"Николай Иванович Дубов. На краю земли (повесть) " - читать интересную книгу автора

забираясь в чащу. Здесь уже нельзя сидеть свесив ноги: того и гляди, их
защемит между грядкой телеги и деревом. Потревоженные дугой ветви больно
хлещут по лицу.
Мы снова съезжаем на мягкую кочковатую согру, всю изрезанную не то
канавами, не то руслами ручейков. Русла заросли тальником и бузиной, внизу
поблескивает вода, и Грозный с трудом вытаскивает ноги из чавкающей под
копытами болотины. В отдалении виднеются два стожка сена - его вывезут
отсюда зимой по насту.
Подъехав к стожкам, Захар Васильевич распряг Грозного и отпустил
пастись, а сам забрался от припекающего солнца под телегу. Я попробовал было
сделать описание маршрута, но ничего не получилось: в памяти шло непрерывное
мелькание зарослей и поворотов, спусков и подъемов. Катеринку сморило от
солнца и усталости, она прилегла на брезенте и тоже заснула. Свернувшаяся
калачиком, она кажется совсем маленькой, слабой, и мне почему-то становится
жалко ее. Я прикрываю ей голову платком, чтобы не напекло.
На верхушках грив раскачиваются под ветром острые конусы пихт, но сюда
ветер не достигает. Только я да Грозный бродим по пустынной, беззвучной
котловине...
Захар Васильевич вылезает из-под телеги, взглядывает на солнце и кричит
мне, чтобы я вел Грозного. Но это не так-то просто. Со стороны кривого глаза
подойти к нему нельзя - услышав шаги, он сейчас же поворачивается правой
стороной. Продолжая щипать траву, Грозный делает вид, что не обращает на
меня внимания, но время от времени косится в мою сторону. Я начинаю
сердиться и бегать; он неторопливой трусцой легко уходит от меня, а потом
оборачивается и смотрит.
Мне даже кажется, что его вислые, перепачканные зеленью губы кривятся в
усмешку.
Наконец мне удается наступить на повод, я лечу кубарем, но Грозный
останавливается и потом идет следом за мной с самым невинным видом.
Мы опять едем узким зеленым коридором по мягкой подушке мхов; с треском
продираясь через кусты, выезжаем на гарь. Уныло торчат на ней обгорелые
стволы елей, но кое-где белеют тоненькие березки, а вся земля сплошь усыпана
иван-чаем. Дальше идет густой кедровник. Высоко-высоко раскачиваются
темно-зеленые кроны, а здесь, внизу, торчат лишь сухие, мертвые ветви.
Кедрач редеет, появляются прогалины, опять мелькают конусы пихт и елей. В
лесу начинает темнеть, а конца дороги все нет, и я начинаю думать: не
заблудились ли мы, не забыл ли Захар Васильевич дорогу? А он покуривает
трубочку и даже не глядит вперед, словно совершенно уверен, что и сам
Грозный вывезет куда нужно.
Грозный действительно вывозит. Уже в совершенной темноте впереди
мелькает слабый огонек, пропадает, потом появляется снова. Грозный
прибавляет шагу, и скоро мы подъезжаем к приземистой избушке. В освещенном
проеме двери появляется девичья фигура.
- Дядя Захар? - спрашивает девушка.
- Он самый, - отзывается Захар Васильевич. - Принимай гостей,
красавица.
Он начинает распрягать, но девушка подходит к возу:
- Вы идите в избу, я тут сама управлюсь.
Следом за Захаром Васильевичем мы входим в избу. За столом, под самой
лампой, сидит седой старик. Он медленно и сосредоточенно крошит ножом табак.