"И на восьмой день..." - читать интересную книгу автора (Квин Эллери)
Эллери Квин «И на восьмой день...»Глава 1 ВОСКРЕСЕНЬЕ, 2 АПРЕЛЯГде-то горела полынь, но ни по ту, ни по другую сторону дороги дыма Эллери не замечал. Правда, один раз ему почудилось, что он видит огонь, но это оказался куст окотильо, усеянный пламенеющими цветами. Либо весенние дожди пошли раньше обычного, либо возвышенность, на которой находилась эта часть пустыни, обеспечивала дожди в течение всего года. Возможно, Эллери просто хотелось, чтобы это был бивачный костер. Он уже несколько часов не видел никаких следов пребывания человека, если не считать дороги, по которой ехал. Непонятная причуда заставила его свернуть на восток от Хэмлина (названного так, как гласил выцветший на солнце указатель, в честь первого вице-президента при Линкольне). Сама дорога была вполне пригодной для проезда — беда была в том, что она тянулась не слишком далеко. Милях в пятидесяти от Хэмлина она внезапно оборвалась и пошла просто полоса грязи. Очевидно, начало войны застало дорожный департамент Калифорнии врасплох. Вместо того чтобы возвращаться в Хэмлин, Эллери решился на объезд, но уже давно пожалел об этом. Изрытая колеями грязь не приводила к шоссе. После нескольких часов тряски Эллери убедился, что едет по следу фургона первых поселенцев, не ведущему никуда. Его начала мучить жажда. Нигде не было никаких указателей. Эллери даже не знал, находится ли он в Калифорнии или мимоходом пересек границу Невады. Сладковатый запах горелой полыни давно прекратился. Эллери уже забыл о нем, когда увидел впереди деревянное строение. Ему следовало отправиться в Голливуд раньше, но перспектива застрять в предрождественских пробках и провести каникулы одному в каком-нибудь мотеле побудила его отложить поездку до весны. Сыграло роль и замечание правительственного чиновника, с которым Эллери обсуждал свое путешествие: «Дела обстоят так, мистер Квин, что нам предоставить бензин для вашей машины куда проще, чем место в самолете, поезде или, если на то пошло, в автобусе». В декабре 1943 года все залы ожидания на вокзалах и аэропортах страны были увешаны плакатами с вопросом: «Необходима ли вам эта поездка?» и битком набиты людьми, полагающими, что ответ должен быть утвердительным. Бизнесмены, ссылающиеся на приоритеты, студенты, отправляющиеся домой на последние гражданские каникулы, призывники, стремящиеся попировать с друзьями перед отбытием в армию, увешанные регалиями высшие чины в сшитых на заказ мундирах, молчаливые ветераны, а также возлюбленные и жены, беременные или с детьми, которым собирались показать их папу — солдата, морского пехотинца или летчика, которому не удалось получить рождественский отпуск. И все кипело весельем («Он будет так счастлив! Он никогда не видел малыша!»), слезами («Мне не нужно место! Я поеду стоя! Пожалуйста!») и невысказанными словами («Я должна попасть туда — ведь я могу больше никогда его не увидеть!»). — Ладно, поеду на автомобиле, — сказал Эллери. Поэтому он провел сочельник дома с отцом и радио. Рождество принесло с собой поход в церковь, индейку сверх рациона и прогулку в Центральном парке. После этого инспектор задремал над описанием злодейств царственных византийских гангстеров в «Истории упадка и разрушения Римской империи» Гиббона, которую вознамерился перечитать на досуге, а Эллери запоздало принялся за письма. 26-го числа он упаковал вещи и лег спать с ощущением, что предстоит путешествие, не сулившее особой радости. Последнее время Эллери тяжело работал и очень устал. Следующим утром в восемь он уложил чемоданы в древний «дюзенберг», обнял отца и отправился в дорогу. По иронии судьбы несколько военных, которых Эллери подбирал по пути, подменяли его за рулем, когда он был еще бодр, но после переезда через Миссисипи, когда он начал чувствовать напряжение, ни один из подобранных им путешествующих «автостопом» не умел водить или не имел при себе прав. Поэтому вечером 31 декабря, когда Эллери прибыл в Голливуд, уже кипящий предновогодним весельем, он ощущал усталость каждой клеточкой своего тела и жаждал горячей ванны и мягкой постели. — Я знаю, мистер Квин, — сказал гостиничный портье с глазами бассета, — что мы подтвердили вашу бронь, но... — Оказалось, что номер Эллери занят двумя мичманами, только что прибывшими с Тихого океана. — И согласно прекрасной флотской традиции, — вздохнул Эллери, — они не желают покидать корабль. Ладно, признаю свое поражение. Где тут ближайший телефон? — Но к этому времени ему пришлось искать аппарат самостоятельно. — Эллери! — воскликнул Лу Уолш. — Конечно, мы тебя примем! Насколько хочешь! Быстро приезжай! Вечеринка будет что надо! Вечеринка действительно была «что надо». Эллери не мог не принять в ней