"Заезд на выживание" - читать интересную книгу автора (Фрэнсис Дик, Фрэнсис Феликс)

Выражаем благодарность Майлзу Беипету, барристеру, Гаю Лейденбургу, барристеру, Дэвиду Уайтхаусу, королевскому адвокату Френсис Д.

Часть первая УБИЙСТВО, АРЕСТ И ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОД СТРАЖУ Ноябрь 2008

Глава 1

— Привет, Перри? Как дела?

— Прекрасно, спасибо, — ответил я и махнул рукой. Вообще-то звали меня не Перри, а Джеффри, но я уже давно оставил надежду, что жокеи станут называть меня именно так. Раз человек является адвокатом, тем более — барристером, и фамилия его Мейсон, чего еще можно ожидать?.[1] Это все равно что быть солдатом по фамилии Уайт, сослуживцы к этой фамилии будут неизбежно прибавлять прозвище Чоки.[2]

Втайне я был доволен, что все эти профессионалы своего дела, с которыми я встречался лишь время от времени, называют меня именно так, по-свойски. Сами они постоянно работали вместе, дни напролет, принимали участие во многих скачках по всей стране, я же участвовал лишь в дюжине или около того за год, и почти всегда — на собственной лошади. К наезднику-любителю, так официально определялся мой статус, отношение было терпимое ровно до тех пор, пока он знал свое место. А мое место в раздевалке находилось рядом со входом, было самым холодным, одежду и полотенца постоянно топтали жокеи, которых вызывали на паддок.

В более старых раздевалках имелись небольшие дровяные печурки, они располагались обычно в уголке и обеспечивали комфорт, когда на улице было сыро и холодно. И будь трижды проклят тот молодой любитель, который посмеет занять место у этой печурки, пусть даже и явился он на ипподром раньше всех. Такую привилегию надо было заслужить, и доставалась она обычно жокеям-профи.

— Есть какие любопытные делишки, Перри? — донесся чей-то голос из дальнего конца раздевалки.

Я поднял голову. Стив Митчелл принадлежал к элите спорта, на протяжении последних нескольких сезонов постоянно вел спор за звание чемпиона в стипль-чезе с еще двумя такими же крутыми парнями. В настоящий момент чемпионом являлся он, выиграв за предыдущий год больше скачек, чем кто-либо еще.

— Да все как обычно, — ответил я. — Киднеппинг, изнасилование и убийство.

— Не представляю, как ты со всем этим справляешься, — заметил Стив, натягивая через голову белый свитер с высоким воротником.

— Работа… она и есть работа, — сказал я. — Во всяком случае, уж куда безопасней твоей. Да, наверное. Но ведь от тебя зависит жизнь другого человека. — Теперь он натягивал бриджи.

— Убийц у нас больше не вешают, сам знаешь, — сказал я. Что очень прискорбно, особенно если учесть, какие среди них попадаются выродки.

— Да, — кивнул Стив. — Но ведь если ты облажаешься, то и нормальный человек может угодить за решетку на много лет.

— В подавляющем большинстве случаев за решетку попадают именно те, кто того заслуживает, — возразил ему я. — Как бы я там ни старался

— Тогда, выходит, ты у нас неудачник? — заметил он и принялся застегивать бело-голубую жокейскую куртку с капюшоном.

— Ха! — усмехнулся я. — Когда выигрываю дело, честь мне и хвала. А если проигрываю, всегда можно сказать, что правосудие восторжествовало.

— У меня все иначе, — смеясь, заметил Стив и взмахнул руками. — Когда выигрываю, забираю всю славу и честь себе, а когда проигрываю, говорю, что лошадь подвела.

— Или тренер виноват, — подсказал кто-то.

Все дружно расхохотались. Такая вот пустая болтовня в раздевалке служила своего рода противоядием, лекарством от страха. Ведь пять-шесть раз на дню эти ребята ставили свои жизни на кон, скакали на лошади весом до полутонны со скоростью тридцать миль в час, перескакивали через препятствия высотой пять футов, и при этом без всяких там ремней и подушек безопасности, почти без всякой страховки.

