"Человек-подушка" - читать интересную книгу автора (Макдонах Мартин)ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕМихал. Однажды… На самом краю земли… Однажды на краю земли жил-был зеленый поросенок. Жил-был зеленый поросенок. Который был зеленый. Эээ… Однажды на краю земли жил-был зеленый поросенок… А было ли это на краю земли? Где же это было на самом деле? ( Ах, замолчи, Катурян! Прекрати орать, ты не даешь мне сосредоточиться на зеленом поросенке! ( Ну нет же, я не могу сочинять рассказы, как ты. Все равно. Когда же они успокоятся и перестанут тебя мучить-то? Скучно как. Здесь ужасно скучно. Жаль, что… Ариэль. Мы вернемся за тобой через полчаса. Я иду ужинать. Михал. Приветик. Что ты делаешь? Катурян. Я держу тебя за ногу. Михал. Ага. ( Катурян. Не знаю. Мне больно! Можешь мне позволить держать за ногу своего брата, когда мне больно?! Михал. Пожалуйста, Катурян. Просто странно. Катурян. ( Михал. Превосходно. Немного устал, правда. Слушай, приятель, ты так шумел… Они что там делали? Пытали тебя, что ли? Катурян. Да. Михал. ( Катурян. Если бы меня не мучили, Михал, мне не было бы больно. По-моему, это ясно. Михал. Ну да, правильно. Катурян. А у тебя что болит? Михал. Что болит? Катурян. Тебя же тоже мучили. Михал. Меня не мучили. Катурян. Как это? Михал. Ну… этот человек мне сказал, что Катурян. Но я слышал, как ты кричал. Михал. Да. Он просил, чтобы я кричал. Он хвалил меня за то, что я хорошо кричу. Катурян. И что, он сказал тебе, что говорить, и ты согласился с этим? Михал. Ага. Катурян. ( Михал. Я клянусь тебе всею своей жизнью, что я не убивал этих трех детишек. Катурян. Ты ничего не подписывал? Михал. Ну… конечно… Ты же знаешь, я вообще не могу ничего подписывать. Катурян. Тогда, наверное, мы скоро выберемся из этого дерьма. Михал. Из какого дерьма? Катурян. Нас обвиняют в убийстве трех детей, Михал. Но мы выберемся. Михал. Ого, в убийстве трех детей. Круто. А как выберемся? Катурян. Единственное, что они имеют против нас, это то, что ты сказал им, и то, что они нашли в нашем доме. Михал. А что они нашли? Катурян. Они нашли коробку с пальцами мальчика. Но не волнуйся. Это они Михал. Нет, он даже дал мне сэндвич с ветчиной. Только я оттуда лук выковырнул. Ага. Катурян. Дай мне подумать. Дай мне немного подумать… Михал. Хочешь подумать, что ли? Катурян. Почему же мы с тобой такие глупые? Почему мы верим в то, что они нам наболтали? Михал. Почему? Катурян. Они рассказывают нам сказки, понимаешь, вот как я тебе. Михал. Понимаю. Катурян. Человек вошел в комнату и сказал: «Твоя мама умерла». Михал. Да я и так знаю, что моя мама умерла. Катурян. Нет, пойми, это уже пошла сказка. Один человек вошел в комнату и сказал другому человеку: «Твоя мама умерла». Что нам известно из этого факта? Знаем ли мы достоверно, что мама второго человека умерла? Михал. Да. Катурян. Нет, мы этого не знаем. Михал. Нет, мы этого не знаем. Катурян. Все, что мы знаем, это то, что один человек вошел в комнату и сказал другому: «Твоя мама умерла». Это все, что нам известно. Первое правило для тех, кто сочиняет рассказы. «Не верь тому, что написано в газетах». Михал. Я не читаю газет. Катурян. Отлично. Всегда думай на шаг вперед. Михал. Я не совсем понимаю, куда ты клонишь, Катурян. Но мне интересно. Катурян. Человек входит в комнату и говорит: «Твой брат только что признался в том, что он убил трех детей, а еще мы нашли отрезанные детские пальчики в твоем доме». Что мы узнаем из этого? Михал. Все. Я понял! Катурян. Разве мы знаем достоверно, что брат убил все-таки этих детей? Михал. Нет. Катурян. Нет. Разве мы знаем достоверно, что брат Михал. Нет. Катурян. Нет. Разве мы знаем достоверно, что они нашли в нашем доме детские пальчики? Нет. Разве мы… О, Боже! Михал. Что такое? Катурян. Мы даже не знаем точно, что дети вообще убиты. Михал. Это было написано в газетах. Катурян. А кто владеет газетами? Михал. Полиция. А… Ты очень умный. Катурян. Да, черт возьми. «Писателя в тоталитарной стране подвергают полицейскому допросу, расспрашивают о сюжетах его жутких рассказов и некоторых совпадениях между ними и серией жестоких детоубийств, случившихся в его городе. О серии жестоких убийств… которых на самом деле не было». ( Михал. Что бы они со мной не сделали, я ничего не подпишу. Что бы со мной не случилось, я не подпишу ни одной бумаги. ( Катурян. ( Михал. «Я зарезал кучу детей», и подписаться «Катурян Катурян». Смешно? Катурян. Ты маленькая свинья… Михал. «А его брат тут не при чем, Михал вообще тут не при чем», и подписаться «Катурян Катурян». Смешно? Катурян. Я сейчас дам