участия, не показавшись невежливым, поэтому до ванны и постели он добрался только на рассвете. Сон его был беспокойным. В голове звучали голоса, ему казалось, что он мчится по бесконечному шоссе, а кисти свело от руля. Время от времени сновидения причудливо смешивались с явью. Однажды Эллери увидел солнечный свет и почуял аромат роз, политых недавним дождем, но потом его глаза закрылись снова, и он оказался среди горных снегов, усеянных каплями крови, похожими на розы. В другой раз голос по радио страстно произнес «Елена!», и Эллери очутился в бушующем море Гомера[1], в котором взрывались современные корабли. Эллери проспал до вечера и, проснувшись, все еще чувствовал усталость, которую почти не уменьшил горячий душ. — Мы думали, Эллери, ты умер во сне! — напустилась на него Эвелин Уолш, тут же начав пичкать его апельсиновым соком, яйцами, тостами, оладьями и чаем медного оттенка. — К сожалению, у нас кончились ветчина и кофе. Похоже, Уолши не жалели свои продуктовые талоны. Эллери нехотя потягивал чай — он мечтал о кофе. Лу Уолш предоставил ему выбор — отправиться вместе с ними к их приятельнице-кинозвезде на Холмы или остаться дома и поболтать. Зная, чем чреваты голливудские походы в гости в первый вечер нового года, Эллери предпочел второе. Они говорили о войне, нацистских концлагерях, работе Лу, который был партнером в агентстве по поиску талантов, но глаза Эллери вскоре начали слипаться, и Эвелин это заметила. — Лучше отправляйся в спальню, пока мне самой не пришлось раздевать тебя, — сказала она. — А вы с Лу пойдете на вашу вечеринку? — Да. Марш в постель. Когда Эллери открыл глаза, была уже вторая половина субботы. Он все еще чувствовал себя измочаленным до предела, а теперь к усталости прибавилась дрожь в руках. — Что с тобой? — осведомилась хозяйка дома. Ей удалось раздобыть кофе, и Эллери с трудом удерживал чашку. — Ты выглядишь кошмарно. — Не могу избавиться от усталости, Эвелин. Лу Уолш покачал головой: — Если ты так себя чувствуешь сейчас, Эллери, то как же ты выдержишь эти крысиные бега? Насколько я понял из слов этого парня из БВИ[2], тебе придется работать на «Метрополитен», пытаясь выиграть войну в одиночку. Эллери закрыл глаза и пробормотал: — Пожалуйста, еще кофе. На следующее утро Эллери явился в студию «Метрополитен» к девяти — по стандартам голливудских сценаристов, среди ночи. Он застал подполковника Доналдсона ожидающим его с холодной улыбкой на лице. — Слишком активно отмечали Новый год, Квин? — осведомился подполковник. — Забыли, что кто рано встает, тому Бог дает? У меня здесь туговато с кадрами. Вы знакомы с Чарли Дайерсом? — Привет, Чарли, — поздоровался Эллери. Если Чарли Дайерс находился на работе в девять утра, значит, у подполковника Доналдсона действительно было туго с кадрами. Дайерс писал сценарии, когда крупный план был еще смелым новшеством. — Привет, сынок, — отозвался ветеран, косясь в направлении кончика своего багрового носа на пепел сигары длиной в дюйм. — Добро пожаловать в корпус «Эсприда». — Вам известно, Квин, чем мы здесь занимаемся? — спросил подполковник. — Кто-то говорил мне вчера вечером, что сценаристы работают над темами, связанными с борьбой с мухами в столовых и венерическими болезнями. Холодная улыбка стала ледяной. — Тот человек сам не знал, о чем говорит. Венерическими болезнями занята другая группа. Эллери бросил взгляд на Чарли Дайерса, но тот с невинным видом смотрел в окно, сквозь которое доносился медицинский запах эвкалипта. Все тот же старый Голливуд, если не считать мундира на человеке, который сидел за столом, подходящим по размеру для Де Милля[3]. — У нас есть три месяца, — продолжал подполковник Доналдсон, — максимум четыре, чтобы подготовить двадцать сценариев: десять для военных и десять для гражданских зрителей. Цитируя китайскую поговорку, джентльмены, одна картина стоит тысячи слов, так что можете себе представить, сколько слов мы должны написать, чтобы снять эти фильмы. И сейчас не время для ошибок, — сурово добавил он. — Человеку свойственно ошибаться, но, когда идет война, приходится быть безгрешным. На территории этой страны не было войн с 1865 года, и большинство из вас просто не сознают, что мы можем проиграть. Но в моем кинотеатре война не будет проиграна. — В голосе подполковника зазвучали стальные нотки. — Мы должны работать объединенной командой, Квин! Помните, что я представляю вооруженные силы, Дайерс — студию, а вы... — Доналдсон замялся, казалось, что он не может найти нужные слова. — А вы будете работать с нами, Квин, подчеркиваю — не для нас, — и когда я говорю «работать», то имею в виду именно это! И Эллери начал работать вместе с Чарли Дайерсом по двенадцать часов в день, а иногда и больше. Если состояние, в котором