"Пособник" - читать интересную книгу автора (Бэнкс Иэн)

Иэн Бэнкс Пособник

Эллис Шарп посвящается

Глава первая Независимый фактор сдерживания

Спустя полтора часа ты слышишь машину. Все это время ты прождал в темноте напротив двери, сидя на маленькой телефонной банкетке. Лишь раз ты сошел с этого места — через полчаса после прихода, когда вернулся на кухню, проверить, как там горничная. Как сидела, так и сидит, только белки глаз сверкают в полумраке. В воздухе стоял странный резкий запах, и ты подумал о кошках, хотя прекрасно знаешь, что кошек в его доме нет. Наконец ты понял, что горничная просто описалась. Сначала это вызвало у тебя отвращение, но потом ты почувствовал себя виноватым.

Когда ты приблизился, она всхлипнула под черной лентой скотча. Ты проверил шпагат, которым она была привязана к маленькому кухонному стулу, и веревку, крепившую стул к еще теплой газовой плите. Шпагат оставался на своем месте: то ли горничная и не пыталась освободиться, то ли пыталась, но безуспешно. Веревка была тугой и крепкой. Ты бросил взгляд на зашторенное окно, затем направил луч фонарика на ее привязанные к задним ножкам стула руки. Пальцы были вроде в порядке; из-за ее оливковой филиппинской кожи сказать наверняка было довольно трудно, но ты все же решил, что кровообращение у нее не нарушилось. Ты посмотрел на ее ноги, худенькие, в черных тапочках на низком каблучке: они тоже вроде были в порядке. Моча просочилась на кафельный пол и образовала под стулом лужицу.

Когда ты заглянул ей в лицо, она задрожала от страха. Ты понимал, что вид у тебя в черном, натянутом на лицо вязаном шлеме довольно устрашающий, но с этим ничего нельзя было поделать. Чтобы хоть как-то ее приободрить, ты потрепал ее по плечу. Затем вернулся к банкетке у входной двери. За это время было уже три телефонных звонка, и ты слушал, как их принимал автоответчик.

— Вы знаете, что делать, — говорил каждому звонящему его скрипучий, записанный на пленку голос; звучал он быстро, отрывисто, невнятно — аристократически. — Вот и сделайте это после сигнала.

— Тобиас, старина, как, черт тебя подери, поживаешь? Это Джефф. Слушай, какие у тебя были планы на субботу? Может, перекинемся в гольф вчетвером в солнечном Саннингдейле? Брякни мне. Пока.

(Гудок.)

— Э… да, э-э-э, сэр Тоби. Это опять Марк Бейн. Э, я звонил уже, пару дней назад. М-м-м… ну, я все еще, как уже вам говорил, хотел бы взять у вас интервью. Я знаю, сэр Тоби, что вы обычно не любите давать интервью, но уверяю вас, я не держу камня за пазухой и как коллега по профессии могу по достоинству оценить ваши достижения и хотел бы узнать побольше о ваших взглядах. В любом случае решать, конечно, вам, и я с уважением приму любое ваше решение. Я… м-м-м, я попробую застать вас утром в офисе. Спасибо. Большое спасибо. До свидания.

(Гудок.)

— Тобс, старый черт, позвони мне насчет этой истории с дневником. Пока меня все это не удовлетворяет. И почини ты свой проклятый телефон в машине.

Ты улыбнулся. Этот грубый колониальный голос, этот командный тон резко контрастировал с обходительностью первого сообщения (типичный выпускник Харроу[1]) и с просительными интонациями второго (типичный трудяга откуда-нибудь из центральных графств). Владелец. Вот с этим ты бы совсем не прочь познакомиться. Ты взглянул в темноту, туда, где начиналась лестница, где на стене висели фотографии в рамках. На одном снимке сэр Тоби Биссетт был запечатлен вместе с миссис Тэтчер, оба улыбающиеся. Ты тоже улыбнулся.

Потом ты просто сидел, дышал себе глубоко, думал, пытался сохранить хладнокровие. Один раз ты вытащил пистолет — сунул руку за спину под парусиновую куртку, он был засунут между рубашкой и джинсами. Через тонкие кожаные перчатки ты ощутил тепло браунинга. Пару раз извлек обойму и вставил ее обратно, проверил большим пальцем, поставлен ли пистолет на предохранитель. Потом сунул его обратно.

Затем ты нагнулся, задрал правую штанину джинсов и вынул «марттиини»[2] из его слегка промасленных ножен. Узкое лезвие ножа заблестело, только когда ты повернул его так, чтобы в нем отразился красный мигающий огонек автоответчика. На стальном лезвии ты заметил крохотное пятнышко. Подышал на него, потер металл затянутым в перчатку пальцем, снова повернул лезвие к красному огоньку. Удовлетворенный, положил нож обратно в кожаные ножны и опустил штанину. Потом ждал до тех пор, пока не услышал шум подъезжающего «ягуара»; урчание двигателя в ночной тиши вернуло тебя к действительности.

Ты встаешь и смотришь в глазок широкой деревянной двери. Видишь искривленную линзами темную площадь. Видишь ступеньки, спускающиеся к тротуару, ограду по обеим сторонам ступенек, припаркованные у обочины автомобили, а в центре площади — темную массу деревьев. «Ягуар» стоит как раз напротив двери, за припаркованными машинами. Его дверца открывается, в ней мелькают оранжевые уличные огни. Из машины выходят мужчина и женщина.

Он не один. Ты смотришь, как женщина разглаживает юбку, мужчина что-то говорит водителю и захлопывает дверцу «ягуара».