тебе по морде… Михал. Не надо… Катурян. О Михал. Прости, Катурян. Катурян. Да, нет, все в порядке. ( Михал. Ага. У меня сегодня ужасно чешется в попке. Не знаю даже, почему. Ты не взял с собой присыпку? Катурян. Нет, ты ее всю израсходовал. Просто как назло – словно бы она и не нужна нам теперь вовсе. Михал. Мммм… А что, мы можем не скоро отсюда выбраться, да? Катурян. Можем. Михал. Придется сидеть тут и ковыряться в попке. Катурян. Да. Говори мне, пожалуйста, только об этом, как у тебя там, это, правда, меня сегодня очень бодрит. Михал. Тебя? Бодрит? Ну ты и дурак. Как это тебя может бодрить моя попка, ты совсем уже что ли? Катурян. Я завишу теперь от твоей попки. Михал. Что? Дурак ты. ( Катурян. Отвлечешься от своей чешущейся попки… Михал. Да, от моей чешущейся попки… Катурян. Что тебе рассказать? Михал. Ну расскажи мне про маленького зеленого поросенка. Катурян. Ну нет… ( Михал. ( Катурян. Нет, давай я расскажу другую. Какую ты хочешь? Михал. Тогда давай «Человека-подушку». Катурян. ( Я давно тебе ее не рассказывал? Михал. Да, кажется, давно не рассказывал. Катурян. Ну ладно, как там она начинается… Михал. Однажды… Катурян. Это ясно, а все-таки как она на самом деле начинается? Михал. ( Катурян. О, …и весь был сделан из пухленьких розовых подушек. Его руки были как подушки, его ноги были как подушки, его тело было как подушка, его пальцы были как маленькие подушечки, и даже его голова была как подушка, большая круглая подушка. Михал. Подушка, похожая на Катурян. Это одно и то же. Михал. Но я люблю, когда «подушка, похожая на Катурян. Вместо головы у него была большая подушка, похожая на шар. На ней красовались глаза, сделанные из пуговиц, и большой рот, который всегда улыбался. Поэтому всегда, в любое время дня и ночи, можно было рассмотреть его зубы, которые, конечно, тоже были подушками. Маленькими беленькими подушечками. Михал. «Подушечками». Когда ты улыбаешься, ты похож на Человека-подушку. Катурян. Человек-подушка смотрел на всех людей, нежно и по-доброму, потому что занятие его было весьма печально и трудно… Михал. О, вот начинается… Катурян. Как только мужчина или женщина, чья жизнь вдруг стала очень грустной и невыносимой, захотят окончить ее разом, прекратить унылое течение дней и навсегда-навсегда позабыть о душевной боли, когда они готовы попрощаться с жизнью с помощью бритвы, пули или бытового газа… Михаил. Или просто спрыгнув с крыши… Катурян. Да, именно. Какой бы способ самоубийства они бы не предпочли – конечно, слово «предпочли» здесь не самое точное слово, – но все равно, как только они задумались об этом, в этот момент к ним приходит Человек-подушка, садится подле них, обнимает и держит, шепча в уши: «Подожди чуток». И время останавливается, и, когда время окончательно замирает, Человек-подушка возвращает людей к тому сроку, когда эти мужчины или женщины были маленькими мальчиками или девочками, когда ужасная жизнь, к которой они теперь подошли, еще только начинается. Работа Человека-подушки весьма и весьма печальна, он убеждает детей убить себя, чтобы те счастливо избежали тех ужасных лет страдания и боли, которые и так должны окончиться точно таким же способом: вглядываясь в черноту газовой духовки, вглядываясь в дуло пистолета, вглядываясь в колдовское озеро. Вы могли бы на это возразить: «Я никогда в жизни не слышал о том, чтобы маленькие дети убивали сами себя». На это Человек-подушка вам ответит, что он подстраивает дело так, словно бы это был просто трагический случай: он подсовывает детям баночку с таблетками, похожими на конфеты, он подводит детей к тому месту на реке, где весенний лед особенно тонок, он подводит их к припаркованным машинам, которые неожиданно трогаются с места, он показывает детям, как натянуть на головы полиэтиленовый пакет, в котором не оказывается дырок. Родители всегда охотнее смирятся с потерей пятилетнего ребенка в результате трагического случая, чем с осознанием того, что их пятилетний малыш решил свести счеты с жизнью, которая показалась ему ужасающей. Но не все дети слушались Человека-подушку. Однажды одна маленькая девочка, невероятно счастливая, не поверила Человеку-подушке, когда он сказал ей, что жизнь жестока, а ее жизнь будет в будущем особенно невыносимой. Она прогнала его, и Человек-подушка ушел ни с чем, рыдая клейкими, крокодиловыми слезами, которые тут же образовывали огромные лужи на земле. В следующую ночь в дверь ее спальни постучали, но девочка снова прогнала гостя: «Иди отсюда, Человек-подушка. Я уже сказала тебе, что счастлива. Михал. Послушай, а ты не мог бы не рассказывать