Квин приехал в Голливуд, можно назвать усталостью, то скоро он дошел до крайней степени изможденности. Удобства, обещанные ему Бюро военной информации, в суматохе были позабыты, и слабо протестующий Эллери остался на постое у Уолшев. Но материнская забота Эвелин и ненавязчивое гостеприимство Лу не могли делать сносными даже уик-энды. Из-за требований подполковника вставать ежедневно чуть свет у Эллери выработался условный рефлекс, делавший невозможным поздний подъем даже в воскресенье. В итоге вместо отдыха после недельной работы Эллери весь день с ужасом думал об утре понедельника. Еще хуже, чем горячее, пахнущее мятой дыхание подполковника Доналдсона над ухом, была необходимость переписывать сценарии. Как только Эллери и Дайерс брались за новый сценарий, старые возвращались с требованием купирования или переделки прежних сцен и добавления новых. По крайней мере дважды Эллери ловил себя на том, что вписывает эпизод не в тот сценарий. Он и Дайерс уже давно перестали разговаривать друг с другом, за исключением ситуаций, требующих объединенных усилий. Каждый работал как проклятый. С серыми лицами и красными, как у альбиносов, глазами, они превратились в военнопленных, снедаемых вечной безнадежной ненавистью. Расплата наступила в субботу 1 апреля — в День дураков. Этим утром Эллери явился в студию в половине восьмого. Он сам не знал, сколько времени просидел за машинкой, когда внезапно почувствовал на плече чью-то руку и, подняв взгляд, увидел склонившегося над ним подполковника Доналдсона. — В чем дело? — спросил Эллери. — Что с вами, Квин? Смотрите! Эллери проследил за пальцем подполковника, указывающим на вставленный в машинку лист бумаги. «Ричард Квин Ричард Квин Ричард Квин Ричард Квин Ричард...» — прочитал Эллери. — Я разговаривал с вами, — продолжал подполковник, — но вы не отвечали и даже не оборачивались — только продолжали печатать «Ричард Квин». Кто это? Ваш сын? Эллери покачал головой, но тут же застыл. Он мог поклясться, что внутри у него что-то затарахтело. — Мой отец, — ответил Эллери и осторожно отодвинулся от стола. Когда ничего не произошло, он ухватился за край и изменил направление движения с горизонтального на вертикальное. К его удивлению, сделать это оказалось еще труднее, так как у него дрожали ноги. Нахмурившись, он вынужден был прислониться к столу. Подполковник Доналдсон тоже хмурился, подобно начальнику штаба, размышляющему о дальнейшем ведении военных действий. — Подполковник... — начал Эллери и остановился. Ему показалось, что он заикается. Он сделал глубокий вдох и попробовал снова: — Подполковник... — На сей раз получилось лучше. — По-моему, я выдохся. — По-моему, тоже. — В голосе подполковника не слышалось враждебности. Какой-то винтик в его военной машине стерся, и самое разумное — заменить его, пока не произошла авария. Превратности войны. — Рад, что этого не случилось раньше, — мы почти у цели и сможем закончить без вас. Надеюсь, с вами все будет в порядке, Квин? — Нет, — ответил Эллери и, подумав, добавил: — Да. Подполковник Доналдсон кивнул и быстро направился к двери, но остановился, словно вспомнив что-то. — Счастливой дороги, Квин, — сказал он и удалился. Эллери сидел, размышляя, где Чарли Дайерс. Вероятно, пошел промочить горло бурбоном. Добрый старый Чарли. Ну и черт с ним. Назад в Нью-Йорк! В Нью-Йорк с его апрельской сыростью и грязноватой красотой. Прощай, Калифорния! Назад в уютную квартиру, к отцу в поношенном халате, корпящему над «Упадком и разрушением». К отдыху! Интересно, изможденных сценаристов награждают «Пурпурным сердцем»?[4] Таким образом, на следующее утро, прежде чем Уолши поднялись с кровати — он простился с ними накануне, — Эллери уложил чемодан в «дюзенберг» и выехал из Голливуда на восток. Деревянное здание, как позже осознал Эллери, показалось на горизонте уже за милю, но он не сразу идентифицировал его как таковое. Воздух был достаточно прозрачным, но холмистая местность время от времени скрывала сооружение. Оно могло бы оказаться декорацией киновестерна, если бы не было таким ветхим. На стенах отсутствовали даже следы краски. Но вывеска шириной в пять футов определенно имелась. Амбициозный текст гласил: Эллери догадался, что находится неподалеку от южного края Долины Смерти[5], но в этих местах догадки были чреваты катастрофой, а он был не в том состоянии, чтобы смотреть в лицо катастрофе. К тому же содержимое его бензобака требовало остановки для закупки горючего. И хотя корзина с едой, навязанная ему Эвелин Уолш, все еще оставалась нетронутой, кто знает, что будет впереди? Пожалуй, лучше посмотреть, какие продукты и, конечно, какую информацию можно здесь приобрести. Эллери подвел «дюзенберг» к шаткому крыльцу, размышляя, почему он захотел