— Черт, — шепчешь ты. Сердце у тебя чуть не выскакивает из груди.

Мужчина и женщина идут к ступенькам. У мужчины в руке дипломат. Это он: сэр Тобиас Биссет, человек со скрипучим, отрывистым голосом на автоответчике. Он и женщина подходят к тротуару, направляются к ступенькам, и он берет ее под правый локоть, ведя к двери, за которой стоишь ты.

— Черт, — снова шепчешь ты и бросаешь взгляд в сторону лестницы, ведущей в прихожую и кухню, где сидит горничная и все еще приоткрыто окно, через которое ты и проник в дом.

Ты слышишь их шаги по тротуару. Под шлемом у тебя зудит лоб. Сэр Тоби выпускает локоть женщины, перекладывает дипломат в другую руку и лезет в карман брюк. Они уже преодолели половину лестницы. Ты начинаешь паниковать, смотришь на тяжелую цепь, висящую у края двери рядом с массивным замком. Затем пугающе близко слышишь звук поворачивающегося в замке ключа, слышишь, как сэр Тоби что-то говорит, слышишь нервный смешок женщины и понимаешь, что теперь уже слишком поздно, и тут к тебе приходит спокойствие, ты начинаешь пятиться от двери, пока не утыкаешься спиной в висящую на вешалке одежду, суешь руку в карман парусиновой куртки и ощущаешь там тяжесть начиненной дробью и обтянутой кожей дубинки.

Дверь открывается на тебя. Ты слышишь шум отъезжающего «ягуара». В прихожей зажигается свет.

— Ну вот мы и пришли, — говорит сэр Тоби.

Дверь закрывается, и они уже перед тобой; чуть повернувшись, он укладывает дипломат на столик рядом с автоответчиком. Девушка — блондинка, загорелая, лет двадцати пяти, с модной сумочкой в руках — смотрит на тебя. Соображает она туго. Ты улыбаешься под маской и прикладываешь палец к губам. Она колеблется. Ты слышишь, как с писком перематывается лента автоответчика. Тут девушка начинает было открывать рот, но ты делаешь шаг вперед и оказываешься у него за спиной.

Ты замахиваешься дубинкой и со всей силы бьешь его в основание черепа, на ладонь выше ворота его пиджака. Он тут же оседает, сползает по стене на столик, автоответчик падает, а ты поворачиваешься к девушке.

Рот у нее открыт, она смотрит, как мужчина валится на ковер. Она устремляет взгляд на тебя, и тебе кажется, что она вот-вот завизжит, и ты напрягаешься, готовясь ударить и ее. Модная сумочка падает на пол, девушка вытягивает перед собой трясущиеся руки, смотрит на лежащего без движения мужчину. Ее подбородок дрожит.

— Пожалуйста, — говорит она, — не трогайте меня. — Голос у нее тверже, чем руки или подбородок. Она бросает взгляд на мужчину, лежащего на ковре. — Я не знаю, кто… — она нервно сглатывает, веко у нее начинает дергаться; ты наблюдаешь, как она пытается говорить пересохшим ртом, — кто вы, но я ничего не хочу… Только не трогайте меня. У меня есть деньги, можете их взять. Только не трогайте меня, хорошо? Не делайте ничего со мной. Ладно? Пожалуйста.

У нее красивый голос, голос слоуни, выпускницы Роудин-скул.[3] Ее поведение вызывает у тебя смешанные чувства — презрение и восхищение. Ты бросаешь взгляд на мужчину: он совершенно неподвижен. Лежащий на ковре автоответчик, перемотав наконец ленту, со щелчком останавливается. Ты снова смотришь на девушку и медленно киваешь. Показываешь головой в сторону кухни. Она в растерянности смотрит туда. Ты снова тычешь в сторону кухни — теперь дубинкой.

— Хорошо, — говорит она. — Хорошо.

Она пятится в глубь прихожей, все так же держа руки перед собой. Упирается спиной в дверь кухни и распахивает ее. Ты следуешь за ней и включаешь свет. Она продолжает пятиться назад, и ты поднимаешь руку, показывая, чтобы она остановилась. Она видит горничную на стуле, привязанную к плите. Ты жестом указываешь ей на другой красный кухонный стул. Она снова бросает взгляд на сидящую с широко раскрытыми от ужаса глазами горничную и, по-видимому, принимает решение, садится.

Ты отходишь от нее к кухонному столу, где лежит рулон черного скотча, отматываешь кусок. Приподнимаешь низ шлема, надкусываешь ленту зубами, продолжая держать девицу под прицелом. Она явственно побледнела, но стоически смотрит на пистолет. Обвязывая лентой ее тонкие, в золотых браслетах запястья, ты упираешь пистолет в ее живот. Кроме того, все время поглядываешь в сторону прихожей, где у входных дверей лежит темная бесформенная масса, — ты знаешь, что это дополнительный риск. Затем убираешь пистолет и перевязываешь ее коленки, обтянутые темными чулками. От нее пахнет «Парижем».

Ты заклеиваешь ей рот десятисантиметровым отрезком ленты и, выключив свет, выходишь из кухни и закрываешь дверь.

Возвращаешься к сэру Тоби. Он так и не пошевелился. Снимаешь вязаный шлем и суешь его в карман куртки, затем достаешь из-за вешалки и надеваешь свою мотоциклетную каску, ухватываешь сэра Тоби под мышки и тащишь по лестнице мимо фотографий в рамочках. Его каблуки ударяются о каждую ступеньку. Твое дыхание в шлеме звучит очень громко: сэр Тоби оказался тяжелее, чем ты ожидал. От него пахнет чем-то дорогим, ты никак не можешь понять чем; прядь его длинных седых волос падает набок, на плечо.

