"Макс Фрай. Русские инородные сказки - 3" - читать интересную книгу автора

глаза себе их клади.
Я невесело хмыкнул и ушел в самый конец вагона. Разыскал сиденье с
печкой, присел.
Заработало освещение. За окнами сразу стало темно. Ничего не
разглядеть.
Достал из кармана не читанную доселе книжку. Открыл на последней
странице. "Лили в ужасе смотрела на сына. Из открытой раны в горле Роя
хлестала кровь. Он привстал в кресле, обхватив руками шею, и уродливый
осколок стекла выполз между его пальцами. Он невнятно пробормотал:
- Лил, как ты... - Но тут колени его подвернулись, он согнулся и упал
на ковер из перепачканных кровью денег".
Зашибись начало. Вернее, конец.
Я сунул книгу обратно в карман.
Я сидел, смотрел в окно, но ничего не видел, кроме собственного
отражения на фоне налипающего к обратной стороне стекла снежного крошева.
Наверное, если бы все книги в мире заканчивались так, как та, которая
лежала у меня в кармане, этот мир был бы совсем другим. Не из-за книг,
конечно. Книги оказались бы следствием, признаком.
С другой стороны, все книги в этом мире заканчиваются именно так: "Лил,
как ты..."
Просто не все книги в этом мире дописаны до конца. Многие обрываются
где-то посредине. Вроде перевернутой с ног на голову детской сказки. "Они
вернулись домой и жили долго и счастливо". - "Мама, а когда они умерли?"
Мы ехали уже минут сорок, когда я заметил, что остановок как таковых
трамвай не делает. Трамвай ехал, кто-нибудь из стариков подходил к
водительской кабинке и говорил что-то в щель между полузакрытой дверью и
стенкой - просил остановиться. Тогда трамвай останавливался. Очередной
старик выходил в переднюю дверь, в темноту. В это время оттуда, из темноты,
в трамвай залетал снег. Затем дверь закрывалась, и трамвай двигался дальше.
В конце концов все старики и старушки вышли, и я остался один.
И тогда трамвай поехал без остановок. Просто - несся куда-то в темноту.
Я представил, как это выглядит со стороны: движущееся в метели пятно света.
Тусклое пятно в облаке снега. Громыхающий на стыках полумертвый механический
светлячок.
Я подумал, что стоит позвонить тому, к кому ехал. Порылся в кармане,
вытащил телефон. Эта дрянь была мертвой и молчаливой, как кирпич. Насмерть
села батарея.
Я встал и прошел вперед по салону. Постучался в дверь кабинки. Она
приоткрылась ровно настолько, чтобы в нее можно было просунуть руку. Или
что-нибудь туда сказать.
Там, в кабине, было так же темно, как снаружи.
- Мне нужно выйти за две остановки до конечной, - попросил я в щель.
И дверь задвинулась обратно.
Я стоял и не знал, что делать дальше. Стоял, пока трамвай не
остановился. Дверь снова приоткрылась, оттуда вылезла рука. Пухлая и
грязная. Трудно было сообразить, кому эта рука принадлежала - мужчине или
женщине. Бесполый паромщик требовал свою мзду.
Я кинул в руку монеты и сделал три шага вниз по ступенькам, в темноту -
раз, два, три.
(C)Сергей Кошкин, 2005