— Пока сам ее не остановишь. — В голосе слышался ярко выраженный шотландский акцент.

Смех тотчас стих. Скот Барлоу, как бы это поаккуратней выразиться, был не самым популярным завсегдатаем жокейской раздевалки. Если б этот комментарий последовал от кого-то другого, он вызвал бы новый обмен шутками и колкостями, но от Скота Барлоу мог исходить только негатив.

Как и Стив Митчелл, Барлоу был одним из троицы сильнейших и периодически выигрывал то одно, то другое соревнование. Но причина, по которой он не пользовался популярностью у коллег, заключалась вовсе не в том, что ему сопутствовал успех. А в том, что у него была дурная репутация. Заслуженно или нет, но жокеи считали, что именно он доносит начальству на своих товарищей, если кто-то из них нарушал правила. Как предупредил меня однажды Рено Клеменс, третий из «большой» тройки, «Барлоу — стукач и гнида, так что при нем лучше держать язык за зубами. И не показывать ему квитки по ставкам».

Профессиональным жокеям не разрешается делать ставки на своих лошадей. Это прописано отдельным пунктом среди прочих условий и правил в их лицензиях. Но кое-кто, разумеется, иногда нарушал этот пункт, и мне дали понять, что Барлоу не брезгует шарить по карманам своих товарищей жокеев в поисках незаконных корешков от платежных чеков по ставкам, чтоб потом передать их распорядителю скачек. Занимался он этим или нет, не знаю, во всяком случае, за руку его еще ни разу не ловили. И не было никаких доказательств, чтоб передать дело в суд, хотя все верили в подлость Барлоу твердо и безоговорочно.

Сколь ни покажется странным, но мне, жокею-любителю, разрешалось делать ставки, чем я регулярно и занимался, но ставил при этом всегда только на свою лошадь. Таким уж был оптимистом.

Находились мы в раздевалке ипподрома Сэндо-ун-Парк, в Суррее, где я должен был принять участие в пятом забеге. Для наездников-любителей предназначалась трехмильная дистанция с препятствиями. Это было для меня настоящим испытанием, участвовать в больших субботних скачках. Надолго любителей редко выпадало такое счастье, особенно по уик-эндам, и мне приходилось загодя ограничивать себя в еде, поскольку я неумолимо набирал вес, что вполне естественно для мужчины, которому скоро стукнет тридцать шесть, ростом пять футов и десять с половиной дюймов. Я из кожи лез вон, чтоб согнать эти лишние фунты, и на протяжении долгих зимних месяцев голодал, чтобы весной можно было посоревноваться с жокеями-любителями. Эти скачки специально были придуманы для таких, как я, и принимающие в них участие наездники имели больший вес, нежели обычно профессионалы. Нет, конечно, я уже не надеялся достичь прежних десяти стоунов.[3] Одиннадцать и семь десятых стоуна — вот идеальный вес, к которому я стремился, причем тут учитывался не только вес самого тела, но и одежды, специальных ботинок и седла.

Жокеев вызвали на третий забег, главное событие дня, и, как обычно, они не бросились к дверям сломя голову. Жокеи — народ суеверный, большинство старается выходить из раздевалки в самом хвосте — чтобы не отпугнуть удачу. Другим же было просто неохота торчать лишнее время на парадном круге, беседовать с владельцем или тренером лошади, на которой они собираются скакать. И вот они тянут время, топчутся на одном месте, заново протирают уже и без того зеркально-чистые очки — до тех пор, пока не брякнет колокольчик, призывающий в седла, и распорядители не попытаются буквально вытолкнуть их наружу.

Я схватил свои вещи, валяющиеся на полу, чтоб не затоптали, прижал к груди и держал до тех пор, пока не удалился последний из этой шайки копуш, затем накинул твидовый пиджак поверх шелковой ветровки и направился в комнату взвешивания смотреть забег по телевизору.