Ты втаскиваешь его в гостиную на втором этаже и плечом закрываешь за собой дверь. Комната освещена только уличным фонарем, в полутьме ты спотыкаешься и чуть не падаешь на кофейный столик; что-то слетает на пол и разбивается.

— Черт, — шепчешь ты, продолжая тащить его к застекленным балконным дверям, выходящим на площадь.

Прислоняешь его спиной к стене у окна и выглядываешь наружу. По тротуару идет парочка; ты даешь им две минуты, чтобы миновать площадь, и ждешь, пока проедут две машины, затем открываешь дверь и выходишь на балкон; в Белгрейвии[4] теплый вечер. На площади вроде бы все спокойно: мегаполис дает о себе знать лишь отдаленным шумом, доносящимся из оранжевой тьмы. Ты смотришь вниз на мраморные ступеньки, ведущие к парадной двери, и на высокие заостренные прутья черной ограды справа и слева от лестницы, потом возвращаешься в комнату, снова берешь его под мышки, выволакиваешь на балкон и прислоняешь к каменным, высотой по пояс перильцам.

Еще раз оглядываешься: на той стороне площади проезжает машина. Ты приподнимаешь его и, моргая от заливающего глаза пота, сажаешь на перильца; его голова откидывается назад, он стонет. Когда, поглядывая на ограду в трех-четырех метрах внизу, ты пододвигаешь его в нужное место, он слабо пытается шевельнуться. Ты сталкиваешь его вниз.

Он падает на ограду, нанизываясь на прутья головой, боком и ногой; слышен удивительно сухой, трескучий звук; его голова дергается, из правой глазницы вылезает прут ограды.

Тело обмякает: руки раскинуты в стороны, над мраморными ступенями и над лестницей, ведущей в квартиру подвального этажа, правая нога нависает над ступенями. Снова раздается слабый хруст, его тело судорожно дергается и окончательно затихает. Кровь черной струей течет у него изо рта на ворот белой рубашки, капает на бледный мрамор ступенек. Ты смотришь направо, налево, отступаешь от перил. Какие-то люди появляются на другой стороне площади, может быть, метрах в сорока, приближаются.

Ты возвращаешься в гостиную, закрываешь балконные двери, огибаешь кофейный столик и лежащую на ковре разбитую вазу. Спускаешься вниз, минуешь кухню, где сидят две женщины, по-прежнему привязанные к стульям; ты покидаешь дом через то же окно, через которое и вошел, спокойно идешь по небольшому заднему садику к конюшне, где стоит твой мотоцикл.

Первый крик — слабый, далекий — доносится до тебя как раз в тот момент, когда ты вынимаешь из кармана ключи от мотоцикла. Внезапно ты чувствуешь что-то вроде эйфории.

Ты рад, что не пришлось бить женщин.


Стоит ясный октябрьский день, свежий и солнечный; прохладный ветерок гонит над горами несколько пушистых облачков. Я смотрю в бинокль на пологий косогор, изрезанный ровными квадратами улиц Хеленсборо, потом перевожу взгляд выше — на поросшие лесом склоны, потом влево — на холмы по другую сторону пролива и на лежащие за ними горы. Еще дальше, в горловине пролива, видны краны, причалы и здания военно-морской базы. За шумом вертолетов и катеров слышны отдаленные крики и вой сирен; я смотрю на небольшую полоску покрытой галькой отмели, где маршируют, размахивая плакатами, несколько сот демонстрантов и местных жителей. Над головой стрекочет вертолет. Смотрю в сторону устья, там над темной массой подводной лодки кружат еще три вертолета. Буксир, полицейские катера сопровождения и юркие надувные лодки медленно надвигаются на сбившиеся в кучу суденышки активистов за ядерное разоружение. Проносится гидроцикл, вздымая стену брызг.

Я опускаю бинокль и закуриваю очередную «Силк кат».

Я стою на крыше грузового контейнера на небольшом прибрежном пустыре в деревеньке под названием Розенит и смотрю, как в пролив Гэрлох вплывает «Авангард». Снова поднимаю бинокль и разглядываю подводную лодку. Теперь она полностью перекрывает обзор, темная и совершенно ровная, хотя мне все же удается разглядеть отличия в текстуре листов обшивки сверху и на покатом носу.

Надувные лодки протестующих вертятся вокруг катеров сопровождения, пытаются найти брешь и прорваться к субмарине; надувные лодки Министерства обороны больше, и моторы у них помощнее; на военных черные береты и темные комбинезоны, активисты же одеты в яркие куртки и размахивают большими желтыми флагами. В центре этого мельтешения по узкому проливу движется огромная подводная лодка. Военный буксир прокладывает субмарине путь, но идет она своим ходом. За всей этой флотилией следует серый патрульный катер рыбоохраны. Сверху тявкают тяжелые вертолеты.

— Эй, хрен моржовый, дай-ка руку.

Я заглядываю за край контейнера и вижу голову и руки Иэна Гарнета. Он машет мне.

— Как всегда, у нас в хвосте, Иэн? — спрашиваю я, затаскивая его наверх с той же самой бочки из-под бензина, с которой забрался и сам.

— Иди в жопу, Колли, — дружелюбно говорит Гарнет, отряхивая брюки на коленях.

Иэн работает на нашего конкурента — «Диспетч» из Глазго. Ему под сорок, в талии он округлился, а на затылке оголился. Поверх мятого серого костюма у него надето что-то вроде лыжной куртки, какие носили в конце семидесятых. Он кивает на торчащую у меня изо рта сигарету:

— Табачком не угостишь?

