"Мастер дымных колец" - читать интересную книгу автора (Хлумов Владимир)

23

Через несколько часов этим же холодным ноябрьским утром в средней школе номер два города Северная Застава случилось необычное происшествие. В десятом классе «Б» шел урок истории. По школьному плану стоял вопрос о свержении самодержавия. Из всех предметов почему-то Илья Ильич больше всего не любил истории. На уроках истории он часто уклонялся от темы, сбивался на собственные рассуждения, чем вызывал впоследствии гнев комиссий РОНО. Да, да, именно из-за уроков истории ему то и дело угрожали санкциями, но предпринять что-либо решительное ввиду отсутствия замены не отваживались. В результате учитель Пригожин был и дальше вынужден преподавать историю, причем всю целиком, от истории древнего мира до самых ее современнейших вершин. И сегодня Илья Ильич, начав с февральского революционного переворота, довольно быстро ушел в сторону.

— Ведь что такое самодержавие? — говорил Илья Ильич в незаполненную пустоту ученических голов. — Это ведь не монарх на троне. Самодержавие у нас в мозгу. Вот главное самодержавие, вот главный наш враг. Посмотрите, даже поговорку наш бедный народ какую придумал: если, мол, дурак, то значит без царя в голове. С трона-то царя сбросить можно, а ведь как его, проклятого, из головы вытравить? Вот в чем главный вопрос нашей истории, дорогие мои молодые друзья.

Молодые друзья хихикали, шушукались, обменивались тумаками, в общем, были весьма далеки от насущных проблем современной истории.

— Царя можно сбросить, — еще раз повторил Илья Ильич, — но этого мало. Важно каждому почувствовать себя человеком. А как почувствуешь, если существо народное помещено в центральную структуру? Ведь всякая центральная структура рождает самодержавие. Вот, к примеру, мы, провинциальные жители. Едва родившись, мы оказываемся гражданами второго сорта, нам, маленьким существам отдаленного северного края, на роду суждено подчиняться, а не командовать, давать, а не брать, мы, как зрители, вынуждены наблюдать драматические приключения столичной жизни. Разве это справедливо? Для чего, спрашивается, свергалось самодержавие? Уж не для смены ли столиц и самодержцев?

Казалось, Илья Ильич все это говорит больше для себя. Он в какой-то момент даже отвернулся от слушателей и подошел к окну. И там внизу, на выбеленной улице, заметил кавалькаду из трех черных машин. Надо сказать, во всей Заставе было всего три черных машины производства автомобильного завода имени пролетарского писателя и все они принадлежали трем отделам, размещавшимся в государственном доме. Илья Ильич замолчал и школьники, обнаружив учительское безмолвие, бросились к окнам и тоже с удивлением наблюдали приближавшуюся процессию.

Илья Ильич вспомнил — сегодня ему нужно явиться в государственный дом для дачи свидетельских показаний. Странно, думал Илья Ильич, повестка на три часа дня, а теперь еще и десяти нет… Что же произошло дальше? Не успели подъехать машины к школьному порогу, как навстречу высоким гостям с непокрытой головой выскочил директор школы. У него, не подавая руки, что-то спросили и через мгновение тот уже ворвался в класс на урок истории.

— Илья Ильич, на выход.

Учитель ожидал чего угодно, только не того, что случилось. Когда он вышел из класса, ему навстречу уже само шло высшее городское начальство.

— Здравствуйте, дорогой Илья Ильич, — лично поприветствовал Пригожина товарищ Романцев. — Разрешите засвидетельствовать искреннее почтение и нашу личную озабоченность в успехе эксперимента.

— Какого эксперимента? — поразился старый учитель.

— Понимаю, понимаю, секретный статус, — начальство начало оглядываться назад и шарить по толпе сопровождающих.

Те были одеты в одинаковые заграничные костюмы, по-видимому, закупленные одной партией для аппарата, и от этого как бы сливались в одно серое пятно. Наконец из пятна был выхвачен розовощекий молодец с коричневой кожаной папочкой под мышкой.

— Разрешите вручить, — товарищ Романцев протягивал Пригожину папку. Здесь некоторые сведения к вашему докладу, данные по району, некоторые, так сказать, показатели — по приросту, по надоям, и прочее. Да, — Романцев хлопнул себя по бокам, — и не забудьте переходящее знамя. Кстати, знамя вносить будем?

— Куда вносить? — теперь Илья Ильич уже насторожился.

— На набережную.

— Простите, не понял, — смущенно признался Илья Ильич.

У него закралась крамольная мысль: а в своем ли уме начальство?

— Хорошо, статус, понимаю. — Товарищ Романцев нагнулся к Пригожину и в самое ухо шепнул: — Всячески поддерживаю.

Когда первый начал шептаться с Пригожиным, директор школы, трудовик и физкультурник, окончательно побледнел и сейчас же схватился за сердце. Позже, когда уехало начальство, директора оживили искусственным дыханием.

Романцев перестал шептаться и до боли потряс пригожинскую руку. Из группы приближенных выделился еще один гражданин и попросил у обалдевшего учителя повестку. Илья Ильич покорно вынул ее и та исчезла навсегда во внутреннем кармане ответственного работника. Исчезла и вся делегация, словно она была наваждением, а не группой товарищей.