Мимо финишного столба промелькнули сине— белые полоски — Стив Митчелл опережал соперников примерно на голову, финишировали все очень кучно. Итак, Стив Митчелл теперь обходил ближайших соперников, Барлоу и Клеменса, на одно очко.

Я вернулся в раздевалку, это святилище жокеев, и начал мысленно готовиться к пятому забегу. И обнаружил, что нужда в такой подготовке велика — мысли просто необходимо было привести в порядок, правильно настроиться. Если этого не сделать, меня ждет полный провал, и я проиграю, не успев толком даже начать. А поскольку оставшиеся мне соревнования можно было по пальцам пересчитать, не хотелось напоследок опозориться.

Я уселся на скамью, что тянулась вдоль всего помещения, и снова начал проигрывать в голове весь маршрут и свои действия, от того момента, как приближусь к первому препятствию, и до того, как подойду к последнему, если, конечно, повезет. И, разумеется, я представлял, что выигрываю этот забег, что все мои опасения, предвкушения и ожидания превратятся в радость победы. А почему нет, вполне вероятно. Ведь мы с моим мерином начинали этот сезон фаворитами. Ведь ему удалось-таки выиграть на фестивале в Челтенхеме в марте, причем весьма убедительно.

Стив Митчелл вальсирующим шагом влетел в раздевалку, и улыбка на его лице была шире восьмиполосной автомагистрали.

— Ну, что ты на это скажешь, Перри? — воскликнул он, похлопав меня по спине, чем вывел из транса. — Здорово, черт подери! Просто супер! Как я сделал этого ублюдка Барлоу! Видел бы ты его морду! Чуть не лопнул от злости! — Он громко расхохотался. — Так ему и надо!

— За что? — с невинным видом осведомился я.

Секунду Стив стоял неподвижно и смотрел на меня подозрительно.

— Да за то, что он гад и ублюдок, вот и все, — ответил он и отвернулся к вешалке.

— А он на самом деле такой?.. — спросил я. Стив обернулся ко мне:

— Какой?

— Ублюдок.

Повисла неловкая пауза.

— Чудак ты все же, Перри, — раздраженно заметил Стив. — Какая разница, черт побери, на самом или нет?

Я уже пожалел, что затеял этот разговор. Барристерам порой трудно обзаводиться друзьями, такая уж у них участь.

— В любом случае ты молодец, Стив, — сказал я. Но момент прошел. Стив просто отмахнулся и снова повернулся ко мне спиной.

— Жокеи! — Распорядитель скачек заглянул в раздевалку и призвал группу из девятнадцати любителей на парадный круг.

Сердце у меня екнуло, потом зачастило. Так со мной бывало всегда. Адреналин побежал по жилам, и я вскочил и бросился к выходу. Нет, я вовсе не был суеверен и не собирался выходить из раздевалки последним. Я хотел насладиться каждой секундой этого действа. Казалось, ноги мои вовсе не касаются земли.

Я обожал это ощущение. Именно поэтому так любил участвовать в скачках. Нет, конечно, это увлечение куда опаснее, чем нюхать кокаин, и уж определенно дороже, но я уже не мог обходиться без этого, я «подсел». Все мысли о неудачных падениях, смертельной опасности, сломанных костях и синяках тут же улетучились под натиском пьянящего возбуждения и предвкушения. Такое чувство возникало всякий раз и поражало новизной. Точно я никогда не участвовал в скачках прежде. И я часто говорил себе, что окончательно расстанусь с седлом только тогда, когда эти эмоции перестанут захлестывать меня при вызове на круг.

И вот я прошел туда вполне твердой походкой и стоял теперь на коротко подстриженной травке рядом со своим тренером, Полом Ньюингтоном.

