и все. Очумели, что ли? Ну, теперь на молодого барина одна надежа, — и со всей злобой, приготовленной своим соратникам-недотепам ударил по ввалившимся мокрым бокам бурой своей лошадки и понесся за гончими.

Словно наказанный, князь Федор Иванович стоял, оглядываясь по сторонам, и старался улыбкой вызвать сочувствие в Ермиле. Но того уже не было рядом со старым князем. Услышав Данилку, он в объезд по кустам, заскакивал на волка. С двух сторон за зверем шли борзятники и перескакивали зверя. Но волк, как ни в чем не бывало, легко преодолевал все преграды, и ни один охотник не перехватил его.

* * *

Молодой Арсений Прозоровский между тем стоял на своем месте, ожидая волка. По приближению и отдалению гона, по звукам голосов известных ему собак, по отдалению, возвышению, и — обратно — приближению и понижению их, он всем существом своим чувствовал, что совершалось на болоте и в прибрежном лесу. Он знал, что волчицу удалось выгнать с острова, знал, что с ней много молодых, прибылых волков. Знал, что гончие разбились на две стаи, что где-то травили и что-то случилось неблагополучно.

Всякую секунду он ожидал на своей стороне зверя. Осматриваясь, молодой человек строил множество различных предположений, откуда побежит волк, и как он будет травить его. Надежды сменялись отчаянием. К тому же Арсения очень раздражал огромный серый ворон, который прилетев от усадьбы, то кружил над его головой, правда, безмолвно, то также безмолвно усаживался на одну из ветвей деревьев и взирал оттуда. Словно тоже поджидал чего-то.

Окидывая упорным и беспокойным взглядом опушку леса с двумя редкими, но очень толстыми березами над осиновым подседом, а за ними овраг с измытым краем, Арсений с насмешкой думал о Лизиных страхах поутру, которым, честно говоря, едва не поддался.

В самом деле, прав был батюшка, слишком много слушает она свою старуху Пелагею. Ну, какие ж опасности, право дело! Выгнали волчицу с острова, вот уж по лесу гонят ее, до того болота больше и не доберется никто.

Все и решится здесь, у оврага. Очень уж хотелось Арсению, чтобы охота закончилась удачей именно на его месте, мечталось, чтоб вышла на него волчица, а он уж покажет себя молодцом.

Стараясь размяться, Арсений пошевелил плечами, как вдруг хранивший молчание ворон над его головой прокаркал оглушительно — так что мурашки побежали по коже у молодого человека. Сорвавшись с ветви, птица начала кружить над опушкой и продолжала кричать.

Взглянув направо, в ту сторону, где — как он знал, — оставались батюшка и Ермило, — Арсений увидал, что по пустынному полю навстречу ему бежит… Нет, не бежит — летит, почти что летит нечто в голубовато-серебристом сиянии и совершенно безмолвно.

Арсений не верил собственным глазам. Очертания зверя походили на волка. Казалось бы, свершилось долгожданное, величайшее счастье — волк шел на него, как молодой человек и желал только что. Но почему-то ни капли радости Арсений не ощущал от этого. Наоборот, ужас сковывал постепенно члены его.

Собаки вопреки обыкновению, не лаяли как оголтелые, а жалобно скулили и жались к лошади Арсения. Сам конь под седоком волновался и несколько раз взбрыкнул, норовя сбросить его. Ворон над опушкой кружил все ниже и кричал все страшнее. Волк же мчался вперед и словно птица пронесся над широкой рытвиной, преграждавшей ему дорогу.

— Улюлю! — хотел прокричать собакам Арсений, но голос предал его. Он прошептал хрипло, оттопыривая дрожащие губы. Собаки не слушались. Позабыв всю выучку, они тянули в противоположную строну, желая бежать прочь.

Первой при приближении волка рванулась лошадь Арсения. Не слыша хозяина, она понесла под гору, перескакивая через водомоины, и еще быстрее, обогнав ее, понеслись собаки, сорвав привязи. Вскоре они были уж далеко.

Ухватившись за гриву лошади, Арсений обернул-ся и ужас и без того значительный, почти заледенил его — быстро увеличиваясь в размерах волк гнался за ним, путь ему явно указывал серый ворон, летевший у Арсения над головой. Лязг огромных зубов слышался совсем рядом.