Я протягиваю ему пачку. Увидев название, он корчит презрительную мину, но все же берет сигарету.

— Ты что, Камерон, и вправду? «Силк кат»? Сигареты для тех, кто хочет бросить курить? Я-то всегда считал, что ты принципиальный разрушитель легких. А что случилось с «Мальборо»?

— Они для ковбоев вроде тебя, — говорю я, давая ему прикурить. — А что случилось с твоим табачком?

— Оставил в машине, — отвечает он.

Мы оба поворачиваемся и смотрим на сверкающую голубоватую рябь, где в окружении лилипутской армады шествует субмарина-великан. «Авангард» даже больше, чем я ожидал; громадный, толстый и черный, как самый большой и черный слизняк в мире, с несколькими тонкими ребрами, прилепленными будто бы наобум, в последний момент.

— Ни хера себе зверюга, — говорит Иэн.

— Полмиллиарда фунтов стерлингов и шестнадцать тысяч тонн…

— Знаем, знаем, — устало говорит Иэн. — И длиной в два футбольных поля. А поновей у тебя ничего нет?

— Держи карман шире. — Я пожимаю плечами. — Прочтешь в моей статье.

— Ах, какие мы. — Он оглядывается. — А где твой человек с «кодаком» за пазухой и разрешением на съемку?

Я киваю на моторку, караулящую у входа в самое горлышко пролива:

— Будет снимать «рыбьим глазом», входит в образ. А твой?

— У меня их двое, — говорит Иэн. — Один где-то здесь, а другой взял вертолет пополам с Би-би-си.

Мы оба смотрим в небо. Я вижу четыре военно-морских «Си-кинга». Мы с Иэном обмениваемся взглядами.

— Что-то они припозднились с вертолетом, а? — спрашиваю.

Он пожимает плечами:

— Может, спорят, за кем чаевые пилоту.

Мы снова разглядываем субмарину. Лодки протестующих все время пытаются пробиться к «Авангарду», но каждый раз их оттесняют лодки Министерства обороны; резиновые корпуса ударяются друг о друга, а потом качаются на расходящихся волнах. Нос ракетоносца следом за буксиром неспешно приближается к входу в горлышко. Команда, облаченная в желтые спасательные жилеты, стоит по стойке «вольно» на палубе огромного корабля, некоторые перед рулевой рубкой, некоторые — позади. Люди на узкой косе напротив нас кричат и улюлюкают. А некоторые, возможно, ликуют.

— Дай-ка глянуть, — говорит Иэн.

Я протягиваю ему бинокль, и он вперяется взглядом в военный буксир, который медленно ведет подводную лодку через узкость. На борту буксира название — «Гуляка».

— Ну и как у вас дела в «Кале»? — спрашивает Иэн.

— Да так, обычная дребедень.

— Не может быть! — Он отводит глаза от бинокля и делает вид, что потрясен. — Ты не оговорился? У вас ведь по-прежнему что ни день, то рекорд.

— От рекордиста слышу, писака хренов.

— Вы, ребята с Восточного побережья, просто завидуете нашей компьютерной системе, потому что она работает.

— Да уж конечно.

Мы смотрим, как длинное, подчеркнуто фаллическое тело проскальзывает в горлышко пролива, и его высокий корпус закрывает от нас людей, стоящих на косе напротив. Маленькие головы в пилотках появляются на вершине рулевой рубки и смотрят на нас сверху вниз. Я машу им рукой. Один из них машет в ответ. Я чувствую странное виноватое счастье. Над головами шумят вертолеты; водоворот лодок демонстрантов и МО втиснулся в горлышко; надувные лодки танцуют и бьются друг о друга. Это несколько напоминает паралитиков, пытающихся станцевать шотландскую кадриль, но в статье я бы не стал пользоваться таким образом.

— В Лондоне вчера были демонстрации, да? — спрашивает Иэн, возвращая мне бинокль.

Я киваю. Вчера вечером я смотрел по телевизору, как промокшая толпа брела по лондонским улицам, протестуя против закрытия шахт.

— Угу, — говорю я и гашу окурок о ржавую крышу контейнера. — Шесть лет назад еще можно было что-то исправить. Люди начинают понимать, что Скаргилл[5] был прав.

— Наглая сука, вот кто он такой.

— По-настоящему, он-то и был прав.

— Вот я и говорю, настоящая наглая сука, — ухмыляется Гарнет.

Я покачиваю головой и киваю на катер рыбоохраны, замыкающий флотилию, которая протискивается в узкость.

— Как ты думаешь, это корыто в конце или в заду? Я имею в виду, чисто в смысле морского жаргона.

Иэн, скосив глаза, смотрит на корабль — огромный корпус подводной лодки продолжает скользить мимо нас. Я вижу, как он пытается найти достойный ответ, обдумывая что-нибудь вроде «в твоем заду… или в конце» или еще что-либо не менее военно-морское, но ничего равноценного в голову ему не приходит, и он явно понимает это и потому просто пожимает плечами, вытаскивает блокнот и говорит:

— Убей бог, не знаю.

Он начинает быстро выводить какие-то каракули. Гарнет, вероятно, один из последних людей, кто владеет стенографией; в нашем поколении почти никто не доверяет «Питману»,[6] предпочитая полагаться на «Олимпус перлкордер».[7]

— А ты все так же — на все руки, Камерон?

— Ага, в свободном поиске, репортер без портфеля.

— Говорят, ты приручил одну зверушку в одном общественном заведении и она приносит тебе лакомые кусочки? — спокойным голосом говорит Гарнет, не отрывая глаз от своей стенографии.

