"Иван Александрович Гончаров. Публицистика (ППС том 1)" - читать интересную книгу автора

силою мечтательного сердца; даже думал, что любовь его к Елене есть
окончательный расчет его с молодостью, что сердце, истомленное мелочными
связями без любви, ожесточенное изменами, собрало наконец, после неудачных
поисков предмета по себе, последние силы, сосредоточило всю энергию и
ринулось на отчаянную борьбу, из которой, как казалось ему, оно выйдет после
неудачи


69

разбитое, уничтоженное и неспособное более к электрическому трепету
сладостного чувства. Что же бы оставалось ему в жизни после этой
невозвратимой утраты? Любя Елену и будучи любим ею, он смотрел, при этих
условиях, на жизнь как на цветущий сад, на любовь к Елене как на последнюю
купу роскошных дерев и гряду блестящих цветов, растущих у самой ограды: без
этого жизнь представлялась ему пустым, необработанным полем, без зелени, без
цветов...
Адуев жаловался не напрасно: на любовь его Елена отвечала едва
приметным вниманием, мучила своенравием и капризами, которые не испортили бы
характера какого-нибудь азиатского деспота; сверх того... но об этом будет
говорено ниже, особо. Впрочем, она позволила себе такие поступки тогда,
когда уже измерила степень, до которой достигла любовь Адуева к ней, когда
уверилась, что обратный путь был для него невозможен и что он находится
между двумя крайностями - страданием и блаженством. Не злодеяние ли это? на
вас пошлюсь, mesdames.
После всего этого чего бы, кажется, искать ему? Зачем унижать себя
страстью, которой не поймут и не разделят? Зачем! какие вы смешные! Спросите
у влюбленных. Ослепление: вот все, что можно сказать в оправдание им! Одни
только они могут утешаться там, где при другом расположении духа следовало
бы прийти в отчаяние; зато бывает и наоборот. Егору Петровичу, например,
иногда казалось, - а может быть, и в самом деле так было, - что когда взор
Елены покоился на нем, то сверкал искрой чудного пламени, потом подергивался
нежною томностию, а щеки разгорались румянцем; или порой, склонив прелестную
головку к плечу, она с меланхолическою улыбкою внимала бурным излияниям
кипучей страсти, выражавшейся языком, который сначала своею дикостию и
необузданностию не согласовался с ее хотя прихотливым, избалованным, однако
все-таки чистым, скромным, девическим характером. Впоследствии же, когда она
разгадала степень его привязанности, то увидела, что и этим восторженным
языком он не в состоянии передать и половины того чувства, которое бушевало
в нем. Егор Петрович утешался, видя это, но, к несчастию, он видел и то, что
она так же прилежно внимала таинственному шепоту камер-юнкера князя
Каратыжкина, так же неподвижно останавливала взор на пестром мундире
ротмистра


70

Збруева: разница была только та, что они не давали ей задуматься ни на
минуту, а иногда все три голоса их сливались в дружный хохот. Он не мог
выносить этого адского трио и бежал прочь, с горечью в душе.