Первую свою лошадь я приобрел пятнадцать лет назад, тогда Пол имел репутацию «хоть и молодого, но весьма перспективного тренера». Теперь же о нем отзывались как о человеке, так и не использовавшем весь свой потенциал. Он был родом из Йоркшира, но годам к тридцати переехал на юг, где должен был заменить одного из «грандов» скачек, пожилого тренера, вынужденного отойти от дел по болезни. Уже не молодой и не перспективный, он опасался вылететь вовсе и цеплялся за работу из последних сил. Его уроки стоили дешевле, чем у других тренеров, но мне нравился этот человек, и впечатление от тренировок с ним оставалось самое положительное. За несколько лет он научил меня тонкостям и премудростям стипль-чеза на гунтерах, что позволило мне благополучно преодолеть несколько сот миль и тысячи препятствий. Пусть эта выступления в большинстве своем не были столь зрелищны, как того хотелось, зато они отличались завидной стабильностью. А сам я почти всегда оставался в каком-то шаге от победы.

— Думаю, ты легко справишься с этой оравой, — заметил Пол, указывая рукой на группу жокеев-любителей и лошадей на круге. — А этот, глядите-ка, прямо из штанов норовит выпрыгнуть. Все равно не поможет. Мне не нравились предсказания с победным оттенком. Даже представляя сторону защиты в суде, я почти всегда был пессимистично настроен относительно шансов своего клиента. Ведь тем неожиданнее и радостнее становится победа. А в случае проигрыша разочарование меньше.

— Надеюсь, что так, — ответил я. А напряжение все нарастало. И вот пронзительно брякнул колокольчик, призывая жокеев в седла.

Пол помог мне взобраться на мою гордость и радость. Сэндмен был одной из лучших лошадок, которыми я когда-либо владел. Пол купил для меня этого мерина-восьмилетку с весьма запутанным происхождением и скромными результатами в скачках с барьерами. Но уверял, что Сэндмен еще себя покажет. И оказался прав. Вместе с ним мы выиграли восемь скачек, еще пять Сэндмен выиграл без меня, с другим жокеем, в том числе и последние мартовские соревнования в Челтенхеме.

То было наше первое с ним выступление после летних каникул. Первого января моему любимцу должно было исполниться тринадцать, а потому закат его карьеры был близок. Мы с Полом планировали принять участие еще в двух скачках перед следующим фестивалем в Челтенхеме, где надеялись повторить успех.

Со стипль-чезом меня впервые познакомил дядя Билл. Он доводился младшим братом моей маме, и ему тогда было двадцать с небольшим, а сам я был двенадцатилетним мальчишкой. Биллу разрешили забрать меня на день, при условии, чтоб он «не спускал с ребенка глаз». Я тогда гостил у дедушки с бабушкой — папа с мамой отправились отдыхать в Южную Америку.

И вот я радостно забрался на переднее сиденье любимого автомобиля дяди Билла — «Эм-Джи Миджет»[4] с откидным верхом, и мы покатили в сторону южного побережья, планируя провести долгий день в Уортинге, в Западном Суссексе. Втайне от меня и своих строгих родителей дядя Билл вовсе не собирался весь день таскать малолетнего племянника по каменистым пляжам Уортинга или гулять с ним по элегантному пирсу в викторианском стиле, где меня ждали приличествующие возрасту увеселения. Вместо этого мы проехали еще пятнадцать миль к западу до ипподрома Фонтвелл-парк, где и зародилась у меня настоящая страсть к скачкам с препятствиями.

Почти на каждом ипподроме Британии зрители могут стоять в непосредственной близи от изгороди — ни с чем не сравнимое ощущение, когда мимо тебя проносятся на огромной скорости животные весом до полутонны, и отделяет тебя от них искусно сплетенная и плотная изгородь из березовых прутьев; когда ты отчетливо слышишь стук копыт по дерну, чувствуешь, как дрожит земля, и ощущаешь себя непосредственным участником скачек. Но в Фонтвелле ипподром имеет очертания восьмерки, и между прыжками, которые происходят вблизи точки пересечения двух гигантских нолей, из которых она состоит, ты можешь перебегать по кругу раз шесть за время трехмильной гонки, чтоб разглядеть все как можно лучше.