остановиться. Возможно, потому, что в этом месте было нечто, сулящее неожиданности. Дом одиноко стоял на солнцепеке. Нигде не было видно ни других строений, ни даже развалин, ни других автомобилей. Однако имелся фургон, запряженный двумя животными. Сначала Эллери принял их за мулов, но их маленький размер говорил против этого, а к тому же он никогда не видел мулов западнее Техаса. Уже выключив зажигание, Эллери понял, что это ослы. Не мелкие ослики времен покорения Дикого Запада, а более крепкая разновидность, напоминающая ослов Ближнего Востока, — красивые, откормленные и ухоженные животные. Эллери видел таких только в кино и на картинах, и лишь усталость помешала ему подойти поближе к ним. Рядом с фургоном лежали товары: мешки, короба, коробки. Внезапно Эллери позабыл о фургоне и ослах. В тишине, наступившей после отключения мотора, он услышал тихие мужские голоса, доносящиеся из магазина. Эллери вылез из «дюзенберга» и направился к крыльцу с таким трудом, будто поднимался на гору. Доски крыльца дрогнули под его ногами, и он зашагал еще медленнее, остановившись у двери, чтобы передохнуть. Только Эллери собрался открыть дверь, как она внезапно распахнулась, словно сама по себе. Он задумался над этим феноменом, когда через проем шагнули два очень странных и причудливо одетых человека. Глаза первого из них, который был намного старше второго, тотчас же приковали внимание Эллери. Позднее он подумал, что это глаза пророка, но сейчас ему пришли в голову слова из «Песни песней»: «Глаза твои голубиные»[6], а вместе с ними сознание того, что эти глаза отнюдь не были голубиными. Глаза орла? Но нет, в них не было ничего свирепого или хищного. Они были черного цвета, яркие и сверкающие, как два солнца. Глаза казались зоркими и одновременно невидящими. Возможно, они видели нечто, доступное только им. Незнакомец был высоким, костлявым и очень старым — возможно, лет восьмидесяти, если не девяноста, с лишним. Над его кожей так поработали время и солнце, что она казалась почти черной. Из подбородка торчала редкая желтовато-седая борода — помимо этого лицо было почти безволосым. На нем были мантия, напоминающая покроем арабский бурнус, изготовленная из какой-то грубой ткани, которая побелела не от химикалий, а от солнца, и сандалии на босу ногу. В руке он держал громадный, выше его роста, посох, а на плече без всяких признаков напряжения нес бочонок с гвоздями. У Эллери мелькнула мысль, что старик прибыл из Голливуда на съемки какого-то фильма на библейский сюжет, но он сразу отверг ее. Этот человек был не загримирован, а по-настоящему стар, а кроме того, никакой актер не был в состоянии его сыграть. Незнакомец мог быть только оригиналом — самим собой. Старик прошел мимо. Удивительные глаза задержались на миг на лице Эллери и устремились дальше — не столько мимо него, сколько сквозь него. Второй мужчина выглядел обычно только по сравнению с первым. Он тоже был загорелым дочерна — и если чуть менее, чем старик, то, возможно, потому, что был вдвое моложе его. На вид Эллери дал ему сорок с небольшим — его борода была абсолютно черной. Одежда более молодого мужчины была из той же грубой ткани, но выглядела совершенно по-другому — простая блуза без воротничка, открытая у горла, и брюки, не прикрывающие икр. На плечах он держал по стофунтовому мешку с солью и сахаром. Серые глаза с робким любопытством задержались на лице Эллери, затем устремились на «дюзенберг» и расширились от благоговейного восторга, который автомобиль если когда-нибудь вызывал, то лишь своим почтенным возрастом. Снова бросив взгляд на Эллери, младший незнакомец последовал за стариком к фургону и начал грузить товары. Эллери шагнул в магазин. После пекла снаружи тусклая прохлада показалась ему добрым самаритянином[7] — некоторое время он просто стоял, наслаждаясь ею и оглядываясь вокруг? Магазин был небогатым — немногочисленные товары лежали на просевших полках и свисали с потолка. Собственно лавка была слишком мала, чтобы занимать все помещение, — в задней стене виднелась дверь, почти заблокированная стопкой картонных коробок с надписью «Томаты», очевидно ведущая в кладовую. Вдоль одной из стен тянулся обшарпанный прилавок, за которым склонился над гроссбухом маленький человечек с моржовыми усами на круглом румяном лице — вероятно, Отто Шмидт. Он не заметил посетителя, поэтому Эллери стоял, не столько наблюдая, сколько испытывая чувственное наслаждение от освежающей прохлады. Внезапно старик вернулся в магазин и бесшумно подошел к прилавку. Его почерневшая рука скользнула в складку одеяния, достала какой-то предмет и положила его перед коротышкой. Шмидт поднял взгляд, увидел Эллери и быстро сунул предмет в карман. Но Эллери успел заметить, что эта монета, достаточно