"Юрий Давыдов. Забытые путешественники" - читать интересную книгу автора

возможности не представилось.
Стал Василий ходить по корабельщикам и предлагать свои услуги. Долго
рядился, наконец ударил по рукам с двумя купцами, которые посылали во
Францию строевой лес. Василий нанялся матросом: десять рублей помесячно и
хозяйские харчи.
Корабль завершали постройкой в предместье Петербурга, на охтенских
верфях. Мастера-охтяне управились к сроку; едва отгремели трижды крепостные
пушки, объявляя начало навигации, а корабль был уже готов. Правда, оснастить
и загрузить его надо было не на Охте, а в Кронштадте.
Гребные баркасы вывели корабль в Финский залив, поставили в Купеческой
гавани Кронштадта, и восемьдесят матросов под командой шкипера-иноземца,
волосатого детины, богохульника и табакура, принялись оснащать судно,
грузить тяжелые духмяные смолистые сосновые бревна.
Все лето взяла эта работа. Лишь в середине сентября корабль оставил
Кронштадт. И последним приветом родины был Василию Баранщикову светлый огонь
Толбухина маяка.
Балтика уже штормила по-осеннему. Она обрушила на моряков крепкие
ветры, дожди, туманы, и Василий мог теперь повторить следом за старыми
матросами: "Кто в море не бывал, тот богу не маливался". Впрочем, настоящая
беда, похлеще ростовской, стерегла Василия не на море.
Ненастным ноябрьским днем русское судно стало на рейде столицы Датского
королевства. Сквозь дождь и сумрак виднелся Копенгаген: угрюмые формы и
цитадель, башни, черепичные крыши. Вместе с другими служителями отпущен был
на берег и наш нижегородец. А перед тем шкипер-табачник, бранясь, выдал
каждому толику денег.
И вот они бродили по городу, где было жителей около ста тысяч, куда
больше, чем в Петербурге; по городу, где на мощеных ровных улицах катились
кареты, где в трактирах спускали скитальцы морей золотые и серебряные монеты
чеканки всех казначейств Европы, а в окнах опрятных домов можно было видеть
пригожих девиц, скромно склонившихся над вязаньем.
Поздним вечером Василий, растеряв товарищей, завернул в портовую
харчевню. Он взял пива и разговорился с двумя толстощекими датчанами,
которые, смеясь и попыхивая сигарками, кое-как калякали на чудовищном
жаргоне из немецких и русских слов. Разговорчивый Василий и не приметил, как
датчане, перемигнувшись, подлили ему в пиво водки. И тут подсел к столу
юркий молодец в бархатном кафтане. Молодец так и сыпал по-русски: он,
оказывается, живал в Риге. Захмелевший Василий совсем уж распахнул душу,
называл всех трех собеседников "милок" и рассказывал о ростовской ярмарке, о
детишках, оставшихся в Нижнем. Толстощекие цыкали языком, а бархатный кафтан
приговаривал:
- Ничефо, брат, мы это попрафим, нн-чефо...
И "поправил".
Было уже за полночь, на рейде моргали судовые огни, когда юркий
молодец, убеждая Василия, что везет его на русский корабль, преспокойно
доставил гуляку на какой-то парусник, где Баранщикова, раба божьего, взяли
весьма нецеремонно за ворот, сволокли в трюм да и заковали в железы.
Вот и все. Пришла беда - отворяй ворота.

2. Святая Мария с розой и тюльпаном