И вот дядя Билл и я на протяжении почти всего дня только и занимались тем, что перебегали по траве от изгороди к изгороди. К концу этого дня я уже твердо знал, что непременно хочу стать одним из тех храбрых парней в разноцветных шелковых ветровках, которые бесстрашно пришпоривают своих лошадей, заставляют их взлетать в прыжке на скорости тридцать миль в час, надеясь на крепкие ноги породистого скакуна и свою удачу.

Я был настолько очарован увиденным, что на протяжении недель не мог думать ни о чем другом и умолял дядю снова взять меня с собой на ипподром, как только отделаюсь от таких нудных занятий, как хождение в школу и зубрежка уроков.

И вот я напросился на местный конезавод и вскоре научился если не объезжать лошадей, то довольно сносно держаться в седле и на большой скорости брать препятствия. Напрасно мой тренер учил меня держать спину прямо, опустив пятки. Однако я научился привставать в стременах и нагибаться к холке лошади — эти движения я подсмотрел у профессиональных жокеев.

Ко времени, когда мне исполнилось семнадцать и я смог водить машину, я уже разъезжал по окрестностям, не боясь заблудиться. Сказать по правде, географию я учил не по карте, а по расположению ипподромов. Возможно, я бы и испытал затруднения по пути в Бирмингем, Манчестер или Лидс, но зато безошибочно мог определить кратчайший маршрут от Челтенхема до Бангор-он-Ди или от Маркет-Рейзен до Эйнтри.

Сколь ни прискорбно, но к тому времени я уже осознал, что зарабатывать на жизнь скачками не получится. Несмотря на все усилия и страдания, стоические отказы от обедов в школе, я был высоким и уже в юном возрасте весил слишком много, чтоб стать профессиональным жокеем. К тому же я проявлял ярко выраженные способности к гуманитарным наукам, и отец планировал для меня карьеру адвоката. Это он решил, что я должен окончить тот же колледж при Лондонском университете, что и он свое время, а затем поступить в Юридический колледж в Гилдфорде. Ну а затем меня ждала та же адвокатская контора на заштатной улице города, в которой сам отец проработал тридцать лет. Как и он, я должен был проводить жизнь, оформляя передачу собственности из рук продавца в руки покупателя, составляя завещания и посмертные распоряжения, разрубая узы неудавшихся браков на юго-западной окраине Лондона. При одной мысли о том, какая скучная жизнь меня ждет, я приходил в ужас.

Мне исполнился двадцать один год, вскоре я должен был получить степень бакалавра юридических наук, и тут моя дорогая матушка проиграла долгое сражение против лейкемии. Смерть ее не стала для меня неожиданностью, мама прожила куда дольше, чем предполагали мы и врачи, но, возможно, впервые это событие заставило меня всерьез задуматься о хрупкости и бренности человеческой жизни. Она умерла в день своего рождения, ей исполнялось сорок девять. И не было никакого торта со свечами, никто не пел «С днем рожденья тебя». Лишь слезы и отчаяние. Целое море слез.

Этот печальный опыт позволил мне по-новому взглянуть на свое будущее. Вселил решимость заниматься тем, чего я действительно хотел, а вовсе не тем, чего ждали от меня другие. Жизнь, думал я, слишком коротка, чтоб растрачивать ее понапрасну.

Однако степень я все же получил и по зрелом размышлении пришел к выводу: было бы ошибкой бросить все на ранней стадии. Вместе с тем не было никакого желания становиться стряпчим, как отец. И вот я написал в Юридический колледж прошение с просьбой не переводить меня на факультет судебной практики — следующая ступень в карьере юриста. А затем, к ужасу и гневу отца, поехал в Лэмбурн, где нанялся в бесплатные помощники к тренеру, чтоб тот помог мне стать жокеем-любителем.