большая, чтобы быть серебряным долларом, и блестящая и яркая, как будто была абсолютно новой. Но новые серебряные доллары не чеканили уже несколько лет. Возможно, это иностранная монета. В Мексике известны колонии бородатых русских сектантов... Но доллар это или песо, одной серебряной монеты казалось маловато, чтобы заплатить за кучу товаров, которые грузили в фургон. Ни старик, ни человек за прилавком не произнесли ни слова. Очевидно, они обо всем договорились заранее. Мимолетный взгляд вновь пронзил Эллери, после чего старик невероятно легкой походкой вышел из лавки. Эллери не мог устоять перед подобной загадкой, а даже если у него было желание ей противиться, он слишком устал для борьбы и последовал за незнакомцем. Эллери успел увидеть, как старик поставил ногу на колесо и легко поднялся к высокому сиденью, на котором поместился его младший спутник, и второй раз услышать глубокий, низкий голос: — Очень хорошо, Сторикаи. Сторикаи? Какое необычное имя! И произнесено со странным акцентом. А в голосе слышалось столько силы и покоя... Вздохнув и покачав головой, Эллери вернулся в магазин, впитывая всеми порами запахи старого дерева, кофейных бобов, керосина, пряностей, табака, уксуса, а самое главное, прохладу. — Никогда не видели ничего подобного, а? — весело спросил лавочник, и Эллери пришлось с ним согласиться. — Ну, это свободная страна, а они никому не мешают. Чем могу служить? Можно ли наполнить бак «дюзенберга» бензином высшего качества? Нет, такого в лавке не имеется — на проселочной дороге, вроде этой, на него нет спроса. Ну, тогда сойдет обычный. Что? Да, у него есть талоны на бензин... Отто Шмидт вернулся, взял у Эллери десятидолларовую купюру с таким выражением лица, словно никогда не видел ее раньше, взъерошил пару раз свой чубчик и отсчитал сдачу... Что-нибудь еще? Эллери попросил табак для трубки, уплатил за него и огляделся вокруг, думая, что еще ему нужно. — Как насчет ужина? — проницательно осведомился мистер Шмидт. Эллери кивнул, сразу осознав, что именно этого ему не хватает. — Тогда садитесь за тот столик. Окорок, яйца, кофе и пирог вам подойдут? Могу открыть банку консервированного супа... — Нет, не стоит. Эллери чувствовал себя виноватым из-за все еще нераскрытой коробки с ленчем, приготовленным Эвелин, но ему хотелось горячей пищи. Столик был без скатерти, но чистый, и на нем лежал потрепанный экземпляр «Зари Рис-Ривер и Солнца Остина», датированный прошлым ноябрем. Остин... Должно быть, это Невада — это не может быть Остин в Техасе или Калифорнии. Хотя, следуя на запад из Невады, он должен был пересечь ее границу где-то здесь. Надо спросить мистера Шмидта, что это за штат. Но лавочник жарил окорок в кухне, а ко времени его возвращения вопрос вылетел у Эллери из головы. Окорок, яйца, кофе и пирог появились на столе одновременно. Для деревенской лавки посреди пустыни они были на редкость хороши. Даже пирог оказался с сюрпризом. Под хрустящей коричневой коркой была кисло-сладкая фруктовая наминка с пряным привкусом, напомнившим Эллери корицу и что-то еще. Он поднял взгляд и увидел, что мистер Шмидт улыбается. — Это гвоздика, — объяснил лавочник. — Да, — кивнул Эллери. — Я почуял гвоздику, но подумал, что этот запах от окорока. Просто великолепно! Круглое лицо мистера Шмидта расплылось в улыбке. — Там, откуда я приехал, было много корнуолльцев — мы им дали прозвище «кузен Джек», — и они добавляли в пирог гвоздику вместо корицы. Я подумал, почему бы не использовать то и другое, и с тех пор так и делаю. Эллери указал на стул напротив: — Как насчет того, чтобы присоединиться ко мне за чашкой кофе? — Благодарю вас. Сияющий Отто Шмидт принес себе из кухни чашку кофе, сел за стол и начал болтать без умолку, словно Эллери открыл затычку. Очевидно, ему нечасто попадались собеседники. Он был родом из маленького городка на севере Висконсина, где вел дела в отцовской бакалейной лавке. — Этого едва хватало на жизнь, — продолжал Шмидт. — А после смерти папы у меня не осталось родственников в Штатах. Потом две беды случились почти одновременно... Разразился кризис, и у Шмидта начались нелады со здоровьем. Врач советовал ему теплый, сухой климат, а все уменьшающая способность покупателей оплачивать счета положила конец бизнесу. — Лавка принадлежала моей семье больше сорока лет, — продолжал толстячок, — но у меня не осталось выбора. Я расплатился с поставщиками, распродал товары по сниженным ценам и отправился на запад с пятью сотнями долларов в кармане, понятия не имея, куда еду и чем буду заниматься. За милю отсюда в моем драндулете кончился бензин. Я добрался сюда «автостопом» и познакомился с парнем по имени Парслоу, который владел этим магазинчиком. Он был сыт им по горло, и я предложил ему за него пять сотен — половину наличными. Он начал торговаться, но я сказал ему: «Моя машина стоит на дороге в миле отсюда и не нуждается ни в чем, кроме бензина. Можете забирать ее в уплату второй половины». — «Договорились», — согласился он. Мы заключили сделку, Парслоу наполнил канистру бензином и собрался уходить. «Вы ничего не забыли?» — спросил я. «О чем вы?» — отозвался он, хлопая себя по карманам. «Пятьдесят центов за бензин». Он выругался, но заплатил. С тех пор я здесь. Шмидт довольно усмехнулся. Ему не хочется никуда уезжать отсюда, заверил он Эллери. Он заработал немного денег, но, даже когда ездит раз в год в Лос-Анджелес, его всегда тянет назад. На краю пустыни так... Шмидт заколебался, неуверенно описывая пухлыми ручками круги в воздухе... Так чисто! Днем можно все видеть на мили вокруг, а ночью... Ночью кажется, что видишь на миллионы миль! — А кто эти двое, которые были здесь, когда я приехал? — внезапно спросил Эллери. — Отшельники. Живут где-то в пустыне. — Отшельники? — Вроде того. Не знаю, чем они зарабатывают на пропитание, — в магазине они бывают только пару раз в году. Славные ребята — может быть, немного странные, но, как я говорил, никому не мешают. Каждый имеет право жить по-своему, если только дает жить другим. Эллери охотно согласился и встал. Мистер Шмидт быстро предложил еще пирога и кофе, надеясь задержать его. Но Эллери улыбнулся, покачал головой, оплатил счет и сказал, что, пожалуй, лучше спросить дорогу. — Дорогу куда? — осведомился маленький человечек. Эллери выглядел озадаченным. Действительно, куда? — В Лас-Вегас, — ответил он. Шмидт взял Эллери за руку и повел к двери, где описал ему маршрут, сопровождая это многочисленными повторениями и жестами. Как Эллери вспоминал позже, суть сводилась к следующему: — Поезжайте по этой дороге вдоль края пустыни. Не сворачивайте ни на одну дорогу, отходящую налево, а на первой развилке сворачивайте направо. Эта дорога приведет вас к шоссе на Лас-Вегас. Эллери попрощался и поехал в указанном направлении, полагая, что больше никогда не увидит ни магазин «Край света», ни его владельца. Он снова сидел за рулем, направляясь домой по тропе пионеров, но в обратную сторону. Горячая пища добавила к усталости дремоту, и ему пришлось вести с ней нескончаемую битву. Эллери старался не закрывать глаза, чтобы не пропустить «первую развилку», где нужно было свернуть направо к шоссе на Лас-Вегас. Пару раз он замечал «дорогу, отходящую налево» и проезжал мимо с чувством торжества. Он забыл спросить Отто Шмидта, как далеко находится Лас-Вегас и сколько ему придется ехать по этой дороге. Солнце клонилось к закату, и Эллери начал развлекать себя фантазиями, будто он этим вечером и не рассчитывает достичь никакого места назначения. Это заставило его вспомнить легенду о Питере Рагге — Исчезающем Человеке, новоанглийской версии Летучего Голландца, который отвергал святое причастие и в наказание был приговорен к вечной гонке в призрачной карете в попытке достичь. Бостон, постоянно от него ускользающий. Возможно, думал Эллери, будущие путешественники повторят историю древнего «дюзенберга» и его призрачного водителя, то и дело останавливающегося спросить, далеко ли Лас-Вегас. Стараясь не отрывать от дороги не только слипающиеся глаза, но и блуждающие мысли («первая развилка... поворот направо...»), Эллери вновь подумал о старике с его странной речью, странной одеждой и столь же странной безмятежностью. Забавно встретить такого в двадцатом веке, на сто шестьдесят восьмом году независимости Соединенных Штатов, даже в пустыне, где время остановилось. Но был ли век, когда этот старик не вызывал бы жгучий интерес, недалекий от благоговейного страха? Группа пустынных ив с розовыми цветами привлекла внимание Эллери. В следующий момент он забыл о них, но, возможно, они побудили его мысленно перенестись на тысячелетия назад, в другую пустыню, по которой бродили люди в бурнусах, а среди них похожие на этого старика, которых называли патриархами, пророками или апостолами. Старик из фургона и его слова: «Очень хорошо, Сторикаи», произнесенные по-английски со странным акцентом — едва ли с таким, с каким говорят те русские сектанты в Мексике... Но самым замечательным были не его акцент, не его голос, лицо или одежда, а непоколебимое спокойствие и поразительная аура... величия? Нет-нет! Тогда чего же? Праведности — вот верное слово! Не убежденности в собственной правоте, а неуклонной прямоты, примирения с Богом... Это чувство лучилось в его глазах. Какие замечательные глаза у этого старика! Гораздо позже, вспоминая похожее на сон путешествие, Эллери пришел к выводу, что, пока он размышлял о глазах старика, его собственные глаза не заметили развилку, о которой говорил Отто Шмидт. Во всяком случае, он