дальше, а? Конец у тебя получился скучным. Катурян. Между прочим, это крайне не прилично говорить так, Михал. Михал. Ах, прости, Катурян. ( Катурян. ( Михал. Я так люблю этот момент… Катурян. Он принес с собой небольшую канистру бензина. Сел под свою любимую старую плакучую иву и стал ждать. Вокруг него были его любимые игрушки… Михал. Расскажи, какие. Катурян. Игрушечная машинка, маленькая собачка и калейдоскоп. Михал. Маленькая собачка? И она лаяла? Катурян. Что? Михал. Она лаяла? Катурян. Мммм… да! Рядом стоял… небольшой фургон. Человек-подушка услышал, как открылась дверь и из фургона на землю спустился маленький мальчик, который крикнул: «Я пойду погуляю, мамочка». И мама сказала ему: «Хорошо, только не опоздай к чаю, сынок». «Не опоздаю, мамочка». Мальчик зашагал в его сторону, и когда Человек-подушка раздвинул ветви ивы, то он увидел, что это был вовсе не маленький мальчик, а маленький Мальчик-подушка. И тогда Мальчик-подушка сказал Человеку-подушке: «Привет», и Человек-подушка ответил ему: «Привет», и они стали играть в игрушки… Михал. В машинку, калейдоскоп и маленькую собачку, которая лаяла. Но с собачкой они все-таки играли больше, правда, да? Катурян. И тогда Человек-подушка рассказал мальчику о своей печальной работе, о мертвых детях и всех его грустных обязанностях, и Мальчик-подушка тут же понял его, потому что это был счастливый маленький человечек и все, что желала его душа, – это быть полезным другим людям. И тогда он облил себя бензином, а его лицо расплылось в самой искренней улыбке. Сквозь клейкие слезы Человек-подушка сказал: «Спасибо тебе», и мальчик ответил: «Да все хорошо! Скажи только моей маме, что я сегодня не приду к чаю». Человек-подушка сказал: «Хорошо, я скажу, мой милый мальчик» и понял, что впервые солгал ребенку. И тогда Мальчик-подушка зажег спичку, а Человек-подушка сел на траву и молча смотрел, как догорает костер. Последнее, что увидел исчезающий с лица земли Человек-подушка, – счастливую улыбку мальчика, которая тут же растаяла в воздухе вместе с запахом горелого пуха. Это было последнее, что он успел увидеть. А последнее, что он услышал, были звуки, которые он уже не смог различить. Последнее, что он услышал, – это были крики сотен тысяч детей, которым он когда-то помог расстаться с жизнью и которые теперь возвращались к ней, чтобы продолжать длить свои холодные, бессмысленные дни, которые отпущены им жестокой судьбою. Теперь он был так далеко от них, что при всем желании не смог бы помочь им свести счеты с ужасающей жизнью, окончить которую им теперь предстояло самостоятельно. Михал. Хм… ( Катурян. Да, он исчез насовсем – так, словно бы его не существовало. Михал. Растворился в воздухе. Катурян. Растворился в воздухе. Превратился в ничто. Михал. Ушел на небо. Катурян. Нет, превратился в ничто. Михал. Я люблю Человека-подушку. Он мой лучший друг. Катурян. Это довольно мрачно, я готов признать. Ну как твоя попка, все еще чешется? Михал. Черт, зачем ты напомнил? Блин! ( Катурян. Что это? Как умер Человек-подушка? Михал. Ну нет, я же спрятал ее очень хорошо. Катурян. Что спрятал? Михал. Коробку с пальцами. Я спрятал ее очень хорошо, я был уверен. Сначала положил ее в комод, где ты держишь чистые носки и трусы, но потом мне показалось, что там коробку легко найти. Когда они начали подванивать, я закопал их в землю для рождественской елки на чердаке, потому что мы будем елку ставить явно еще совсем не скоро. Только в канун Рождества. У них была куча времени, чтобы заплесневеть. И они уже даже начали покрываться плесенью. Когда тебе их показывали, они были в плесени? Они натравили собак, не иначе. Понимаешь, эти ищейки все разнюхали… Они натравили их. Потому что я блестяще их спрятал. В землю для рождественской елки. Нам нужна она только раз в году. Катурян. Ты же сказал мне… Ты же мне только что сказал, что не трогал этих детей. Значит ты солгал мне. Михал. Нет, я не солгал. Я только сказал тебе, что ко мне пришел человек и сказал, что будет пытать меня до тех пор, пока я не скажу, что убил этих детей. И я сказал ему, что убил их. Но это не значит, что я не убивал этих детей. Как раз я их и убил. Катурян. Ты поклялся мне своей жизнью, что не убивал этих трех малышек. Михал. Ой, ну слушай, когда ты сказал: «Поклянись своей жизнью, что не убивал детей», мне показалось, это была такая игра. Шутка! Прости, Катурян. Я знаю, я поступил плохо. Поверь. Но мне было ужасно интересно. Маленький мальчик был именно таким, как ты мне его описывал. Когда я отрезал ему пальцы, он даже не закричал. Он просто сидел и смотрел на