Я смотрю на него:

— Что?!

— Без «ка» она сама бы все сожрала, — скалится он на меня. — А без «эр» одних бы мышей тебе носила.

Я недоуменно смотрю на него.

— Стыд и позор, — говорит он. — Маленькая такая зверушка, под землей живет, насекомых кушает. Неужели не понимаешь? — Он трясет головой: как, мол, можно быть таким тупицей. — Крот.

— Ну ты наплел, — говорю я.

Надеюсь, вид у меня при этом достаточно изумленный.

— Так это правда? — уязвленно спрашивает он.

— Что?

— Что у тебя в службе безопасности или еще где завелся крот и сливает тебе какой-то вкусный компромат.

Я качаю головой.

— Нет, — говорю я ему.

На его лице разочарование.

— Кто тебе сказал такую глупость? — спрашиваю. — Фрэнк, что ли?

Брови у него ползут вверх, рот округляется, он шумно вбирает воздух.

— Извини, Камерон, но я не могу раскрывать свои источники.

Я страдальчески закатываю глаза, и мы снова поворачиваемся к подводной лодке.

Вдали раздаются радостные возгласы — это одна из лодок демонстрантов прорывается сквозь кордон военных, уворачивается от полицейских катеров и, как комар, пытающийся укусить слона, врезается в скошенную черную корму «Авангарда» и по инерции накатывается на палубу; ее тут же снова отгоняют за оцепление. Телевизионная команда успевает снять эту сцену. Я ухмыляюсь, радуясь за демонстрантов. Через некоторое время мимо нас, наполняя воздух гулом, проскальзывает высокий серый корпус патрульного корабля «Оркни», следующего за огромной субмариной.

— Оркни, — задумчиво говорит Гарнет. — Оркни…

Я почти слышу, как работают его мозги: он пытается найти эффектный ход, чтобы перекинуть мостик между прибытием «Авангарда» и главной завтрашней новостью (должны опубликовать доклад комиссии о жестоком обращении с детьми в Оркни[8]). Зная Гарнета, я не сомневаюсь, что связь моряков со скандалом почитай что установлена.

Я себе помалкиваю, а то еще воодушевится.

Он выбрасывает окурок. Возможно, неправильно истолковав этот жест, кто-то на корме «Оркни» машет нам. Иэн весело машет в ответ.

— Держите хер по ветру, ребятки! — выкрикивает он, но так, чтобы его никто, кроме меня, не услышал.

Он вполне доволен собой.

— Очень смешно, — говорю я, подходя к краю контейнера. — Как насчет кружечки пивка, когда эта бодяга кончится?

Я прыгаю на бочку из-под бензина, а потом — на землю.

— Уже уходишь? — говорит Иэн; затем добавляет: — Не. Фаслейнское начальство дает интервью,[9] а потом я сразу в контору.

— Я тоже заеду на базу, — говорю я ему. — Увидимся там.

И, повернувшись, иду через пустырь к своей машине.

— Так ты не хочешь подать нам руку помоши, хамская ты эдинбургская скотина! — кричит он.

Я на ходу вскидываю руку:

— Пока!


Минуту спустя, выехав из деревни курсом на горловину пролива и далекую военно-морскую базу, я миную субмарину. В ярком солнечном свете подводная лодка выглядит странно, угрожающе-прекрасно — этакая черноватая блестящая дыра среди земли и воды. Я покачиваю головой. Двенадцать миллиардов фунтов стерлингов за то, чтобы стереть с лица земли, возможно, уже пустые ракетные шахты, а заодно спалить дотла несколько десятков миллионов русских мужчин, женщин, детей… но они нам больше уже не враги, а значит, то, что и прежде дурно попахивало (и было принципиально, по замыслу, бесполезным), теперь вообще становится неприемлемым, еще более пустой тратой средств и сил.

Я останавливаю машину на подъеме за Гэрлоххедом и смотрю, как подводная лодка приближается к причалу. Рядом стоят еще несколько машин, и группки людей наблюдают за происходящим — приехали хотя бы посмотреть, на что уходят их денежки.

Я закуриваю сигарету и опускаю окно, чтобы весь этот вредный для здоровья дым выходил наружу. Глаза режет от усталости; я не спал почти всю ночь — работал над статьей и играл в «Деспота» на компьютере. Оглядываюсь — не смотрит ли кто — и лезу в карман куртки. Достаю оттуда мешочек со спидом.[10] Слюнявлю палец, макаю его в белый порошок и прилежно облизываю, улыбаясь и вздыхая, когда кончик языка начинает неметь. Убираю мешочек и продолжаю курить.

…Если, конечно, вы не рассматриваете систему «Трайдент» как геополитический инструмент экономики, как часть программы наращивания Западом военной мощи; это наращивание и подорвало коммунистический банк, вконец разорило советскую систему, которая утратила конкурентоспособность (а заодно привело к банкротству — всего лишь за два президентских срока — и США, превратив самого крупного на земле кредитора в самого крупного на земле должника, но за это время были выплачены немалые дивиденды, а что касается долга, то пусть о нем думают следующие поколения, нам же на них насрать).

Итак, после исчезновения коммунизма, когда угроза тотального и глобального уничтожения превратилась в пшик, а мы остались один на один с кучей других забот и когда призывно открылись эти соблазнительные восточные рынки, а старая этническая вражда, которую товарищи благополучно держали под спудом, катастрофически вспенилась… может быть, некоторая заслуга в случившемся принадлежит этому гигантскому черному слизняку, железному херу, готовому оттрахать этот долбаный город, эту долбаную страну, эту долбаную планету и входящему теперь во влагалище пролива.