Заржав, лошадь Арсения остановилась, взбрыкнула так, что не удержавшись, молодой человек упал наземь. Больно ударившись, Арсений на какое-то мгновение лишился сознания — все потемнело у него в глазах. Только топот копыт удаляющейся лошади еще слышался тревожно. Где-то совсем рядом снова щелкнули зубы и задержавшийся или выбившийся из сил кобель пронзительно, предсмертно завизжал. Подчиняясь инстинкту, Арсений собрав силы, полз, не отдавая отчета, что спасение уже невозможно для него.

Сотрясаясь в безмолвном вопле, он ощутил, как чья-то влажная рука — да-да, не лапа, а именно рука, человеческая рука локтем сдавливает ему горло. Он невольно прогнулся назад. Ростом выше среднего, молодой, тренированный — отличный наездник и фехтовальщик, — Арсений отчаянно боролся за жизнь. Он схватил эту облипшую болотной тиной руку, сжимающую его горло и всеми силами старался ослабить захват.

Приоткрыв глаза он видел, как что-то острое, то ли лезвие, то ли звериный зуб сверкает совсем близко и рассекает воздух по короткой нисходящей дуге. Оно вонзается прямо в сердце Арсения. По телу молодого человека пробегает дрожь и наступает агония. Арсений чувствует во рту вкус собственной крови и умирает, успев встретить затухающим взором холодную улыбку черной Луны над собой.

* * *

— Ох, Арсений, ох, шаркун паркетный, — сокрушался князь Федор Иванович, отхлебывая охотничьей настоечки из серебряной чаши, — я ж на него положился. А он, гляди, как струхнул, сам сбежал, собак распустил. Домой к матери, под юбку поскакал, прятаться. Вот стыд, вот стыд! — продолжал он, — чего скажешь — то, Ермило? Перехвалили мы с тобой молодого барина. Испортился вовсе он в Петербурге, всю охотничью прыть потерял. Ну-ка, Митька, налей еще, — наклонившись с коня, князь подставил стремянному чашу, — хороша настоечка-то, чмокнул губами, — а все отчего, Ермило, — продолжал рассказывать доезжачему, — а из-за нее, из — за девицы этой Уваровой, о которой мне давеча княгинюшка моя шепотком рассказывала. Влюбился, скажи! Стишки пописывает тайком. Так какие ему нынче волки-то. Одна поэзия в голове. А, Ермило?

Бывалый кобель Бостон с мотавшимися на ляжках клоками дочесал брюхо и встал, насторожив уши. Потом слегка мотнул хвостом. Все охотники, прервав разговоры, устремили взгляды за кобелем. Старый волк, с седой спиной, с наеденным красноватым брюхом бежал по опушке неторопливо, очевидно убежденный, что никто не видит его. Вдруг остановился — вся волчья морда его напряглась. Заметив людей, он как бы размышлял: куда, вперед или назад. Да видно, уверенный в себе, пустился вперед, уже не оглядываясь, мягким, редким, вольным, но решительным скоком.

— Улюлю! — прогремел своим звучным голосом Ермило и спустил за волком собак. Охотники поскакали следом.

— Улюлю, Бостон! — кричал своему любимцу доезжачий. Перерезывая волку дорогу, Бостон бесстрашно бросился вперед. Почувствовав опасность, волк запрятал хвост между ног и побежал быстрее. Бостон же, изготовившись к прыжку, взлетел с лаем и в мгновении ока очутился на волке — с ним и повалился кубарем в водомоину, которая оказалась перед ним.

Подскакав ближе князь Федор Иванович увидел вертящихся с волком в яме собак, из-под которых проглядывала серая шерсть волка, его вытянувшаяся задняя нога и с прижатыми ушами испуганная, задыхающаяся голова — Бостон цепко держал зверя за горло. Довольный, князь Прозоровский уже потирал ладони, готовясь от удачи еще глотнуть ядреной настоечки, но вдруг вода в промоине замутилась до черноты, морды собак и волка исчезли, как будто их и не было вовсе — словно в черном зеркале увидел перед собой Федор Иванович залитое кровью человеческое лицо, вытаращенные мертвые глаза и обнаженные как у черепа челюсти. Вскрикнув, князь пошатнулся и закрыл рукой лицо. Митька тут же поддержал его и помог сойти с коня.

В это время голова волка высунулась из тел собак, наседавших на него, передние ноги стали на край водомоины. Зверь щелкнул зубами, Бостон свалился с его горла, и выпрыгнув задними ногами из ямы и поджав хвост, волк отделился от собак и потрусил вперед.