Еще долго Илья Ильич не мог прийти в себя. Что-то произошло. Уверенность в этом возросла, когда по пути домой у торгового центра он заметил толпу горожан, читающих объявление, приклеенное к бочке пива. Кое-как пробравшись сквозь читателей, он прочел текст, напечатанный на обычной пишущей машинке:

«Граждане Северной Заставы!

В связи с проведением важного секретного эксперимента в непосредственной близости от нашего города завтрашний день объявляется выходным. Торжественный митинг, посвященный открытию эксперимента, начнется в одиннадцать часов по местному времени. С приветственным словом выступит И.И.Пригожин.

Явка обязательна.»

Мужики и служащие, прочитав объявление, довольно крякали: «Эсо покажет.» Илья Ильич обомлел. Люди вдруг начали узнавать в нем завтрашнего докладчика и с опаской отходили подальше.

— Эй, Пирожин, погоди, — услышал Илья Ильич за спиной знакомый голос.

— Афанасич, здравствуй.

— Здравствуй, здравствуй, — Петр Афанасьич Варфоломеев был уже слегка навеселе. — Вот видишь, — он потряс сеткой с тремя бутылками портвейна, у меня праздник сегодня.

Видно, он не прочел объявление и обращался с соседом по-простому.

— А у меня завтра, — жалко улыбнулся Илья Ильич.

— Слышал, дочку замуж выдаешь.

— Действительно, — Илья Ильич даже приостановился. — Как я мог забыть.

— Ну ты, едрена мать, даешь, Пирожин. Хе. А правда, за кого ж ты ее выдаешь, ежели немца твоего арестовали?

— Тише, тише, — попросил Пригожин.

— Ладно, не затыкай рот мне, профессор, очки-велосипед. У меня праздник сегодня, у меня сын приехал. Понял, Пирожин?

— Сережа?

Афанасич вначале недружелюбно посмотрел на соседа, а потом сдался:

— Ну да.

— Так пойдем быстрее, Афанасич.

— Ладно, ладно, ты-то че обрадовался? Ты, Пирожин, брось это, это ж ко мне сын приехал, а не к тебе. Своих сыновей заведи и радуйся, понял?

Афанасич схватил Илью Ильича за потертый каракуль, да так резко, что с головы учителя слетела шапка.

— Ну что ты, Афанасич, пусти. Перестань сейчас же, — учитель безуспешно пытался вырваться из цепких лап Афанасича, но тот не отпускал.

— Ты зачем мне сынов попортил? А? Едрена мать! Что ты мне тычешь: образовани, образовани? — Афанасич дико коверкал слова. — Знание — сила. А где же мой сын, Сашка? Сгорел! А отчего? Оттого, что ты ему в голову вдолбил, что он и есть царь природы. А теперь что, туды тебя в качель, второго моего сына, мою кровиночку… — Афанасич с силой зажмурил глаза и выдавил слезу. — Ты зачем мне его испохабил, он ведь, знаешь, чего задумал — всю нашу родную землю извести! Понимаешь, какой ублюдок, хочет всех нас к едрене матери подорвать. А все ты, ты! Вот и рожал бы себе сыновей, и портил бы их. Так нет, жену извел и за моих принялся?!

— Что ты, замолчи, ты не смеешь, — Илья Ильич тоже стал нервничать.

— Ладно, черт с тобой. Пошли домой, — Афанасич как-то быстро отошел. — Он с другом приехал, ух, какой парень! Кремень! Пойдем, познакомлю. Не хочешь? Ну, черт с тобой. Пойдем так, нам же по дороге, родной ты мой профессор, дорожка-то у нас общая, — Афанасич обнял Пригожина и измочил ему седую бороду.

Только возле самого дома Афанасич наконец отцепился и, качаясь, направился на свою половину. Не успел Пригожин зайти в свой кабинет, дабы ознакомиться с содержимым кожаной папки, как появился любимый ученик.

— Сережа, ты знаешь, тут такое! — вместо приветствия воскликнул Илья Ильич и выложил желанному гостю все, что сегодня с ним произошло. — Ну что ты улыбаешься, это же какое-то сумасшествие, Сережа. Ты знаешь, там было написано: «С приветственным словом выступит И.И.Пригожин.»

Странно, но его ученик ничему не удивлялся. Он добродушно улыбался, как улыбается человек, выполнивший давно задуманное дело.

— Вот посмотри, вот она, эта папка, — учитель протянул ученику подарок товарища Романцева.

Ученик взял папку, внимательно осмотрел ее со всех сторон, полистал содержимое, угрюмо закрыл ее и с отвращением забросил в дальний угол кабинета. Вот теперь Илья Ильич понял, что все гораздо серьезнее. Потом он часто вспоминал, как звонко шлепнулась о пол кожаная оболочка областных показателей, как будто здесь, в кабинете, или по крайней мере где-то здесь, рядом в доме, какому-то неприличному человеку наотмашь влепили пощечину. Это был вызов, настоящий отчаянный вызов навязанному свыше устройству мира. Рушились эпициклы и дифференты, с хрустальным звоном крошились небесные сферы, медленно, потихонечку, с электрическим треском, сначала слабо, а потом все смелее и смелее подалась матушка земля, освобождая пространство вселенной от идей центрального устройства. У Ильи Ильича даже заныло плечо, словно к смене погоды. Да, погода менялась. Наступало новое, непредусмотренное метеоцентром похолодание.