"Мэри Рено. Персидский мальчик " - читать интересную книгу автора

торговец, - он знавал и твоего отца".
Я же почувствовал, как кровь отхлынула от лица, как похолодели ладони.
Все это время я полагал свое имя собственной тайной, а имя отца - свободным
от позора. Теперь же я понял, что хозяин узнал мою тайну от торговца рабами
и похвалялся ею. Почему бы нет? Визирь, местью коего я лишился родных,
опозорен и убит; оскорблять его ныне уже не считается изменой. И я съежился,
подумав о нашем имени в устах всех тех, кто прикасался ко мне...
Прошел месяц, но я так и не сумел привыкнуть к этой мысли. Я с радостью
убил бы многих своих клиентов за то, что они знали. И когда за мною вновь
послал торговец коврами, я был лишь благодарен, что это он, а не кто-нибудь
похуже.
Я прошел прямо во двор с фонтанчиком, где он иногда любил посидеть на
подушках под лазурным навесом, прежде чем ввести меня в дом. Но на сей раз
торговец был не один; рядом с ним сидел какой-то другой мужчина. Я застыл в
дверях, страшась, что опасливые мысли ясно читаются на моем лице.
- Входи же, Багоас, - позвал торговец. - Не пугайся так, милый мальчик.
Сегодня мы с моим другом не спросим с тебя ничего, кроме свежести твоего
присутствия и удовольствия от твоего чарующего пения. Рад видеть, что ты
захватил арфу.
- Да, - отвечал я, - хозяин передал мне вашу просьбу.
Я не знал только, спросил ли Датис за это больше обычного.
- Входи. Мы оба измучены заботами прошедшего дня, согрей же нам души
своим искусством.
Я пел для них, повторяя про себя: "Нет, они не успокоятся на пении".
Гость не походил на купца; он был совсем как один из друзей отца, пусть не с
таким грубым лицом. Какой-то покровитель торговца, думал я. И сейчас меня
подадут ему на блюде, выложенном зеленью.
Я ошибался. Меня попросили спеть еще, потом мы говорили о всяких
мелочах, а вскоре меня отпустили, сделав маленький подарок. Такого со мной
еще не бывало... Когда дверца во дворик закрылась за моей спиной, я услышал
ровное гудение их голосов и знал, что говорят обо мне. Что ж, решил я по
дороге домой, сегодня я дешево отделался. Значит, скоро мы еще встретимся с
этим "другом".
Так и вышло. На следующий же день он купил меня.
Вот так, подобно обезьянке, я провалился вдруг в еще неизвестную новую
жизнь. Госпожа едва не утопила меня слезами; меня словно завернули в мокрую
простыню. Конечно же, он продал меня, не спросив мнения супруги. "Ты был
таким нежным мальчиком, таким милым. Я знаю, даже сейчас ты оплакиваешь
родителей, я видела скорбь на твоем лице... Я молюсь о добром господине для
тебя; ты ведь еще сущее дитя... Так спокойно, так уютно тебе было с нами..."
Мы заплакали снова, и все девушки в гареме подошли обнять меня на
прощание. Надушенная свежесть их тел казалась сладостной в сравнении с
дурными воспоминаниями. Мне было тринадцать, но я мнил, что повидал уже все
в этой жизни и, доживи хоть до пятидесяти, не узнаю ничего нового.
Я покинул дом наутро: за мною пришел исполненный достоинства евнух лет
сорока, с приятным лицом и все еще следивший за фигурой. Он держался со мной
столь вежливо, что я решился спросить у него имя своего нового хозяина.
Евнух слегка изогнул губы в осторожной улыбке: "Сначала нужно увериться, что
ты подходишь ему. Сдержи любопытство, мальчик, в свое время ты все узнаешь".
Я чувствовал, он что-то скрывает, пусть не из злого умысла. И, пока мы