"Татьяна Ахтман. Жизнь и приключения провинциальной души " - читать интересную книгу автора

И ещё одно посягательство на святое позволю себе, Каренину. По ТВ я
видела очень огорчившее меня зрелище - ползущую по-червиному, на животах,
очередь. Люди передвигались, толкая лбами чужие пятки, и в сравнение с этим
построением, очередь матерей-героинь к женщине-космонавту выглядит, как
светский раут с шампанским и устрицами. Утомительное мероприятие происходило
то ли на "Крыше Мира", то ли на другой естественной башне где-то в Тибете.
Не сомневаюсь в мудрости тамошней философии, но... больно смотреть, как
пресмыкаются прямоходящие. Как можно любить это? Обожатели провинциальных
зверинцев не понимают, что и круг бездумных зевак - та же клетка, а
дефицитный третий глаз даётся на поминки по первым двум.

Теперь выверну мысль наизнанку и обнаружу за подкладкой свою жемчужную
слезу, как и положено, во всей красе её перламутрово-розовой
сентиментальности. Она росла всю жизнь в складках моего дремучего сознания,
прицепившись к едва заметной врождённой ущербности, и никакие промывания не
могли затуманить её совершенство. Но теперь, когда она полна, может
пролиться и украсить собою мир, поздно, как будто - я уже не успею стать
президентом США, не успею отдать должное яблочному пирогу и поверить маме.
Моя любовь к жизни платонична, и поездка на Синай - магическая мистерия
создания достойной оправы моему сокровищу, что теперь мне важнее, нежели
даже сама цивилизация, которой и посвящаю свою слезу.

Когда на последнем допросе меня спросят: "Ты кто?" - отвечу: "Никто" с
такой сакраментальной искренностью, что превысит пределы восприятия всех
тамошних, и они не заметят меня, а я затеряюсь, даст бог, и тихо-тихо...
огородами... на свою планету протирать тряпочкой баобаб... И всё же, кое-что
я могу ещё успеть сделать для моей нежно любимой цивилизации - могу не
устраивать в ней провинциальный зверинец с вывозом своей персоны в клетке из
тощего кошелька, скверного английского и истерики узнавания Эйфелевой башни.
На моём языке пристойно платить десять процентов чаевых (не девять и не
одиннадцать, если принято десять). Но идти на поводу у своей слабости
унизительно и опасно.

Чужих касаний о чужие камни, почти неслышный звон - тому назад -
капелей, произнесённых слов забытое значенье - всё возвращу, не пролистав. В
избытке - всегда заранее - иных дворцов, фонтанов, фигур из мрамора,
пейзажей, без и в рамке, бегущих мимо толп, на лоскутки крошащих площадь
города чужого, отвергнутого мной...


Синай кажется ничейным - слишком большим... слишком маленьким, чтобы
владеть им привычным способом. Так бывает в пустыне песочных часов: тоскливо
льётся сухая струйка, насыпая идеальный конус дюны, и вдруг - хлоп! - всё
взметнулось - мир перевернулся вверх тормашками и несётся в хаос
остановленного мгновения, и опять - тоненькая вертикаль песчинок нанизывает
спираль ничейных минут. Я вижу хрупкость розово-фиолетовых скал, слушаю
сухое шуршание текущего навстречу шоссе, чувствую синюю бездну внизу - там,
где преломляется солнечный луч, и понимаю, что в любой миг всё может
перевернуться.