Данилка, несмотря на усталость, кинулся за зверем в погоню. Он и его помощники вертелись над зверем, крича и каждое мгновение намереваясь слезть, когда волк садился на зад. Потом же снова кидались вперед, когда волк встряхивался и удирал к лесу.

Однако, князь Федор Иванович уже не следил за ними. Видение, явившееся ему, не на шутку встревожило его отцовское сердце.

Прежде уверенный, что Арсений просто-напросто устав ждать гона или потеряв интерес к охоте, направился в усадьбу, он теперь забеспокоился и желал поскорее самолично увидеться с сыном, чтобы убедиться, что с тем все в порядке. Потому потирая под сердцем, князь нетерпеливо поглядывал на Ермило, прикрикивая ему, чтобы тот поскорее справлялся с волком.

Снова послав вперед Бостона и других собак, главный доезжачий князя дождался, пока они атаковали самца и нагнав, соскочил с седла. Бросившись в самую гущу борьбы, он голыми руками норовил поймать голову волка. Понимая, что конец его близок, зверь все еще пытался подняться, но собаки облепили его со всех сторон. Привстав, всей тяжестью тела своего Ермило навалился на волка и схватил его за уши. Подоспевший Данилка хотел колоть охотничьим ножом.

Но Ермило остановил его: «Не торопись, соструним» — проговорил, громко дыша. После переменив положение, наступил ногою на шею зверю. В пасть волку заложили палку, завязали ноги и оглядывая, Ермило два раза перевалил его с одного бока на другой.

Со счастливыми, измученными лицами охотники взвалили живого матерого волка на шарахающуюся и фыркающую лошадь и, сопутствуемые визжащими собаками, подвезли к князю Федору Ивановичу. Еще двух молодых волков взяли гончие, а трех — борзые.

Охотники съезжались к месту сбора со своими добычами и рассказами и все подходили смотреть на матерого волка, захваченного Ермилой. Свесив широколобую голову с закушенной палкой в пасти, зверь большими стеклянными глазами смотрел на всю толпу людей и собак, окруживших его. Когда его трогали, он, вздрагивая завязанными ногами, дико выгибался и пытался зарычать.

Подойдя ближе, князь Федор Иванович рассмотрел волка внимательно.

— Матерый, — подтвердил он удовлетворенно, — что ж все говорили волчица, волчица на болоте с выводком. А этот — то откуда взялся? Или одиночка какой, случайно забрел? Чудно как-то все, — князь пожал плечами, снова вспоминая видением свое в промоине: — Что же волчицу-то так и не видел никто? — спросил у охотников, оглядывая их.

— Никто не видел, не было волчицы, — послышались голоса.

— Батюшка! Батюшка! — прервал всех полный слез возглас княжны Елизаветы Федоровны. Ее оставили в безопасном месте перед самым началом охоты — издалека смотреть, — а потом и вовсе позабыли о ее присутствии. Теперь же Лизонька гнала свою лошадку к собранию. Лицо княжны выглядело белее брюссельских кружев на ее светло-бежевой, бархатной амазонке.

Подскакав, княжна упала на руки стремянному отцовскому Митьке, который с осторожностью поставил ее на землю перед папенькой. Сразу все заметили, что Лиза очень взволнованна, даже испугана и едва держится на ногах.

— Беда, папенька, — прошептала она, — как я и чувствовала, беда… — проговорила княжна тонким, срывающимся голосом.

— Да что ты, милая моя? Какая беда? О чем ты? — спрашивал ее князь Федор Иванович с мягкостью и желая успокоить, даже гладил по плечу, но сам чувствовал, как холодеет у него сердце.

— Там в овраге, я сама видела, — продолжала Лиза, запинаясь, — лежит муругий кобель из Арсеньевой своры. Его на куски разодрали, я только поглядела, так чуть чувств не лишилась сразу. А… А Арсений-то где сам? — спросила без всякой надежды, оглядываясь вокруг себя: — он к Вам подъезжал папенька? Куда он подевался?

