"Вениамин Каверин. Два капитана" - читать интересную книгу автора

деревьями вдоль Страстного бульвара... Я не плакал, но, должно быть, у
меня было отчаянное лицо, потому что человек в кожаном пальто внимательно
посмотрел на меня и разжал свою руку: понял, что не убегу.
Он привел меня в просторный, светлый зал на шестом этаже огромного
дома у Никитских ворот. Это был распределитель Наробраза, в котором я
провел три памятных дня...
У меня сердце упало, когда я увидел эти багровые морды. Одни, сидя на
корточках вокруг глиняной печки, резались в карты, другие снимали с
высоких окон длинные карнизы и тут же отправляли их в печку, третьи спали,
четвертые строили дом - дом из старых рам и полотен, сложенных как попало
в углу. По ночам, когда в распределителе становилось холодней, чем на
улице, эти домохозяева зажигали примус и пускали желающих в свой дом -
кого за пару папирос, кого за кусок хлеба... И среди этого дикого развала
на высоких постаментах стояли и равнодушно смотрели белыми слепыми глазами
гипсовые фигуры греческих богов - Аполлона, Дианы и Геркулеса. Только у
богов и были человеческие лица. Под утро, просыпаясь от холода и выбивая
зубами дробь, я робко поглядывал на них. Небось, думают: "Дурак ты, дурак!
Зачем ушел из дому? Подумаешь, приют, - весной вернулся бы, стал бы
помогать старикам, нашлась бы работа! А теперь ты остался один, - умрешь,
никто и не вспомнит. Только Петька порыскает по Москве, да вздохнет тяжело
тетя Даша! Проси-ка, брат, одежду да вылетай домой!" В Наробразе меняли
одежду - старую жгли, а взамен выдавали штаны и рубашку. Многие
беспризорники нарочно попадались, чтобы сменить ободравшуюся одежду.
Все три дня я промолчал. Для мальчика, который так недавно научился
говорить, это было совсем не трудно. Да и с кем говорить? Каждый раз,
когда приводили новых беспризорников, я невольно смотрел, нет ли среди них
моего Петьки. Нет. И хорошо, что нет! Я сидел в стороне и молчал.
И вот от голода, от холода, от тоски я стал заниматься лепкой. В
бывшей мастерской живописи и ваяния было сколько угодно белой скульптурной
глины. Как-то я взял кусок, размочил его кипятком и начал мять в пальцах.
И вот сама собой получилась жаба. Я сделал ей большие ноздри, выпученные
глаза и попробовал вылепить зайца, Разумеется, это было еще очень плохо.
Но что-то шевельнулось в душе, когда я вдруг увидел раздвоенную мордочку в
бесформенном комке глины. Я запомнил эту минуту: никто не видел, что я
леплю; старый вор, попавший каким-то чудом в распределитель для
беспризорных, рассказывал о том, как на вокзалах "работают в паре". Я
стоял в стороне у окна, сдерживая дыхание, смотрел на маленький комок
глины, из которого торчали заячьи уши, и не понимал, почему я волнуюсь...
Потом я вылепил коня с толстой расчесанной гривой. Лясы! Конь старика
Сковородникова, вот что это такое! Это были лясы, только не из дерева, а
из глины. Не знаю почему, но это открытие обрадовало меня. Я заснул
веселый. Я как будто надеялся, что лясы спасут меня. Помогут выйти отсюда,
помогут найти Петьку, помогут мне вернуться домой, а ему добраться до
Туркестана. Помогут сестре в приюте, Петькиному дяде на фронте, помогут
всем, кто бродит ночью по улицам в холодной и голодной Москве. Так я
молился - не богу, нет! Жабе, коню и зайцу, которые сушились на окне,
прикрытые кусочками газеты.
Пожалуй, другой мальчик - не такой безбожник, как я, - стал бы
идолопоклонником и навсегда уверовал бы в жабу, коня и зайца. Они помогли
мне!