них. Он был очень удивлен. В его возрасте это невозможно понять. Его звали Аарон. На нем была смешная маленькая шапочка, и он все время лепетал о своей маме. Боже мой, как много крови из него вылилось! Это просто невозможно себе представить, сколько крови может быть в такой малышке. Потом вдруг она перестал течь и мальчик стал синеть. Бедный. Я почувствовал себя очень плохо в этот момент, а он был в этот момент прекрасен. «Я хочу к маме, пожалуйста, отпустите меня». А зато девочка была как зуд в попке. Она кричала так, что, казалось, у нее глаза выпадут из глазниц. Она не хотела их есть. Она не хотела есть яблочных человечков, а я так Катурян. ( Михал. Что? Я не слышу. Катурян. ( Михал. Не плачь, Катурян. Не плачь. Катурян. Зачем ты это сделал? Михал. Катурян. ( Михал. Ты попросил меня об этом. Катурян. ( Михал. Я Катурян. Но я не помню, чтобы я просил тебя красть маленьких детей и мучить их с особой жестокостью. Михал. Я не мучил их с особой жестокостью. «С особой жестокостью»… Мне кажется, это больше напоминало… Это больше было похоже на… Или на… «С особой жестокостью». Это слишком. Я ничего не делал, о чем бы ты меня не просил, так что, знаешь, не изображай, пожалуйста, невинного младенца. В каждой твоей истории с кем-нибудь случается что-нибудь ужасное. Я всего лишь проверял, настолько они реалистичны. Потому что мне всегда казалось, что некоторые из них совсем не похожи на правду ( Катурян. Но почему же ты не захотел разыграть одну из моих добрых историй? Михал. Потому что ты таких не пишешь. Катурян. Ну почему? У меня таких много. Михал. Ну… да… две. Катурян. Так я тебя спрашиваю, почему же ты не захотел разыграть одну из моих добрых историй? Михал. Ну хорошо. Катурян. Знаешь почему? Потому что ты садист, мелкий гадкий психованный извращенец, которому Михал. Конечно… Но мы никогда бы не узнали это, если бы не попробовали. ( Катурян. Ты хочешь сказать, что ты этого не знал: если отрезать пальцы у мальчика и заставить девочку съесть лезвия, то они умрут? Михал. Вот Человек, который меня пытал, кажется, на моей стороне. Он говорил, что это целиком твоя вина. Ну все-таки… в основном, твоя. Катурян. ( Михал. Правду. Катурян. Какую конкретно правду? Михал. Я сказал ему: все, что я делал с детьми, я взял из рассказов, которые ты писал и потом читал мне. Катурян. Ты это сказал следователю? Михал. Да. И это было правдой, ты же знаешь. Катурян. Это не правда, Михал. Михал. Правда. Катурян. Нет. Михал. Признайся, ведь ты Катурян. Да, но… Михал. Ты Катурян. Да… Михал. Теперь скажи, Катурян. Чем это он тебе себя напоминает? Михал. Ну хотя бы тем, что он тоже убивал маленьких детей. Хотя бы этим. Катурян. Человек-подушка никогда никого не убивал, Михал. Умершие дети все равно бы окончили жизнь в страшных мучениях. Михал. Ты прав. Эти дети были обречены. И их можно было огородить от страданий. Катурян. Но не всем детям уготована ужасающая жизнь. Михал. Ну да, ну да… Была ли Катурян. Человек-подушка был славным парнем, серьезным, думающим. Он ненавидел то, чем занимался. Ты его противоположность. Причем, Михал, во всех отношениях. Михал. Хорошо, я знаю, что я противоположность со знаком «минус», но я понимаю, к чему ты клонишь. Спасибо тебе. ( Катурян. ( Михал. Чего? Катурян. Когда я стану знаменитым? Михал. Катурян. Они расстреляют нас через полтора часа. Михал. Ах, да… Теперь ты уже никогда не станешь знаменитым. Катурян. Они теперь все уничтожат. Они уничтожат нас, они уничтожат мои рассказы. Они все уничтожат. Михал. Мне кажется, мы, прежде всего, должны думать Катурян. Да-а? Михал. Да. Это всего лишь бумага. Катурян. ( Михал. Всего лишь бумага. Катурян. Если сейчас они придут ко мне и скажут: «Мы уничтожим две вещи из трех: тебя, твоего брата или твои рассказы. Выбирай», то сперва я отдам им тебя, потом себя, но сохраню свои рассказы. Михал. Ты разбил мне голову. Катурян. Я заметил. Михал. ( Катурян. Я уже сказал тебе, что я это заметил. Михал. Ты сейчас похож на маму и папу. Катурян. ( Михал. Ты похож на маму и папу! Они точно так же били меня и кричали. Катурян. Это Михал. Не надо, не начинай… Катурян. Мама и папа заперли своего первенца в комнате, где мучили его в течение долгих семи лет. Ты заставил мальчика истекать кровью, пока он не скончался. Ты заставил девочку глотать яблоки, пока она не умерла, Бог знает, кого еще ты заставил умирать… И при этом Михал. Да, именно. Так и есть. Катурян. Я понимаю твою логику, Михал. Я вижу, откуда ты ее берешь. Михал. Хорошо, молодец. Катурян. Вот что я тебе скажу. Если бы мама и папа ожили, я уверен, они были бы