— Он, Лизонька, домой поехал, — ответил князь Федор Иванович, но сам уж не верил в то, что говорил: — устал после долгой дороги из столицы, занемоглось ему…

— Он сам сказал так? — голос княжны прозвенел как натянутая струна. Она всхлипнула, всплеснула руками. Еще раз словно обняла взглядом всех стоящих вокруг, ища поддержку своей надежде. Ей никто не ответил. Князь Федор Иванович перевел взор на Ермилу, тот же неловко переминался с ноги на ногу, потупившись и не смел поднять глаз. Ощущение праздника быстро прошло, уступив место тревоге. Каждый осознавал про себя, что княжна права — случилась беда. Арсений все-таки встретился с волками, и все обстояло вовсе не так, как они до сих пор себе представляли.

По зелени у всех на виду мелькнула красная, низкая лисица. Она виляла средь кустов, обводя вокруг себя пушистым хвостом.

Казалось, она даже удивлялась, что на нее никто не обращает внимания. Прежде б вся стая гончих, свалившись, ринулась бы за зверем. Но теперь собаки присмирели, жались к хозяевам — им словно передалось общее настроение.

По раннему предположению охоту рассчитывали на целый день до самого захода солнца — для того по указке князя Федора Ивановича в усадьбе собрали охотникам немало съестного и питья на подкрепление сил. Но странное происшествие с Арсением изменило намерения: услыхав известие от княжны Лизы все двинулись к оврагу, взглянуть на убитого вол-ками кобеля.

— Ничего я не пойму, Ермило, — поправив бобровый картуз на голове, говорил вполголоса князь Федор Иванович ехавшему рядом с ним доезжачему, — выходит, что никто кроме нас с тобой белой волчицы и в глаза не видывал. Даже сам мой стремянной Митька, который вовсе рядом стоял. Это отчего ж такое, а? — он искоса бросил на Ермилу взгляд. Тот ехал ровно, опустив голову: — ты настойку — то, что мы перед охотой пили, сам заготовлял, — продолжал спрашивать Федор Иванович: — никому не доверил ли?

— Сам, батюшка, — доезжачий вскинул голову и отвечал Федору Ивановичу с по-детски открытым, кротким взглядом, — помню ж наставление твое, кому ж доверю? Все сам делал.

— И ничего такого не клал в нее супротив рецептуры? — в голосе старого князя отчетливо слышались нотки подозрения: — из травок бабки Пелагеи, с дурьей-то головы? Ты припомни, припомни хорошенько-то…

— Вот тебе крест, Федор Иванович, — Ермило сорвал шапку с головы и широко осенил себя знамением, — с чего мне путать. Я ж до самой охоты и капли в рот не брал. Впервой что ли…

— Ну, прости, прости меня, браток, — извинительно смягчился Федор Иванович, — знаешь, что не со зла я. Столько уж годов душа в душу. Только вот все же скажи мне тогда, Ермило, отчего же нас с тобой поутру видения одолели? От старости уж, что ли… Чудно, чудно все.

Доезжачий только молча пожал плечами в ответ и снова нахлобучил шапку с кожаным верхом.

Овраг, поросший молодым чистым лесом, начинался от самого жнивья и упирался в блестевшее на солнце болото. Расселина была довольно глубокой, внизу неровно покрытая замшелыми камнями. Когда ехавший впереди Данилка подал князю Федору Ивановичу знак, что нашел убитого кобеля, старый князь придержал коня, поджидая Лизу, печально ехавшую в самом конце.

— Ты, доченька, уж больше не смотри, не нужно тебе, — заботливо попросил он княжну, оправив сбившиеся на плечо ее светлые, волнистые волосы: — хватит уж тебе, налюбовалась. Мы с Ермилой сами посмотрим. Ты уж здесь подожди. Мы скоро обернемся, — так пообещал, но на самом деле все оказалось даже быстрее, чем сам себе князь предполагал.

Как приблизился князь Федор Иванович к краю оврага — сперва и не разглядел ничего толком. Все трава порыжевшая, кусты ивы погнутые, мох темно-серый болотной сыростью пахнет. Где, чего уж углядел глазастый молодец Данилка? Хотел уж поворотиться, спросить, чтоб указали ему. Да тут оно само открылось взору. Огромный серый ворон вылетел из ивняка — закружил, закружил над кустами, те ж как будто сами и отогнулись.

