"Николай Семенович Лесков. Последняя встреча и последняя разлука с Шевченко" - читать интересную книгу автора

Николай Семенович Лесков

Последняя встреча и последняя разлука с Шевченко

В мяч не любил он играть никогда:
Сам он был мячик - судьба им играла. [1]

А. Плещеев.

Итак, осиротела малороссийская лира. Лежит в гробу ее бездыханный поэт.
Тараса Григорьевича Шевченко не стало. Сегодня гроб его опустили в сырую
могилу на Смоленском кладбище, напутствуя его прощальным словом и братскою
слезою. Не стану говорить, как велика эта потеря для малороссийской
литературы в эпоху ее возникновения, в день рождения "Основы" [2], которой
покойный поэт сочувствовал всей душою. Значение Шевченко известно всякому,
кто любил родное славянское слово и был доступен чему-нибудь высокому,
изящному, - но не могу отказать себе в удовольствии поделиться с читателями
"Русской речи" теми впечатлениями, которые оставили во мне последняя моя
встреча с покойным поэтом и последняя моя разлука с ним у его могилы.
Из петербургских газет, я думаю, всем уже известно, что Т. Г. Шевченко
прихварывал еще с прошлой осени, а в конце января этого года он уже почти не
оставлял своей квартиры в доме Академии художеств. Квартира эта, отведенная
ему после возвращения его в Петербург [3], состояла из одной очень узкой
комнаты, с одним окном, перед которым Шевченко-художник обыкновенно работал
за мольбертом. Кроме стола с книгами и эстампами мольберта и небольшого
диванчика, обитого простою пестрой клеенкой, двух очень простых стульев и
бедной ширмы, отгораживавшей входную дверь от мастерской художника, в этой
комнате не было никакого убранства. Из-за ширмы узкая дверь вела по узкой же
спиральной лестнице на антресоли, состоящие из такой же комнаты, как и
внизу, с одним квадратным окном до пола: здесь была спальня и литературный
кабинет Шевченко-поэта. Меблировка этой комнаты была еще скуднее. Направо в
угле стоял небольшой стол, на котором обыкновенно писал Шевченко; кровать, с
весьма незатейливой постелью, и в ногах кровати другой, самый простой
столик, на котором обыкновенно стоял графин с водой, рукомойник и скромный
чайный прибор.
Около года я не был в Петербурге и, возвратясь в конце января в
северную Пальмиру, тотчас отправился поклониться поэту. Возле его дверей мне
встретился солдат, который обыкновенно ему прислуживал. "Дома Тарас
Григорьевич?" - спросил я его. "Нетути, - отвечал служака, - он нонеча рано
еще уходил из дома". Я, однако, подошел ближе к двери поэта с намерением
положить в створной паз мою карточку, как я прежде часто делывал, когда не
заставал его дома, но, к крайнему моему удивлению, дверь от легкого моего
прикосновения отворилась. В комнате, служившей мастерской художнику, никого
не было, а наверх я не хотел идти, боясь обеспокоить поэта, и стал надевать
мои калоши. "Кто там?" - раздалось в это время сверху. Я узнал голос
Шевченко и назвал свою фамилию "А... ходить же, голубчику, сюда", - отвечал
Тарас Григорьевич. Войдя, я увидел поэта: он был одет в коричневую
малороссийскую свитку на красном подбое и сидел за столом боком к окну.
Перед ним стояла аптечная банка с лекарством и недопитый стакан чаю.
"Извинить, будьте ласковы, шо так принимаю. Не могу сойти вниз, - пол там