счастливы: ты стал именно таким мальчиком, которым бы они гордились. Михал. Замолчи… Катурян. Да, гордились бы. Ты их точная копия. Почти копия. Тебе всего лишь не хватает козлиной бородки и очков, чтобы стать похожим на отца… Михал. Замолчи! Катурян. И горсти драгоценностей, чтобы быть похожей на маму. ( Михал. Прекрати или я убью тебя. Катурян. Ты не убьешь меня, Михал. Михал. Я не такой, как они. Я не хотел никого убивать. Я всего лишь разыгрывал твои рассказы. Катурян. Что ты сделал с третьим ребенком? Михал. Нет, я тебе сейчас ничего не скажу. Мне и так больно. Голове больно. Катурян. Ты быстренько все расскажешь, когда Михал. Я выдержу. Катурян. Нет, этого ты не выдержишь. Михал. ( Катурян. ( Михал. Когда я сидел здесь и слушал, как ты кричал в соседней комнате, я думал о том, что, может, именно так прошло твое детство. Дай мне сказать, мне виднее. Катурян. Я знаю, брат. Михал. Твои пытки длились ровно один час, и ты уже влетел ко мне в комнату, несчастный, больной и сопливый. А теперь попробуй помучаться так всю свою жизнь. Катурян. Но это ничего не извиняет. Михал. Это извиняет хотя бы то, что ты убил Катурян. Я убил двоих за то, что они мучили своего ребенка семь лет. Ты убил троих детишек, которые никого никогда не мучили. Вот в чем разница. Михал. Откуда Катурян. Как ты убил третьего ребенка? Говори, Михал! Я хочу знать. Тоже из какого-нибудь рассказа? Михал. Ммм… Катурян. Из какого рассказа? Михал. Ты сойдешь с ума. Катурян. Да не сойду я с ума. Михал. Ну… немножко сойдешь. Катурян. Так, из какого она рассказа? Михал. Из… ну, понимаешь… она была похожа… на… «Маленького Иисуса». Да, на «Маленького Иисуса». Катурян. Почему именно «Иисус»? Михал. ( Катурян. ( Михал. Там, где ты похоронил папу и маму. В колодце. Катурян. ( Михал. Я знаю. Это было ужасно. Катурян. Надеюсь, что быстро. Михал. Мгновенно. Не плачь, брат. Все будет хорошо. Катурян. Как же будет хорошо? Как вообще может быть теперь все хорошо? Михал. Не знаю. Ты сам так обычно говоришь в сложной ситуации! «Все будет хорошо». Хотя все совсем не будет хорошо. В любую минуту они могут прийти и расстрелять нас. Ведь правда? А это совсем не хорошо. Это даже почти что наоборот. Да уж. ( Катурян. Я Михал. Слушай, даже не начинай. Не раздражай меня. И даже если они Катурян. В какую часть рая ты хочешь попасть, Михал? Там, где держат детоубийц? Михал. Нет, не там, где держат детоубийц, жопа ты вонючая. В нормальном раю. Как в фильмах. Катурян. Хочешь знать, куда ты попадешь после смерти? Михал. Куда это? Только не говори мне сейчас ничего обидного, я вижу, ты в плохом настроении. Катурян. Ты попадешь в маленькую комнатку в маленьком доме в маленьком-маленьком лесу, и весь оставшийся век ты будешь жить под надзором – но не под моим надзором, а хуже. Под надзором людей, похожих на маму и папу, они будут ухаживать за тобой именно так, как ухаживали за тобой твои родители. Но только на этот раз меня уже не будет рядом, чтобы вызволить тебя из беды. И знаешь почему? Потому что я буду совсем в другом месте, ведь я не мучил несчастных детишек. Михал. Это самая обидная вещь, которую кто-либо кому-либо когда-либо говорил. Я больше вообще не хочу с тобой разговаривать. Катурян. Хорошо. Давай просто посидим в тишине, пока они не придут за нами и не убьют нас. Михал. Это самая обидная вещь, которую я когда-либо слышал! Я ведь Катурян. Я просто очень люблю тебя. Михал. ( Катурян. Давай посидим в тишине. Михал. Я И, кстати, есть у меня еще одна шпилька, чтобы кольнуть тебя. Что это у тебя за дурацкий рассказ, который я тут недавно обнаружил? Совершенно дурацкий рассказ, «Писатель и брат писателя». Так называется. Это самая бредовая история, которую я читал в своей жизни. Катурян. Я не давал тебе этот рассказ, Михал. Михал. Я знаю, что ты мне его не давал. И очень правильно делал. Потому что он дерьмо. Катурян. Ты копался в моих вещах, пока я был на работе, так что ли? Михал. Конечно, я копался в твоих вещах, пока ты был на работе. А чем мне, на твой взгляд, заниматься, пока ты на работе? Катурян. Резать детишек, я думаю. Михал. Ха-ха! Ладно, ну так вот, в те самые моменты, когда я не резал детишек, я копался в твоих вещах. И среди них я нашел парочку задрипанных рассказиков с лживым финалом. Ты, Катурян, заканчивал их полнейшей галиматьей. Например, там было написано, что я якобы умер, а мать с отцом остались жить. Идиотский, подлейший финал. Катурян. Джек-Потрошитель дает мне литературные советы! Михал. Почему тебе бы не сделать там счастливый финал, каким он был в реальности? Катурян. В реальности не