— Вот он, вот, — шепнул князю Ермило и схватив хлыст, замахнулся им на пронзительно кричащую птицу у них над головами:

— А ну, пошел прочь! Пошел прочь, трупоед, сатанинское отродье! Увязался от самой усадьбы. Одно только несчастье от тебя. Откуда взялся-то! Только бросив взгляд на разорванную на многие части собаку, лежащую в огромной луже крови посреди полуоблетевших листьями ветвей, князь Федор Иванович почувствовал дурноту и от головокружения едва не упал с лошади. Заметив, что князь побледнел, Лиза в волнении тронулась к нему — зная слабое здоровье отца она боялась, как бы не случилось что-то ужасное. Но ее опередил Ермила — забыв про ворона, он подхватил под уздцы лошадь князя и отвел ее в низину, подальше от оврага. Там и нагнала их Лиза. Приняв из рук стремянного флягу с настойкой, Ермила дал отхлебнуть из нее Федору Ивановичу.

— Это ж просто дьявол знает, что такое, Господи прости, — едва отдышавшись в рукав, проговорил старый князь, раскрасневшийся кумачом, — вот скажи, Ермила, разве волк так порвет. Это ж даже медведь так не порвет. Что ж творится — то, что ж… — он закашлялся, покачнулся, опершись на руку Лизы, — так и удивляться нечего, — продолжил, чуть погодя, — что Арсений отступился и предпочел ноги уносить подобру-поздорову. Всяк бы на его месте также поступил. Ох, и тварь, ох, и тварь, по всему видать, — Федор Иванович еще покачал головой.

Прозвучал выстрел. Надоев вороном, Данилка пальнул по нему из ружья. Совершив пируэт, птица взмыла высоко, превратившись в едва заметную точку между облаками — только несколько перьев ее упало на землю, прямо перед пегой Лизиной лошадкой. Та встрепенулась и заржав, отскочила в сторону, так что княжна едва удержалась в седле. Стремянной Митька, спрыгнув с седла, поднял два вороньих пера. Они мрачно переливались черненным серебром, но только луч солнца упал на них на ладони Митьки — сразу же съежились как на огне и превратились в пепел. Порывом ветра их сдуло на траву, под изумленными и испуганными взглядами охотниками.

— Это просто дьявол знает, что такое, Господи прости, — снова пробормотал князь Федор Иванович и вытянув из-за одежд образок в золотом окладе, поцеловал его: — Матушка-Богородица, заступись, одолела нечистая…

Достав шелковый синий платок, вышитый по краям серебряными травами, — его по старой дедовской привычке князь Федор Иванович носил не в кармане, а в шапке, — он смахнул навернувшиеся на глаза слезы. Всплыли в памяти у Федора Ивановича залитое кровью человеческое лицо, вытаращенные мертвые глаза и обнаженные как у черепа челюсти, виденные в черной промойной воде. Обратившись к притихшим спутникам своим, он решил:

— Едем, не медля едем же домой. Я хочу скорее увидеть Арсения. Пусть он мне расскажет, что же за чудовище этакое напало на них.

* * *

На поварне княжеского дома назойливо жужжала полусонная, осенняя муха, прицепившись к нагретому полуденным солнцем окну.

Закрутив рукава широкой домашней телогреи, отороченной куницей, — чтоб не замарались, — княгиня Елена Михайловна саморучно месила в деревянном чане тесто для смесного пирога, из муки пшеничной пополам со ржаной и рассказывала матушке Сергии, сидевшей перед ней с Евангелием на коленях, об Арсеньевой зазнобе, графине Катеньке Уваровой:

— На балу у Павла Александровича Строганова при девице той женихов собралось видимо-невидимо. Так и есть отчего. Батюшка ее Семен Федорович, при государыне Екатерине Алексеевне провиантский генерал — майор, как преставился, так почитай все состояние дочери младшенькой отписал. А двух сынов оставил самих богатых невест себе искать. Нынче ж в сезоне вывела девицу матушка Дарья Ивановна показываться — сразу слух прошел о богатом ее приданом. Вот уж тут и слетелись голуби, ворковать вкруг нее. А наш Арсюша не растерялся, на все звания да регалии прочих не глядя, возьми да и спроси у Катерины самой с политесом: «Не позволите ли, мадемуазель, в бальный агенд на мазурку записаться». Она ж покраснела вся от смущения, говорит чуть слышно: «Как странно, месье Прозоровский, вот как раз мазурка у меня и свободна нынче…»

— А собой ли хороша мадемуазель Уварова? — спросила, подняв от чтения глаза, матушка Сергия: — должно ль образована?

