"Александр Хабаров. Случай из жизни государства (Эксперт)" - читать интересную книгу автора

рычали и капали слюной как одна, ночью зверь - это ещё на старой квартире,
на Тверской, - выл дуэтом. Три раза приезжали менты, пришлось отмазываться.
А вызывала ментов соседка - Элла Буслаева, толстая эстрадная, как сейчас
говорят, "дива". Сто лет в обед, сплошной понт и голые ноги. Но серого все
же отвезли от греха подальше в Малаховку, на дачу Корзубого, и выпускали
ночью по периметру для устрашения отмороженных крадунов.
А вот лопоухого и косого лилипутика Вредитель с удовольствием
демонстрировал гостям и частенько использовал его для многозначительных
иллюстраций к всевозможным беседам.
- Видишь это животное? - сказал он как-то Марику Бармалею, явившемуся
для консультаций по щекотливому вопросу. - Оно мало, но все равно именуется
зайцем. Так и тот, о ком ты меня спрашиваешь, может быть, и велик, но все
равно именуется "козлом" - и будет им всегда. А дальнейшие действия
оставляю за тобой, Марик... Ты же не заяц и не козел?
Туповатый на идеи, но восприимчивый к чужим словам "бригадир" Бармалей
слушал Сергея Петровича с пересохшими губами: хотелось огрести много
"баксов", но в случае неудачи можно было лишиться башки. Впрочем, Марик
едва переступил порог "хазы" Вредителя - сразу проникся важностью дела. А
демонстрация зайца и дальнейшие слова как бы приобщали его, Марика
Бармалея, блатаря среднего пошиба, к неким "высоким идеалам" и "умным"
тайнам сильных мира сего. Тайны эти глядели на него из-под очков в золотой
оправе, висевших на носу Вредителя. И даже не очень обидно было слушать про
зайца и козла...
Нынче Сергею Петровичу предстояло обдумать крупные проблемы, связанные
с тревожной обстановкой в Зимлаге, так называемом "дальняке". Там кое-какие
зоны стали "краснеть", попадать под пресс администрации и "козлячьих
коллективов", а в некоторых, наоборот, власть переходила к самозванной
"черноте", к "беспредельщикам" из числа "новой молодежи". Вопреки всем
понятиям даже на некоторых строгих зонах стал править "кулак", "мускул".
Мужик, опора блатоты, захирел духом и нынче стремился лишь к выживанию
любой ценой, подобно "Укропам Помидорычам" и "Иванам Денисовичам"
сталинских лагерей. Конечно, на то были объективные причины: за колючкой,
как и на воле, возникли трудности с работой, массы зеков слонялись по
баракам в голоде и холоде, без курева. Но - закон есть закон - и Сергей
Петрович Шелковников, он же Вредитель, давший когда-то вечный воровской
обет, обязан был исправлять положение любыми средствами. Уговоры уже не
действовали, отдельные наказания отдельных личностей в виде пожизненных
увечий и загонов на самое петушиное дно мало влияли на положение в зонах.
Возникла необходимость революционных перемен. И первые шаги были сделаны: в
Зимлаг засланы "малявы" с "установками", а вслед за "малявами" готовились к
вылету гонцы с материальной помощью из спецрезервов "общака". Кадры верные:
Чурка да трое его "кентов", Махновец, Дрючок и Теря. В Зимлаге, на строгой
"семерке", тянул срок "не подарок" Монгол; на него-то и возлагались надежды
последнего "сходняка". Казалось, какое дело свободным до несвободных? Ан
нет: именно из несвободы рождались достойные кадры для мира, где обитал
Шелковников. Именно там, за решеткой и колючей проволокой, происходил
жесткий и бескомпромиссный отбор, отсев... От "несидевших" толку было мало,
из десяти лишь один-два "тянули" на "блат", остальные быстро сходили с
дистанции. Впрочем, "несидевших" и не допускали к верхам: пойди-ка, браток,
помыкайся, поголодай в БУРах, покатайся по пересылкам, заслужи, докажи.