Класс!

Я запускаю двигатель, снова чувствуя себя бодрым, умным и востребованным, даю просраться всем цилиндрам; я полон сил и кипучей энергии, меня обуревает невыносимая, сумасшедшая, настоящая гонзо-решимость добраться до этой чертовой базы ядерных подлодок и «осветить события», как сказал бы благословенный святой Хантер.[11]


Я на базе — миновав лагерь борцов за мир, где размахивают своими плакатами протестующие, миновав ограждение из металлической сетки, увенчанное спиралями колючей проволоки, и проехав через противотанковые ворота, предъявляю аккредитационную карточку, и мне указывают на здание, где проводятся брифинги и где можно, дожидаясь прочих представителей прессы, настучать часть репортажа на своем лэптопе. У офицеров, отвечающих на вопросы, свежий и подтянутый вид, они порядочны и вежливы и, можно подумать, искренне уверены, хотя и не без сожаления, что все еще делают важное и нужное дело.

Такое впечатление, что протестующие в лагере за оградой (на большинстве из них по нескольку грязных мешковатых джемперов и древние армейские куртки, у кого-то нечесаные патлы, у кого-то выбрита половина головы) уверены в том же самом.

Я еду в Эдинбург по шоссе М8, слушая «Gold Mother»,[12] а действие порошка быстро ослабевает, улетучивается, словно у двигателя падают обороты.


В отделе новостей «Каледониан» обстановка, как всегда, деловая, там тесно от столов и стеллажей, перегородок, книжных шкафов, мониторов, комнатных растений, бумажных стопок, распечаток, фотографий и папок. Я пробираюсь сквозь этот лабиринт, кивая своим коллегам, с кем-то здороваясь.

— Камерон, — говорит Фрэнк Соар, отрывая глаза от монитора.

Фрэнку пятьдесят, у него пышные седые волосы, умеренно румяные щечки и по-детски гладкая кожа лица — странное сочетание. Голос монотонный, а после обеда он обычно слегка шепелявит. Каждый раз, видя меня, он с удовольствием напоминает мне мое имя. Иногда по утрам это не лишнее.

— Да, — говорю я, усаживаюсь за свой стол и скашиваю глаза на желтые листочки с напоминаниями, украшающие край моего монитора.

Фрэнк высовывает голову и плечи с другой стороны монитора, недвусмысленно демонстрируя, что он по-прежнему полагает, будто цветные рубашки с белым воротником — это круто.

— Ну и как там новейший компонент нашей жизненно необходимой и абсолютно независимой политики сдерживания? — спрашивает он.

— Похоже, действует. По крайней мере, плавает, — говорю я ему, входя в систему.

Шариковой ручкой Фрэнк осторожно постукивает по верхней из желтых бумажек.

— Опять звонил твой крот, — говорит он. — Очередная погоня за химерами?

Я смотрю на бумажку: мистер Арчер перезвонит через час. Бросаю взгляд на свой хронометр: пожалуй, пора.

— Возможно, — соглашаюсь я.

Проверяю, есть ли в моем диктофоне чистая пленка; диктофон обитает рядом с телефоном и всегда готов зафиксировать любой потенциально важный разговор.

— А ты не подхалтуриваешь на стороне, а, Камерон? — говорит Фрэнк, насупив пушистые брови.

— Что? — переспрашиваю я, вешая пиджак на спинку стула.

— Может, ты работаешь на двух работах, а этот твой крот — просто предлог, чтобы смываться из конторы, а? — спрашивает Фрэнк, напуская на себя совершенно невинный вид.

И продолжает постукивать ручкой по моему монитору.

Я хватаю кончик ручки и легонько отталкиваю ее, показываю Фрэнку на его стол.

— Фрэнк, — говорю я ему, — с твоим воображением надо работать в «Сан».

Он презрительно фыркает и садится на место. Я быстренько просматриваю факсы и электронную почту, затем, нахмурившись, встаю и поверх монитора смотрю на Фрэнка, который сидит, уткнув тонкие пальцы в клавиатуру, и посмеивается чему-то на экране.

— Что ты сказал Иэну Гарнету об этом кроте?

— Слышь, — ехидно сообщает Фрэнк, — компьютер исправляет Йеты из Муккарта[13] на Йети из Муската. — Он ухмыляется мне, но потом его лицо становится серьезным. — Ты что-то сказал?

— Ты прекрасно слышал.

— Что-то про Иэна? — переспрашивает он. — Ты что, видел его там сегодня? Как он?

— Что ты говорил ему про этого крота? — Я отрываю записку от монитора и машу ею перед носом у Фрэнка.

Он делает невинное лицо.

— Мне что, уже и рта раскрыть нельзя? Понимаешь, я же не знал, — протестует он. — Разговаривали с ним на днях по телефону, может быть, что-то и вырвалось. Ужасно сожалею.

Я собираюсь что-то сказать в ответ, но в это время звонит городской телефон.

Фрэнк улыбается и картинно тычет в сторону аппарата все той же ручкой.

— Может, это твой мистер Арчер, — говорит он.

Я сажусь и поднимаю трубку. Связь ужасная.

— Мистер Колли?

Голос механический, звучит как синтезированный. Я не сомневаюсь, что это мистер Арчер, но вполне мог бы поверить, что говорю со Стивеном Хокингом.[14] Включаю диктофон, засовываю его наушник себе в ухо, а микрофонную гарнитуру цепляю к наушнику телефона.

— Слушаю, — говорю я. — Мистер Арчер?

— Да. У меня есть кое-что новенькое по нашему делу.