— Что ты, как хороша еще да умна! — отвечала ей Елена Михайловна, не скрывая восторга, — с нею лучшие учителя по всему Петербургу французским и английским занимались. При том на фортепьяно она чудно играет. Французскую литературу преподавали ей, рисование, танец опять же. Я ведь в переписке с тетушкой Катенькой, Александрой Ивановной Щербатовой состою, так она мне про все пишет, что Катеньке преподают, а я то мадам де Бодрикур передаю, чтоб она и с моей Лизонькой тем же занималась. Что ж до внешности Катенькиной, так сама я ее не видала, но Александра Ивановна писала мне, будто вся прелесть ее столь по детски кроткая и ясная, что даже представить себе умилительно — небольшая белокурая головка, тонкая красота стана, глаза синие, столь доверчивые и правдивые… Ой, матушка Сергия, что сказать, — княгиня Елена Михайловна, оторвавшись от работы своей, мечтательно вздохнула, — если б угораздило Арсения на Катеньке жениться, мы бы с Федором Ивановичем только счастливы были. И по приданому, и по характеру, и по лицу — лучшего и не желали бы.

— Что ж, дай Бог, чтобы так, молиться надобно, — наставительно заметила монахиня, — а Бог милостив, все услышит.

— Так молюсь, только и молюсь непрестанно, — отвечала Елена Михайловна. За широким окном, задернутым прозрачными, шитыми золотыми тюльпанами занавесями, промелькнула большая тень.

— Что там? — спросила, не отрываясь, княгиня. — Никак дождь собрался? — добавила озабоченно, отряхивая муку с рук. — Вот уж некстати — то. Замочит наших-то на охоте. Как бы не остудилась-то Лизонька. И зачем только отправилась с ними. Лишь бы только за уроками с мадам Жюльетой не сидеть. Все ветер в голове…

— Я сейчас посмотрю, — отложив книгу, матушка Сергия вышла из поварни. Пройдя нижними покоями, она пересекла парадные и входные сени, и толкнув дверь, вышла на крыльцо. Небо сияло размытой осенней голубизной — о дожде не замечалось и намека. Светлый березовый лес, начинаясь от самой усадьбы, спускался в ложбину и переходил в почти сплошь еловый, предваряемый обильным кустарником. Вокруг царила такая тишина, что было слышно, как хлюпает мокрая листва под колесами крестьянской телеги, двигающейся на дороге по самой окраине леса.

Внезапно над головой монахини захлопали крылья. Инстинктивно приподняв плечи и отведя голову, Сергия обернулась — огромный ворон пролетел над парадным фронтоном здания и… Постепенно уменьшаясь в размерах, он опустился к окнам второго этажа бокового флигеля. При том, когда сел он на распахнутую ставню, то уж величиной своей напоминал не более, чем воробья. Стукнул клювом в ставню. Закрытое бархатной занавесью, окно открылось, показалась рука, затянутая по запястью широким манжетом из черного кружева — в бликах солнца сверкнул на тонких пальцах кроваво-красным огнем рубин в золотом перстне. Ворон сразу сел на руку — и исчез внутри комнаты. Окно захлопнулось.

Матушка Сергия еще некоторое время смотрела с крыльца вверх — она знала, что покои второго этажа во флигеле принадлежат мадам де Бодрикур, да и черное кружево одеяния, как и рубиновый перстень хозяйки ворона также не оставляли монахине никаких сомнений.

Раздумывая, она снова перевела взор на березовый лес — он струился по пригоркам будто золотая речка: блестящие желтые листики перемигивались на солнце рябью. Воздух стоял столь прозрачный, что и издалека можно было рассмотреть, сколь тесно переплетают между собой ветви деревья — что лесные люди, водившие ночью хоровод и застигнутые врасплох петушином криком. Не успели развести рук, да так и задервенели, враждебные всему, что живет на свету, на солнышке. Странно, но сколь не смотрела прежде матушка Сергия на лес с крыльца, но подобные сравнения не посещали ее.

Впрочем, по всему выходило, что враждебные солнышку существа обитали не только в лесу — они поселились в самом доме князей Прозоровских и видимо, подготавливались тайно к тому, чтобы обнаружить себя грозно и неотвратимо. Теперь уж все в усадьбе казалось пронизанным каким-то новым, непонятным ощущением пока еще одностороннего сообщения с нереальным, невидимым для обычного глаза миром, эфемерным, но смертельно опасным. И потому стоило готовиться к самому невероятному повороту событий.