свернул не направо, а налево. Борясь с дремотой и усталостью, Эллери осознал, что дорога, по которой он едет, уже не огибает пустыню, а углубляется в нее. Острые ветки юкки торчали во все стороны, словно нащупывая что-то вслепую; слабый запах песчаной вербены щекотал ноздри, пока не вытеснился более сильным и тяжелым, знакомым запахом... Снова горящая полынь... Эллери будто впервые увидел дорогу. Грязь сменилась песком, в котором тянулись две узкие коней. Но даже теперь ему не пришло в голову, что он едет не туда и что лучше свернуть, пока еще не совсем стемнело. Должно быть, следы оставил очень старый автомобиль, думал он. Хотя нет, автомобиль не ездил по этой дороге, так как на сорняках, растущих посредине, нет следов масла. Эллери остановил машину и огляделся вокруг. Всюду была пустыня — высохший кустарник, колючие кроны юкки, камни, валуны, песок. Он остановился вовремя — дорога закончилась, упираясь и гребень. Что было по другую его сторону, Эллери предпочитал не думать. Возможно, обрыв. Свет начинал тускнеть. Эллери быстро встал в открытой машине и вытянул шею. Он сразу увидел, что гребень был частью невысокой гряды холмов, окружающих долину, похожую на дно чаши, — скорее не долина, а узкая впадина. Но геологические подробности его не интересовали. Слово «долина» пришло ему на усталый ум и осталось там. Покуда Эллери стоял в открытом автомобиле, не выключая мотор, на гребне внезапно появилась фигура. Четкий силуэт картинно вырисовывался на фоне лимонно-желтого неба. Мантия с капюшоном, обрамляющим чеканный профиль и торчащую вперед бороду, длинный посох в правой руке, а в левой... Это был ни кто иной, как старик из фургона у магазина «Край света». Эллери стоял неподвижно, наполовину уверенный, что стал жертвой пустынного миража или что, возможно, появление этого воплощения образа патриарха каким-то образом связано с недавним помрачением сознания, выраженным в бессмысленном печатании на студийной машинке отцовского имени... Он увидел, как кажущаяся плоской фигура на холме поднесла к губам предмет, находящийся в левой руке. Труба? В мертвой тишине, ибо Эллери затаил дыхание, он услышал, или вообразил, что слышит, неземной звук — одновременно чужой и знакомый. Не длинные и архаичные серебряные трубы, возвестившие вступление на трон британского короля (а восемь месяцев спустя — его брата[8]), не резкий, тревожный звук бараньего рога — шофара[9] в синагоге, проклинающего сатану и призывающего грешников к покаянию, не рев витой раковины, взывающий к состраданию сотни тысяч воплощений Брахмы[10], не слабые звуки рогов страны эльфов, не меланхоличный джаз корнета на старинных похоронах в Новом Орлеане... и тем не менее напоминающий все это. Если он действительно слышал. Как во сне, Эллери выключил зажигание, вылез из машины и направился в сторону холмов. Эхо звука трубы все еще звучало у него в ушах — или это было всего лишь поющее молчание песков? Когда он начал взбираться на невысокий холм, фигура обрела третье измерение. Человек повернулся к нему. Левая рука скрывалась в складках мантии, возможно пряча трубу. Но теперь Эллери больше не сомневался, что перед ним старик из фургона. И когда Эллери достиг вершины, старик заговорил. Как и прежде, он говорил по-английски с незнакомым акцентом — а может, дело было не в акценте, а в интонации. Эллери нахмурился, стараясь разобрать слова. — Да пребудет Вор'д с тобой. Кажется, он сказал именно это. И все же... Возможно, это было не «Ворд», а «Лорд»[11]. В произношении слышалась модуляция, как будто перед последней буквой стоял апостроф. Или... — Мир?[12] — подумал вслух Эллери. — Кто ты? — Старик обращался к нему на «ты», на манер британских квакеров[13]. Эллери ощущал странное головокружение. Неужели он, покинув лавку в пустыне, успел подняться так высоко, что на него действует разрешенный воздух? Или это следствие усилий при подъеме на холм, наложившихся на общую усталость? Он слегка расставил ноги для более надежной опоры (было бы глупо сейчас падать в обморок!) и, как сквозь туман, услышал собственный голос: — Меня зовут Эллери... Прежде чем он успел закончить, произошло нечто удивительное. Старик согнулся и начал падать. Эллери инстинктивно протянул руки, чтобы подхватить его, думая, что он теряет сознание или даже умирает. Но старик опустился на колени в песок, схватил пыльный отворот брюк Эллери и поцеловал его. Покуда Эллери глазел на него, разинув рот, убежденный, что является свидетелем маразма или безумия, старик распростерся по земле, поднял голову и произнес: — Элрой. Так прозвучало его имя в устах старика. Эллери почувствовал озноб. Кажется, где-то в Библий упоминается Элрой, что означает «Бог видит» или «Бог видит меня»... Все это случилось за несколько