— Это хорошо, мистер Арчер, — говорю я ему. — А то я уже начал…

— Я не могу долго говорить — по вашему телефону, — продолжает механический голос. — Приходите на место, которое я назову.

Я хватаю блокнот и карандаш.

— Мистер Арчер, только давайте сейчас не…

— Лангхольм, Брунтшил-роуд. Телефонная будка. В обычное время.

— Мистер Арчер, это…

— Лангхольм, Брунтшил-роуд. Телефонная будка. В обычное время, — повторяет голос.

— Мистер Арч…

— Сегодня у меня есть для вас новое имя, мистер Колли, — говорит голос.

— Что?..

В трубке тишина. Я смотрю на телефон, начинаю отсоединять гарнитуру, а в это время из-за монитора появляется улыбающаяся физиономия Фрэнка. Он рассеянно тычет своей шариковой ручкой в мою клавиатуру.

— Наш друг? — спрашивает он.

Я вырываю листок и засовываю его в нагрудный карман рубашки.

— Ага, — отвечаю я, выключаю компьютер, беру диктофон и снова надеваю пиджак.

Фрэнк, видя мои сборы, улыбается во весь рот и постукивает по своим часам.

— Уже уходишь? Так быстро? Неплохо, Камерон, — говорит он. — Похоже, это новый рекорд.

— Скажи Эдди, что статью я перешлю по мейлу.

— На твой страх и риск, мальчик мой.

— Уж кто бы сомневался.

Я направляюсь к двери.


В мужском туалете я принимаю капельку моего волшебного лекарственного порошка, взбадривая тем самым сердечный клапан, кровоток и мозговые полушария, после чего выезжаю по шоссе № 205 в направлении Лангхольма, что у западной границы с Англией. По пути я дописываю в голове статью об «Авангарде»; сегодня воскресенье, и выехать из города можно без труда, но на сельских трассах полно никудышных водителей, главным образом это маленькие старички в буннетах,[15] напряженно вглядывающиеся в дорогу из-под баранки. Помню времена, когда они ездили на «маринах» или «аллегро», но теперь они, похоже, поголовно пересели на «эскорт-орионы», «Роверы-413» или «Вольво-340», оснащенные ограничителями скорости, — чтобы тридцать девять с половиной миль в час, и не больше.

Я застреваю в потоке машин и после пары рискованных обгонов (мне мигают фарами), вызванных исключительно амфетаминовым драйвом, решаю сбросить газ, прекратить кричать на людей, покориться своей участи и наслаждаться пейзажем.

В косых лучах вечернего солнца деревья и холмы кажутся четкими и живыми, склоны и стволы залиты желто-оранжевым светом или стоят в собственной тени. Саунд-треком — Crowded House.[16] Пяти еще нет, а небеса лиловеют, и фары встречных машин больно бьют мне в глаза; недобрал я на прошлой подзарядке, ох недобрал. При первой же возможности, после Хоуика, останавливаюсь у обочины, чтобы скоренько подзарядиться верным снадобьем.

Лангхольм — тихий городишко возле самой границы. Карты у меня с собой нет, но на поиски Брунтшил-роуд уходит всего пять минут. Я нахожу телефонную будку в конце дороги и припарковываю машину напротив.

Всего в паре минут ходьбы — отель; время пропустить стаканчик.

Бар при отеле — жуткая развалюха, без хирургической операции, которую пивовары зовут реконструкцией, здесь не обойтись. Народу не много, и самого разношерстного.

Опрокидываю двойной виски, и система быстро приходит в равновесие, действие алкоголя накладывается на действие спида. Я купил новый компьютер и с тех пор экономлю — пью не молт, а «Граус», но и тетерев свое дело делает.[17] Пока я приканчиваю виски, звонит мобильник. Из газеты — напоминают, что пора сдавать статью. Отворачиваюсь от любопытствующих глаз местной публики и бормочу в трубку, что материал вот-вот вышлю, буквально через минуту. Покупаю сигареты, захожу в туалет облегчиться и возвращаюсь в машину. Подключаю «Тошибу» к разъему прикуривателя и допечатываю статью об «Авангарде» в свете уличного фонаря над телефонной будкой. Рот у меня разрывает зевота, но я подавляю желание вытащить маленький пластиковый мешочек.

Заканчиваю статью, вытаскиваю модем, выхожу отправить репортаж в газету. Возвращаюсь в машину. До звонка мистера Арчера остается еще десять минут. Обычно он пунктуален, успею забежать в отель — пропустить еще стопарик.

Когда возвращаюсь, телефон уже звонит. Несусь к будке, хватаю трубку, одновременно достаю диктофон, подсоединяю его, разматываю провода и тихо матерюсь.

— Алло! — кричу я.

— Кто это? — спрашивает спокойный механический голос.

Я включаю диктофон и делаю глубокий вдох.

— Это Камерон Колли, мистер Арчер.

— Мистер Колли. Я должен буду перезвонить попозже, но первое имя у меня для вас есть: Арес.

— Что? Кто?

— У меня для вас есть имя: Арес. А-эр-е-эс. Вы не забыли имена, которые я вам дал раньше?

— Не забыл — Вуд, Бен…

— «Арес» — это название проекта, над которым они работали, когда умерли. Сейчас мне надо идти, но я позвоню вам снова примерно через час. К тому времени у меня будет еще информация. До свидания.

— Мистер Арчер…

В трубке тихо — как на кладбище.


