"Павел Нилин. Через кладбище" - читать интересную книгу автора

комплект.
- Откуда?
- Мне один парень дал, бывший комсомолец. На хранение дал. Еще весной.
Но его забрали в гестапо.
- Кого забрали?
- Этого парня. А пистолет у меня хранится. Никто, кроме Евы, не знает
где. И то дурак, что ей сказал...
- Покажи, - без особой заинтересованности попросил Михась. - У меня
тоже был итальянский.
На крыльцо вышел Василий Егорович. Он медленно, держась за поручни,
спускался с крыльца, в ватной телогрейке, в стареньких подшитых валенках,
хотя было еще не холодно.
- Потом, - увидев отца, почти прошептал Феликс. - Потом покажу. Я сам в
партизаны все равно не пойду. Мне характер не позволяет. И кроме того, я
болею. У меня рука не действует. Я с детства сухорукий.
Втроем они вошли в деревянную пристройку за домом. Здесь когда-то, еще
до войны, был коровник, а теперь - мастерская. Верстак. Большие и малые
тиски. На верстаке - паяльная лампа, молотки, зубила, дрель, метчики. На
стене, на вбитых в стену крюках, - два велосипеда. Под ними - ведра,
кастрюли, примус, две железные печки, чайник без, носика, самовар.
У верстака - полуразобранный мотоцикл.
Мотоцикл этот - мечта детства - сразу же привлек внимание Михася. Он
даже протянул было руку, чтобы потрогать кожаное сиденье. Но это выглядело
бы несолидным. И он показал рукой на кухонную утварь у стены, на
изломанные ходики, улыбнулся:
- Значит, по-прежнему есть заказчики?
- Заказчики-то есть, да толку от них мало, - поднял Василий Егорович с
пола обрывок резинового шланга и бросил его в угол. - Плохо платят,
задерживают плату. Ни у кого ничего нет. В прошлом году было лучше. И
мукой платили, и солью, и сахаром. Масло даже приносили. А сейчас -
худо...
- А немцы как? Теперь уж вас не тревожат?
- Немцы? - Бугреев вдруг засмеялся. Засмеялся и закашлялся, да так, что
пот выступил на лбу. Прислонился к верстаку, взялся за грудь.
- У вас, наверно, температура, - испуганно посмотрел на него Михась.
- Все может быть, - согласился, откашлявшись, Бугреев.
"Вам бы прилечь сейчас", - хотел еще сказать Михась. Но не сказал.
Таких слов нельзя говорить Василию Егоровичу. Он сам знает, что ему
делать.
- Немцы, говоришь? - вытер губы платком Бугреев. - Немцы, Миша, нас уже
мало тревожат. Потревожили, как видно, достаточно. Пустыня. Пустыню
сделали тут. Глухо. Никого нету. Нечего теперь делать тут немцам в нашем
углу. Кладбище, овраг и речка. Из артиллерийского склада давно уже все
вывезли. Тихо. Делай что хочешь. Хоть караул кричи. Только знакомые жители
из Жухаловичей иной раз по старой памяти заходят. Заказчики, - улыбнулся
он.
Михась все-таки не выдержал, ласково потрогал кожаное сиденье
мотоцикла, прислоненного к верстаку.
- Вот я себе такой обязательно заведу, когда кончится война. С
коляской.