То ли от подобного размышления своего, то ли по причине давней опытности, но матушка Сергия вовсе не удивилась, увидев с крыльца скачущую от леса и быстро приближающуюся кавалькаду всадников, предшествуемых многими собаками — князь Федор Иванович возвращался с охоты. Возвращался намного скорее предполагаемого, и это само по себе подсказывало с предостережением — что-то случилось.

Едва только топот копыт и лай собак разнесся по главной аллее княжеского парка, ведущей к крыльцу, княгиня Елена Михайловна в изумлении выбежала из дома, вытирая на ходу руки вышитым полотенцем:

— Что ж такое вышло? Отчего так рано воротились? — спрашивала она у Сергии, но та не отвечала, ожидая, что вот-вот все откроется само собой: — Лизонька? Никак Лизонька все ж замерзла очень? — все слышался рядом с ней голос Елены Михайловны, — так могла бы вернуться сама. Отчего же все? А Арсюша? Я Арсюши-то не вижу…

— Матушка, давно ль Арсений наш воротился? — спросил Федор Иванович, едва удерживая перед крыльцом взмыленного коня. Сам он тоже был мокр от пота и очень взволнован.

— Что ты говоришь, Феденька? — спросила, уронив руки Елена Михайловна, — Как же воротится он? Разве ж он не с вами… — и без того болезненно бледное лицо княгини побелело как полотно: — Где он? Где он?! — она вскрикнула и отступила на шаг, протянула руки вперед, как бы стараясь заслонить себя от боли…

— Да ты… — опираясь на плечи Ермилы, князь Федор Иванович тяжело слез с коня и бросив доезжачему шубу, поднялся на две ступени, стал перед женой: — Да ты… Ты может просто не видала его… — говорил он, едва шевеля окаменевшими от наступления неизбежного прозрения губами: — Он же, милая моя, он сразу к себе пошел, к себе в комнату… Чтобы отдохнуть… — князь протянул руку, чтобы погладить жену по щеке — рука его, усеянная перстнями, дрожала: — ты не волнуйся, матушка, он дома, уверен я…

— Нет его, не приезжал он, — проговорила вместо княгини монахиня Сергия, и голос ее, всегда приглушенный, смиренный, прозвучал на удивление громко и твердо.

— Ах! — всхлипнула Лиза, стоявшая за спиной отца, и уткнулась лицом в гриву своей лошаденки: — я говорила, я говорила…

— Что-то на охоте случилось с Арсением, — продолжала Сергия, не обращая внимания на слезы девушки и быстро послышавшиеся вслед за тем рыдания матери. — Надо немедленно возвращаться в лес и искать его, — на этот раз обращалась Сергия уже не к князю, казалось бы остолбеневшему от неожиданного для него горя, а доезжачему Ермиле: — всех людей бери с собой и ищите, ищите, пока не стемнеет. Даст Бог, жив еще, — она осенила себя крестом.

В этот момент за спиной монахини открылась дверь и на крыльце показалась мадам де Бодрикур. Закутанная в широкую шаль из густого черного кружева, похожую на испанскую мантилью, она держала на руках пуделя, но на этот раз уж без бантов, и с немалым удивлением взирала на собравшихся:

— А что случилось? — спросила, невинно скривив красиво очерченный ротик: — волки разбежались, так испугались столь обширной компании, — она рассмеялась несколько высокомерно, даже жестко и тут же обратила взор глубоких черных глаз к Лизе: — Если так, мадемуазель Лиз, то мы еще вполне сегодня можем заняться Вольтером. Прошу Вас, передохните, смените платье, и я жду Вас в классной комнате.

С трудом осмелившись поднять голову под взглядом воспитательницы, Лиза содрогнулась, и как только голубые, заплаканные глаза ее приняли на себя всю силу, направленную на нее из очей француженки, — словно невероятно гибкое, скользкое тело охватило кольцами княжну и подбиралось к горлу: на какое-то мгновение Лизе отчетливо увиделся острый как кинжал язык, промелькнувший между губами, и голос бряцнул на скрежещущей, металлической ноте. Испуганная, Лиза без слов глубоко вздохнула, округлив глаза, она еще несколько раз шевелила губами, словно ловя воздух, которого ей не хватало, потом покачнулась и потеряв сознание, упала бы на землю, не поддержи ее вовремя стремянной князя Митька. Солнце ушло за тучи, и всю округу опять быстро затягивал сырой, промозглый, голубоватый туман.