На кладбище и те, кого мистер Арчер называл мне прежде. Это одни мужчины — Вуд, Харрисон, Беннет, Арамфахал и Айзекс. Мистер Арчер перечислил их при первом же нашем телефонном рандеву из серии «прогулки по Шотландии». (Мобильникам мистер Арчер не доверяет, и я его понимаю.) Эти имена показались мне вначале смутно знакомыми, между ними чувствовалась какая-то странная, пусть и неявная связь, к тому же, как только он их назвал, мне почему-то вспомнился Озерный край. Мистер Арчер перечислил имена и сразу же повесил трубку, и я ничего не успел спросить.

Я по-прежнему предпочитаю полагаться на собственную память, но следующим утром, придя в контору, я залез в «Профайл» — пускай потрудится. «Профайл» — это невообразимо гигантская база данных, которая, возможно, знает, какого размера туфли носил ваш прадедушка по материнской линии и сколько ложек сахара его жена клала себе в чай; там есть почти все, о чем сообщалось у нас за последние десять лет, равно как и материалы из газет США, Европы и дальневосточных стран, а плюс к этому целый океан информации из тьмы-тьмущей других источников.

Найти там эти имена не составило труда. Все пятеро покойничков преставились в промежутке от шести до четырех лет назад, и все они были связаны либо с атомной промышленностью, либо с секретными службами. Каждая смерть выглядела как самоубийство, но не исключалось и убийство; в прессе тогда немного пошумели — мол, дело тут нечисто, — но так это ничем и не кончилось. Впоследствии мистер Арчер сообщил мне некоторые обстоятельства их ухода в мир иной и — сегодня — название проекта: «Арес».

Еще какое-то время торчу в машине, без особого успеха пытаясь подправить статью о виски, над которой давно уже мучаюсь, и гадаю, что это за «Арес» такой. Тем временем двое-трое человек успевают позвонить из будки. Я играю в какие-то дурацкие примитивные игрушки на своей «Тошибе»; жаль, у меня нет ноутбука с цветным монитором и достаточными памятью, скоростью и оперативкой, чтобы запускать «Деспота». Я скручиваю косячок и закуриваю, слушаю радио, потом ставлю кассету К. Д. Ланг,[18] но она действует на меня усыпляюще, и я включаю радио, но там какая-то дребедень, тогда я роюсь в бардачке и нахожу Pixies — «Trompe le Monde»,[19] а это вставляет почище любого спида; пленка чуть-чуть растянута, потому что я проигрывал кассету бог знает сколько раз, и звук немного плывет, но меня это устраивает.


Ясный летний день, я бегу по лесу в Стратспелде; мне тринадцать лет, я бегу и смотрю на себя со стороны, словно вижу все это на экране. Я бывал здесь много раз и раньше и прекрасно знаю все тропки, знаю, как скрыться. Только я собираюсь сделать отсюда ноги, как раздается звонок.

Я просыпаюсь, звонит телефон. Я не сразу понимаю, что заснул, но через секунду вспоминаю, где я. Выскакиваю из машины и бросаюсь к телефонной будке, успевая опередить старика, прогуливающегося с собакой.

— Кто это? — спрашивает голос.

— Это опять Камерон Колли, мистер Арчер. Слушайте…

— Есть еще один человек, который знает о тех, кто умер, мистер Колли; это посредник. Я еще не знаю его настоящего имени. Когда выясню, сообщу.

— Что?..

— Его кодовое имя Джеммел. Я продиктую вам по буквам, — говорит голос Стивена Хокинга. И диктует по буквам.

— Понятно, мистер Арчер, но кто?..

— До свидания, мистер Колли. Всего хорошего.

— Мистер!..

Но мистер Арчер уже повесил трубку.

— Черт! — кричу я.

А диктофон-то включить и забыл.

Сажусь в машину и вношу имя Джеммел в мою «Тошибу». Мне оно ничего не говорит.

Иду обратно в отель облегчиться и выпить еще одну двойную на дорожку — первая уже выветрилась. Я не ел с самого утра, но голода не чувствую. Заставляю себя съесть немного орешков и запиваю их половинкой «мерфис», чтобы они проскочили и для железа. (Раньше я пил «гиннес»,[20] но стал его бойкотировать, когда узнал, что эти суки нагло врали о переводе своей штаб-квартиры в Шотландию.)

В машине я заглатываю немного спида (только из соображений безопасности — чтобы не заснуть за рулем), потом закуриваю косячок, для равновесия. На «Радио Скотланд» есть полуночная программа, в которой иногда передают анонсы завтрашних передовиц, правда, уже в самом конце; я настраиваюсь на нее — и, пожалуйста, вот она, наша «каледонская» передовица. Но на первом месте у нас, оказывается, статья о маневрах тори в связи с голосованием по Маастрихту.[21] Я чувствую себя обманутым, но тут они говорят, что на первой полосе у нас будет фотография «Авангарда», прибывающего в Фаслейн, значит, моя статья тоже будет, а если повезет, то — на первой же странице, вместе с фотографией, а не похоронена где-то внутри. Я испытываю скромный укол авторского честолюбия, получаю дозу журналистского кайфа.

Это чисто профессиональное чувство: почти безотлагательное вознаграждение публикацией. То же самое, только еще быстрее, получает на сцене эстрадный комик, музыкант или актер, но если вы подсели на печатное слово, на сомнительную власть черных буковок, то иного удовлетворения вам не дано. Высший кайф — это сенсация на первой полосе, но и ведущий материал на нечетной странице тоже ничего так вставляет, и только подвал на четной обламывает.

Закуриваю еще один косяк, чтобы отметить это событие, но меня начинает клонить в сон, и, дабы прийти в норму, приходится лизнуть спида, уже-точно-последнюю-вечернюю микродозу, и догнаться порцией другого кайфа: «Trompe le MOnde».