бывает счастливых финалов. Михал. Что ты болтаешь? Моя история завершилась счастливо. Пришел ты и спас меня, убив Мать и Отца. Это был счастливый финал. Катурян. А что было дальше? Михал. Дальше ты похоронил их в колодце, и залил их немного известиями. Катурян. Михал. Что дальше? Потом ты отправил меня в школу и я начал учиться всяким хорошим предметам. Катурян. А дальше? Михал. Дальше… ( Катурян. А вспомни, что произошло с тобой три недели назад? Михал. А, ты об этом. Я укокошил нескольких детишек. Катурян. Ты укокошил нескольких детишек. Это можно назвать прекрасным финалом? Потом тебя схватили и сейчас собираются казнить, а вместе с тобой твоего брата, который ни в чем не повинен. Это что ли счастливый конец? И, наконец, что ты там мне втираешь про метание диска? Когда это ты выиграл приз? Ты был только Михал. Мы сейчас не об этом. Катурян. Ты был только четвертым в этих чертовых соревнованиях! А ты говоришь: «Я выиграл»… Михал. Мы сейчас не говорим о том, выиграл я или нет, мы говорим о том, какими бывают счастливые финалы. Я выиграл соревнование, вот счастливый конец! А я умер и стал прахом, как в твоей глупой истории, – это несчастливый конец! Катурян. Это как раз Михал. ( Катурян. Вспомни: Михал. Но я был уже мертв. Катурян. Это не про жизнь и смерть. Это о том, Михал. Я не понимаю. Катурян. Сейчас мне все равно, убьют они меня или нет. Мне, правда, все равно. Главное, чтобы они не уничтожили мои рассказы. Чтобы они не уничтожили мои рассказы. Это все, что у меня есть. Михал. ( Ну хорошо, давай все-таки договоримся. Ты поменяешь финал в «Писателе и брате писателя», оставишь меня в живых, маме и папе дашь умереть, а мне – возможность выиграть соревнование по метанию диска. Тогда все будет хорошо. Разумеется, ты должен сжечь старый вариант, чтобы его никто не увидел и не подумал про себя, что, может быть, этот вариант и есть настоящий и что я на самом деле мертв. Уж, пожалуйста, сожги. Катурян. Хорошо, Михал, я сожгу. Михал. Точно? Катурян. Точно. Михал. Ура. Ну вот и отлично. Все так просто. Вместе с ним ты можешь сжечь еще несколько своих рассказов, потому что некоторые из них, я не шучу сейчас, довольны слабые, на мой взгляд. Катурян. А почему бы не сжечь их все, Михал? Очень много времени займет отделять слабые рассказы от сильных. Михал. Нет, зачем, это будет глупо. Все взять и сжечь. Нет. Надо только те, которые заставляют людей выходить на улицу и убивать детишек. И, кстати, это не займет много времени отделить эти рассказы, которые Катурян. Серьезно? Михал. Да. Катурян. И какие же это? Какие из четырехсот ты хотел бы спасти? Михал. Ну… конечно, первый из них – это история про маленького зеленого поросенка, очень милый рассказ. Точно никого не заставит идти убивать. Никого… и еще… ( Катурян. О чем об этом? Михал. Ну. Он безопасен. У тебя на самом деле еще есть такие рассказы, которые могут заставить не то, чтобы выйти на улицу и Катурян. Это было бы замечательно, если бы не факты. Для того, чтобы разыграть мои истории, ты выбрал три самые жестокие. Не первые три попавшиеся, а ты выбрал именно те три, которые пришлись по вкусу твоему извращенному детскому сознанию. Михал. А что я сделал бы, если бы выбрал менее жестокие? Что? Поступил так же, как в «Облицовке»? Срезал бы у детишек кожу лица и спрятал ее в коробке под лестницей? Или так же, как ты это сделал в «Комнате Шекспира»? Старый Шекспир держит в коробке чернокожую карлицу и бьет ее палкой каждый раз, когда хочет писать новую пьесу… Катурян. Он никогда не писал свои пьесы сам, чтоб ты знал. Михал. Понимаешь, о чем я говорю, Катурян? Твои рассказы слабые. Ты не найдешь ни одного, который был бы по-настоящему сильным. Катурян. Почему же ты все-таки взял «Маленького Иисуса»? Михал. Что сделано – то сделано, Катурян, ничего не вернешь назад. Ни-че-го. И вообще я страшно устал и мечтаю поспать немного, хотя бы даже для того, чтобы отвлечься от моей попки, которая все еще чешется. Хотя на какое-то время я перестал это замечать. Катурян. Будешь спать? Михал. Угу. Катурян. Они вот-вот войдут и поведут на казнь. Михал. Вот, может быть, это и будет мой последний сон. ( Катурян. Что? Михал. Расскажи мне сказку. Катурян. Кажется, ты хотел сжечь все мои рассказы. Михал. Расскажи мне ту, про маленького зеленого поросенка. Эту сказку я не хочу сжигать, расскажи мне ее. И тогда я прощу тебя. Катурян. Простишь за что? Михал. Прощу за те обидные слова, которые ты сказал мне сегодня. Про маму и папу, которые будут оберегать меня всю жизнь в черном лесу и никто не придет спасти меня. Катурян. ( Михал. Ты