"Джордж Оруэлл. Вспоминая войну в Испании" - читать интересную книгу автора

хотя бы долю ответственности за войну. Наслушавшись в те годы столько
желчных комментариев по поводу Версальского договора, я что-то не вспомню не
то что споров, но хотя бы самого вопроса: "А что было бы, если бы победила
Германия?" Точно так же обстоит дело с жестокостями. Правда сразу начинает
восприниматься как ложь, если исходит от врага. Я заметил, что люди, готовые
принять на веру любой рассказ о бесчинствах, творимых японцами в Нанкине в
1937 году, не верили ни слову о бесчинствах, совершаемых в Гонконге в
1942-м. Стараются даже убедить себя, будто нанкинских жестокостей как бы и
не было, просто о них теперь разглагольствует английское правительство,
чтобы отвлечь внимание публики.
К сожалению, говоря о бесчинствах, сказать придется п вещи, куда более
горькие, чем это манипулирование фактами, становящимися материалом для
пропаганды. Горько то, что бесчинства действительно имеют место. Скептицизм
нередко порождается тем, что одни и те же ужасы приписываются каждой войне,
но из этого прежде всего следует подтверждение истинности подобных
рассказов.
Конечно, в них воплощаются всякие фантазии, но лишь оттого, что война
создает возможность превратить эти небылицы в реальность. Кроме того --
теперь говорить это немодно, а значит, надо об этом сказать,-- трудно
сомневаться в том, что те, кого с допущениями можно назвать "белые", в своих
бесчинствах отличаются особой жестокостью, да и бесчинствуют больше, чем
"красные". Скажем, относительно того, что творят японцы в Китае, никакие
сомнения невозможны. Невозможны они и относительно рассказов о фашистских
бесчинствах в Европе, совершаемых вот уже десять лет. Свидетельств накоплено
великое множество, причем в значительной части они исходят от немецкой
прессы и радио.
Все это действительно было -- вот о чем надо было думать. Это было,
пусть то же самое утверждает лорд Галифакс. Грабежи и резня в китайских
городах, пытки в подвалах гестапо, трупы старых профессоров-евреев,
брошенные в выгребную яму, пулеметы, расстреливающие беженцев па испанских
дорогах,-- все это было, и не меняет дела то обстоятельство, что о таких
фактах вдруг вспомнила "Дейли телеграф" -- с опозданием в пять лет.

III
Теперь два запомнившихся мне эпизода; первый из них дй о чем в
особенности не говорит, а второй, думаю, до некоторой степени поможет понять
атмосферу революционного времени.
Как-то рано утром мы с товарищем отправились в секрет, чтобы вести
снайперский огонь по фашистам; дело происходило под Уэской. Их и наши окопы
разделяла полоса в триста ярдов -- дистанция, слишком большая для наших
устаревших винтовок; надо было подползти метров на сто к позициям фашистов,
чтобы при удаче кого-нибудь из них подстрелить через щели в бруствере. На
паше горе нейтральная полоса проходила через открытое свекольное поле, где
негде было укрыться, кроме двух-трех канав; туда надлежало добраться
затемно, а возвращаться с рассветом, пока не взошло солнце. В тот раз ни
одного фашистского солдата не появилось -- мы просидели слишком долго, и нас
застала заря. Сами мы сидели в канаве, а сзади -- двести ярдов ровной земли,
где и кролику не затаиться. Мы собрались с духом, чтобы все же попробовать
броском вернуться к своим, как вдруг в фашистских окопах поднялся гвалт и
загомонили свистки. Появились наши самолеты. И тут из окопа выскочил солдат,