"Виктор Астафьев. Ловля пескарей в Грузии" - читать интересную книгу автора

забыли; вожделенное море располагалось под другими окнами, возле других
корпусов.
С тех пор, вот уж лет двадцать, живу и работаю я по русским деревням,
не потребляю более в домах Литфонда бесплатную капусту, свеклу и морковку,
способствующую пищеварению и умственности.
Так вот, когда я отбывал "срок" в комнате окнами отнюдь не на утреннюю,
свежестью веющую зарю и не на море, - внизу, в вестибюле административного
корпуса, поднялся скандал. Я подумал, что явился очередной гений и требует
апартаментов согласно своему таланту. Каково же было мое изумление, когда я
увидел внизу двух разгневанных людей кавказского происхождения: один --
директор Дома творчества, в другом я узнал своего сотоварища по Высшим
литературным курсам - свана Отара. Человек с тяжеловатым лицом, со
сросшимися на переносье бровями, молчаливый, почти не пьющий, но всегда всех
угощающий, он единственный из всех курсантов носил галстук зимой и летом, в
непогоду и в московскую пыльную жару, всегда был опрятен, вежлив и раз --
единственный раз - сорвался, показав взрывную силу духа и мощь характера
сына кавказских гор.
В нашей группе учился армянин, выросший в Греции. Возвратившись в отчий
край, он считал, что, коли был приобщен к культуре Древней Эллады, стало
быть, может поучать людей круглосуточно, и занимал собою большую часть
времени, выступая в классе по вопросам философии, искусства, экономики,
соцреализма, русского языка, европейской культуры. В это время курсанты
занимались кто чем, большей частью рисовали в блокнотах головки и ножки
девочек, читали газеты. Алеша Корпюк, тоже говорун беспробудный, листал
польские журналы с полуприличными карикатурами; сидевший от меня по левую
руку азербайджанец Ибрагимов писал стихи, справа налево, упоенно начитывал
их себе под нос. Были и те, что играли в перышки и спички, писали короткие,
информационного характера, письма домой и пылкие, порою в стихах, - своим
новым московским возлюбленным. Но большей частью курсанты дремали, напрочь
отклонившись от умственных наук и от голоса оратора, аудитория нет-нет да и
оглашалась храпом, тут же испуганно обрывающимся.
И один, только один человек, как оказалось, в классе внимал пришельцу
из Эллады и, внимая, накалялся, в сердце его накапливался взрыв протеста. В
середине урока философии, совсем уж черный от тяжкого гнева, Отар громко
захлопал партою, с вызовом взял стопку книг под мышку, высокий, надменный,
дымящийся смоляным дымом, отправился из аудитории, громко, опять же с
вызовом, топая башмаками.
Народ проснулся, оратор смолк. Преподаватель фило- софии, добрейшая
старая женщина, обиженно часто заморгала:
- Ну товарищи! Ну, я понимаю... может, я недостаточно глубоко освещаю
вопросы философии, но я - преподаватель... я, наконец, женщина. Если вы
заболели или что, так спросите разрешения...
- Извините! - мрачно уронил Отар и, вернувшись на середину класса,
тыкал пальцем в пол, не в состоянии что-либо молвить дальше, глаза его
сверкали из разом обросшего бородою лица: - Я приехал... Я приехал... --
наконец вырвалось из стесненной груди. - Я приехал Москву из радной Грузыя
слушат профессор, слушат акадэмик, слушат преподаватэл, но не этот... --
далее последовали непереводимые слова.
С этими словами Отар грохнул дверью и удалился.
Слушатели Высших литературных курсов упали под парты. Певец из Эллады