все помнишь, Катурян, давай. Первым словом всегда должно быть «однажды», вторым «на», третьим «белом», о черт, а какое же четвертое слово? Катурян. Ах ты маленькая грязная свинюшка… Михал. А… «свете». Четвертое слово. Я вспомнил. «Однажды на белом свете»… Катурян. Ну хорошо. Ложись поудобнее… Однажды на белом свете… Михал. Это такая сказка про старые времена. Старые Катурян. Однажды на белом свете, на ферме, в одной необычной стране, далеко от нас… Михал. Очень далеко… Катурян. Жил маленький поросенок, который отличался от всех остальных поросят. Михал. Он был зеленый. Катурян. Так я буду рассказывать или ты? Михал. Ты. Прости. Кладу пальчик на губы. Шшшш… Катурян. Он отличался от других поросят, потому что был ярко зеленым. Таким зеленым, что даже светился в темноте. Михал. Таким зеленым, что даже светился в темноте. Как знаки в железнодорожном туннеле. Таким, как знаки в туннеле, ну правда же? Катурян. Да. Михал. Да. Катурян. Мы так и будем меня прерывать или все-таки будем слушать и постараемся заснуть? Михал. Мы слушаем и стараемся заснуть. Катурян. Хорошо. Маленький поросенок был зеленым-зеленым. Не то, чтобы он не любил цвет нормальных поросят, нет, ему всегда казалось, что быть розовым – это очень даже мило. Ему просто нравилось быть слегка другим, быть особенным. Но поросята не любили его за то, что он был зеленым. Они были мстительны, стращали его и превратили его жизнь в пытку… Михал. Пытку… Катурян. И все его жалобы только раздосаживали пастухов, и тогда они решили… Михал. Что такое «раздосаживали»? Прости, Катурян. Катурян. А, понятно. Это значит, они раздражали их. Михал. ( Катурян. Они раздражали пастухов, и тогда они решили: «С этим надо что-то делать». И одной ночью, когда свиньи спали на лугу, они подкрались, схватили маленького зеленого поросенка и бросили его в темный сарай. Зеленый поросенок громко визжал от страха, а все свиньи только и делали, что смеялись над его мучениями… Михал. ( Катурян. Потом пастухи пришли снова и принесли огромную банку с розовой краской, открыли ее и окунули туда нашего поросенка с головой. Затем поросенка подвесили, чтобы он обсох. А надо заметить, что эта краска была особенной – она никогда не смывалась и на нее нельзя было положить другую краску. Она не смывалась и нельзя было ее закрасить. И тогда поросенок сказал: ( Михал. «Я был счастлив, когда хоть немного отличался от остальных», – сказал он богу. Катурян. Но было уже слишком поздно, краска засохла, пастухи выгнали поросенка обратно на луг, и все розовые свиньи смеялись над ним, когда он проковылял и сел на свое любимое место на травке. Он пытался понять, почему господь не внял его молитвам, но так и не мог догадаться. И тогда он горько заплакал и долго сидел абсолютно неподвижно, наблюдая за тем, как даже все те тысячи слез, которые он выплакал, не могут смыть эту ужасную розовую краску с его тела. А все потому что… Михал. Она никогда не смывалась и ее нельзя было закрасить. Катурян. Совершенно верно. И он заснул. В ту же ночь, когда свиньи вернулись к своим чудесным снам, над лугом собралась очень странная грозовая туча, которая тут же пролилась дождем, сперва мелким, а потом все сильней и сильней. Но это был не обычный дождь, это был специальный …и их нельзя было перекрасить. Дождь кончился только к утру, и когда свиньи проснулись, они обнаружили, что все до одной стали ярко зелеными. Все до одной, кроме, конечно, нашего старого друга, маленького зеленого поросенка, который теперь был уже маленьким розовым поросенком. Разумеется, он так и остался розовым, потому что пастухи покрасили его в несмываемую краску. Несмываемую. ( Ты любишь эту историю, правда, Михал? ( Охрана?! ( Катурян. Однажды в стране, которая находится совсем неподалеку от нашей, жила маленькая девочка, и хотя добрые родители воспитали ее совсем не в религиозной строгости, ей с некоторых пор начало казаться, что именно она является вторым пришествием Господа нашего Иисуса Христа. Это было крайне странно для ребенка шести лет. Она стала носить небольшую бороду и ходила в сандалиях, благословляя все предметы, которые попадались ей под руку. Ее всегда можно было отыскать среди бродяг и бездомных нищих, пьяниц и наркоманов, одним словом среди всякого сброда, в компании которых, на взгляд ее мамы и папы, шестилетней девочке не следовало бы находиться. Всякий раз, когда ее уводили из злачных мест, она топала ногами, кричала и разбрасывала куклы по всей комнате, а когда родители хотели ее приструнить… Родители. Иисус никогда не топал ногами, никогда не кричал и никогда не разбрасывал