"Николай Полунин. Орфей (Серия "Абсолютное оружие")" - читать интересную книгу автора

пряталась под наваренный по всему обводу уголок, создавая вид обычной
калитки, которая должна открываться на меня. Я даже провел пальцем. Э, да
не боюсь ли я идти в свой Крольчатник?
От содер-ржательной беседы осталось впечатление вяжущей жвачки. Чего-то
вынужденно-нелепого, словно и там мы притворялись друг перед другом, как
притворяются обитатели Крольчатника перед самими собой здесь. Он как будто
понимал, что все перечисленные парадоксы меня не трогают, но ничего
другого предложить не мог. Скоро ли они перейдут к прямым угрозам? У меня
совсем не было той смелости, в которой он мне не отказывал. У меня даже не
было наглости отчаяния. Вот отчаяние в чистом виде - это пожалуй.
Я посмотрел на свои ладони. Они были липкие, и пальцы заметно дрожали.
Чего, казалось бы, стоит время от времени освещать для тех, за забором,
что тут происходит. Стучать потихоньку. Глядишь, не перетрудился бы, а вот
вернется Гордеев... вот приедет барин... Нет, ведь Гордеев-то не вернется.
Как этот мне про якобы командировку! Не прокололся ни разу, все про
Гордеева в настоящем времени - "держит", "имеет", "есть". А могут и не
знать они, разве нет? Все равно надо было сказать, мол, ладно, черт с
вами, давайте постучу малость. Господи, да оставят меня когда-нибудь в
покое? "А дятел все постукивал, а поползень поползывал..." Идиотская
песенка. Как же я выдержал-то? После "наката", да после мгновенного
сна-погружения, и потом еще... А ведь все эти сны теперь во мне остались.
До крошечки. Как и впрямь про постороннего кого, не про меня. Может, и не
про меня вовсе? Ну, куда теперь, на Главную? Или попробовать к Ксюхиному
одиннадцатому номеру? Или к себе? Сесть, закрыться и все хорошенько
обдумать...
Я чувствовал, что мне хочется именно хорошенько все обдумать, и поэтому
начал действовать, не размышляя. Центральную дорожку я называл улицей
Главная аллея, чтоб было, как в Измайловском парке. К Ксюхе сворачивать не
стал. "Одиннадцать означает близкую разлуку, возможную болезнь, несчастье
для вас и ваших близких", - всплыло в памяти. Это из гаданий на костях.
Бросаешь, значит, три косточки-кубика, и... Кузьмичу надо мысль навести.
Стеклянная половина летнего крыла столовой. Все тут, как по повестке. Наши
флажки на столах - вроде цветочков на раздевальных шкафиках в садике у
детишек. Жаль, я не психолог. Кузьмич имеет на вымпеле скабрезного черта,
показывающего "нос", растопырив две пятерни. Была когда-то провинциальная
мода ставить такую штуку на капот машины, за стекло, наподобие портретов
генералиссимуса. У Ксюхи - скромная елочка, которая в лесу родилась. У
Юноши скрещенные шпаги с бритвенного лезвия. У Наташи Нашей - рыба, тайный
символ раннего христианства, она же сицилийское послание о смерти. Сема
выбрал бегущего коня, похоже на заставку программы "Вести", телевизионщики
называют "пожар в конюшне", это я по радио у себя в лесу узнал, пока еще
работал транзистор. У Правдивого единственного цветной без рисунка лоскут
изумрудного шелка светится священным знаменем джихада. Ларис Иванна в
своем постоянном углу до игры в тряпочки не снизошла. Мой кораблик скромно
в стороне.
Не меньше двух минут я торчал на пороге, и никто ничего не сказал. Хотя
все смотрели. И ждали меня - тарелки у всех уже пустые. Знать бы, о чем
они тут говорили. Я отпустил беса импровизации на волю.
- О, Сань, удружил! Борщок! - сказал, усаживаясь. - Только чего
холодный-то? Трудно было, чтоб он меня горячим дождался? И хлеб назавтра