секунд — произнесение Эллери своего имени, моментальное коленопреклонение незнакомца, повторение стариком имени в собственной версии, — поэтому Эллери машинально добавил свою фамилию: — ... Квин. И вновь произошло удивительное. Услышав фамилию, старик вновь поцеловал обшлаг брюк Эллери, распростерся в пыли и повторил фамилию в своем варианте: — Квинан... Но эта версия не вызвала у Эллери никаких ассоциаций. Старик продолжал говорить, все еще стоя на коленях, но Эллери не слушал его, поглощенный своими мыслями. Он с удивлением обнаружил, что рука, протянутая им с целью поддержать старика, покоится на его покрытой капюшоном голове. Как она туда попала? Разумеется, случайно. «Господи! — подумал Эллери. — Старик решит, что я его благословляю». Он с трудом удержался от усмешки и попытался прислушаться к тому, что говорил бородатый патриарх, но это оказалось тщетным. Речь старика представляла собой быстрое, невнятное бормотание, которое могло быть даже молитвой. Старик поднялся и взял Эллери за руку — в его глазах светилось нечто среднее между радостным возбуждением и тревогой. — Время пахоты миновало, — вполне членораздельно произнес он, — а дни ожиданий подходят к концу. Эллери напряг память. Быть может, старый отшельник что-то цитирует? Но нет, он не мог попомнить ничего похожего. И где же его младший компаньон? — Наступает время молотьбы урожая, и грядет великое бедствие. Нет, подумал Эллери, этот текст ему незнаком. — Ты первый? — Первый? — ошеломленно переспросил Эллери. — Первый. Тот, кто приходит к нам во время великого бедствия и готовит путь для второго. Да будет благословен Вор'д. Несомненно, перед последней буквой была едва заметная пауза. Но что это означало? Эллери мог лишь посмотреть в бездонные глаза и повторить: — Второй? Старик медленно кивнул: — Второй будет первым, а первый будет вторым. Так написано. Мы благодарим тебя, о Вор'д. Если бы подобное заявление произнес кто-то другой, Эллери просто отмахнулся бы от него, как от нелепой парафразы какого-то воображаемого Священного Писания. Но этот человек невольно вызывал к себе уважение, заставляющее верить его словам. — Кто вы? — спросил Эллери. — Воистину ты знаешь меня. — Рот старика изогнулся в печальной улыбке. — Я Учитель. — А как называется это место? Последовала краткая пауза. — Я забыл, что ты чужой здесь, хотя твое прибытие — знак, которому Вор'д велит следовать. Место, где мы стоим, называется Холм Испытаний, а внизу находится Долина Квинана. Это имя ты должен знать, поскольку оно принадлежит тебе. А то, кем ты являешься, не может быть скрыто от тебя. И старик поклонился. «Господи, — подумал Эллери, — он принимает меня за кого-то другого — очевидно, за того, кого он ожидает. Трагикомедия совпадений, основанная всего лишь на фонетическом сходстве. Но за кого он меня принял? Услышав имя «Эллери», он простерся ниц, думая, что я сказал «Элрой» — «Ты Бог, видящий меня»[14]. Он принял меня за...» Эллери не мог заставить себя поверить этому. Снова борясь с головокружением, он услышал слова «Учителя»: — Мой народ не знает тайны бытия, не знает о грядущей беде, не знает, как спастись, когда град прибивает урожай к земле. Они живут как дети. Что им делать, когда разразится пожар? — Старик крепче стиснул руку Эллери. — Иди и пребудь с нами. — Сколько времени? — услышал Эллери свой голос. — Пока работа не будет выполнена. Засунув посох под мышку, а другую руку (держащую трубу?) все еще пряча под мантией, старик повел Эллери за собой вниз по внутреннему склону холма. Так Эллери шагнул в мир иной. Это было настолько поразительно, что он с трудом удержался от восклицания. Только что он находился в пустыне, среди песка и камней, а теперь спускался в долину, полную травы, деревьев и растущих злаков. В чаще, образованной цепью холмов, почва была возделана, и вспаханные полосы пересекали природные контуры. В сгущающихся сумерках Эллери услышал журчание воды и, повернувшись туда, откуда исходил звук, увидел родник, дающий начало ручью, очевидно следующему проложенным для него курсом. Хозяйская рука с любовью и опытом управляла этим оазисом таким образом, чтобы ни крупица земли и ни капля воды не пропадали даром. Ниже по склону Эллери впервые увидел человеческое жилье. Здесь было достаточно домов, чтобы назвать поселение деревней — на глаз не меньше пятидесяти. Дома в основном были маленькими, некоторые побольше, и все простейшей конструкции. Вечерний ветер доносил звуки голосов и запах дыма, поднимающегося медленными спиралями из труб на крышах. Это был запах горелой полыни. Они находились на полпути к долине, когда солнце внезапно село за западную сторону холмов. Великая тень упала на долину... как назвал ее старик?.. Долину Квинана. Эллери поежился. |
||
|