куклы по всей комнате… Катурян. Она отвечала: «Это был ваш В тот момент родители ничего плохого даже не подозревали, они просто радовались, что дочь их жива и здорова, они выбежали на улицу, чтобы поспешить ее увидеть. Но в спешке попали под колеса рефрижератора, им снесло головы и они вознеслись на небеса. Когда маленькая девочка услышала эту весть, одна маленькая слеза скатилась из ее глаза. Одна, и ни каплей больше. Она стала думать о том, что бы сделал Иисус, если его родителям снесло головы в автокатастрофе. Ее дальнейшую судьбу решили власти, которые отправили девочку в густой лес жить у приемных родителей… …но никто не захотел оповестить власти о том, что это были на самом деле очень жестокие люди. Они ненавидели религию, они ненавидели Иисуса, они ненавидели всех и, в конечном итоге, они стали ненавидеть маленькую девочку. Она с легкостью переносила их ненависть, потому что у девочки было доброе сердце, и она прощала их пакости, но ее благородства приемные родители не могли оценить. Когда она настаивала на своих воскресных визитах в церковь, они прятали от нее сандалии, заставляя идти ее одну босиком по каменной дороге, где встречались кусочки разбитого стекла. Когда же она все-таки добиралась до церкви, она стояла там часами на коленях, моля Отца Небесного простить грехи своих приемных родителей, и все прихожане корили и стыдили ее за кровавые следы на церковном полу. Когда она возвращалась домой, ее били за опоздание, хотя ни о каком конкретном времени возвращения речи не шло. Ее били за то, что она делилась едой со своими бедными одноклассниками. Ее били за то, что она укрепляла дух несчастных детей-инвалидов. Ее били за то, что она ухаживала за прокаженными. Ее жизнь превратилась в постоянную муку, которую она принимала благодарно с улыбкой на лице, и только один случай заставил ее быть более строгой. В один прекрасный день она встретила на улице слепца, просящего подаяние у дороги… Она растерла его лицо придорожной пылью, собрала всю свою слюну и плюнула ему в глаза. Слепец заявил на нее в полицию, сказав, что девочка растерла его лицо пылью и плюнула ему в глаза, и когда приемные родители забрали ее из участка домой, они сказали ей… Приемные родители. Так значит ты хочешь быть как Иисус? Катурян. И она им ответила: « Приемная мать нацепила на голову девочки терновый венец из колючей проволоки, потому что ей лень было свить венец из настоящего терна. А в это время приемный отец охаживал ее семижильной плеткой, и после часа или двух такой пытки, когда она уже начала терять сознание… Приемные родители. Ты все еще хочешь быть, как Иисус? Катурян. Сквозь слезы девочка отвечала им: «Да». И тогда они заставили ее носить тяжелый деревянный крест по гостиной сотни раз туда и обратно, пока ее ноги перестали ее слушаться, а колени подгибались, и ей оставалось только молча наблюдать за тем, как ноги несли ее тело по кривой. И тогда родители сказали ей… Приемные родители. Ты все еще хочешь быть, как Иисус? Катурян. Она почти уже была готова им уступить, но перетерпела этот приступ трусости и, собрав всю волю в кулак, выпрямила спину и сказала, глядя им прямо в глаза: «Да». И тогда они пригвоздили ее руки к кресту, повернули ноги на правую сторону, затем пригвоздили и их тоже, прислонили крест к стене и оставили девочку одну. А сами пошли смотреть телевизор, по которому в тот день показывали много интересных передач, и когда все они закончились, они выключили телевизор, заточили спицу и снова спросили у нее… Приемные родители. Ты все еще хочешь быть, как Иисус? Катурян. Маленькая девочка проглотила слезы, глубоко вздохнула и ответила им: «Нет. Я не хочу быть как Иисус. Я …и оставили умирать, а сами заснули крепким сном. Рано утром к своему удивлению они обнаружили, что девочка еще жива… …и тогда они сняли девочку с креста и похоронили ее заживо в маленьком гробу, где было еще столько воздуха, чтобы прожить ровно три дня… …последние звуки, которые услышала девочка, были слова ее приемных родителей, которые обращались к ней… Приемные родители. Если ты Иисус, ты должна воскреснуть в три дня, не правда ли, доченька? Катурян. Маленькая девочка немного задумалась, потом улыбнулась сама себе и прошептала: «Непременно. Непременно». ( Три дня спустя один человек, гуляя по лесу, неожиданно споткнулся о маленькую, еще свежую могилу, но поскольку был он безнадежно слеп, он просто прошел мимо. Он не услышал страшных звуков, доносившихся из-под земли. Он медленно исчезал в черном-черном мраке пустого, очень пустого леса, пока совсем не потерялся из виду. |
||
|