— Но на что ты собираешься жить? — с отчаянием в голосе вопрошал отец.

— На деньги, которые оставила мне в наследство мама, — отвечал я.

— Но… — тут он на секунду запнулся. — Эти деньги предназначались для погашения задолженности за дом.

— В ее завещании об этом нет ни слова, — довольно бестактно заявил я.

В ответ на это отец разразился длинной и гневной тирадой, смысл которой сводился к тому, что нынешняя молодежь напрочь лишена чувства ответственности. Такие разговоры шли в доме часто, я уже научился не обращать на них внимания.

И вот в июне я окончил колледж, а уже в июле отправился в Лэмбурн, где использовал оставленные мамой деньги не только на проживание, но и на приобретение мерина-семилетки, с которым планировал выступать на скачках. Сделал я это, руководствуясь вполне здравым предположением: вряд ли мне позволят скакать на чьих-то других лошадях.

Отцу об этом я, разумеется, ничего не сказал.

Весь август я, что называется, набирал форму. Каждое утро приходил на конюшню, забирал свою лошадку, пускал ее галопом по окрестным холмам над деревней, а днем пробегал тот же маршрут сам. Й вот где-то к середине сентября мы уже могли рассчитывать на участие в скачках.

Волею случая — или то была рука судьбы — первое мое выступление в настоящих скачках состоялось в Фонтвелле, в начале октября того же года. Я так волновался, что детали события прошли для меня как в тумане, — казалось, все происходит одновременно, сливается в сплошное мутное пятно. Я настолько разнервничался, что едва не забыл пройти взвешивание. Потом прохлопал сигнал к старту и сразу же сильно отстал от остальных, пришлось проскакать целый круг, чтоб догнать других участников, и я так вымотался к концу, что ни на какую победу рассчитывать уже не мог. Мы стали одиннадцатыми из тринадцати, причем одного из наездников я обошел только потому, что он упал прямо передо мной. Так что дебют никак нельзя было назвать удачным. Но тренер, похоже, был доволен.

— По крайней мере, не свалился, и то слава богу, — заметил он уже в машине по пути домой.

Я принял это как комплимент.

В тот же год мы с моей лошадкой участвовали еще в пяти соревнованиях и с каждым разом все лучше и лучше проходили дистанцию. И на последнем сгипль-чезе в Таусестере, за неделю до Рождества, пришли вторыми.

К марту следующего года я перескакивал через препятствия в общей сложности девять раз, пришлось испытать и первое падение, в Стратфорде. При этом больше пострадало мое эго, нежели тело. Мы с лошадкой шли первыми, оставалось перемахнуть всего через одну изгородь, и от осознания того, что выигрываю, я так сильно завелся, что послал своего скакуна в прыжок раньше времени, когда сам он решил еще прибавить скорости. В результате он задел корпусом верхнюю часть изгороди, мы оба рухнули на землю и уже оттуда завистливо следили за тем, как пролетают над препятствием остальные скакуны, стремясь к финишу.

Но, несмотря на этот неприятный инцидент и тот факт, что мне еще ни разу не удалось стать победителем, я по-прежнему обожал скачки и томился от скуки в перерывах между ними. В то же время мне явно не хватало интеллектуальной деятельности, хотелось чем-то занять голову, и временами я с тоской вспоминал студенческие годы. К тому же деньги, оставленные мамой, таяли просто с катастрофической быстротой. Пришло время распрощаться со своими фантазиями и начать зарабатывать на жизнь. Но чем, как? Быть стряпчим страшно не хотелось, с другой стороны, чем еще заняться человеку с дипломом юриста?..

Не все адвокаты являются стряпчими, вспомнил я слова одного из университетских преподавателей, их я услышал чуть ли не на первой неделе занятий. Есть еще и барристеры.

Для человека, собирающегося стать практикующим юристом в маленькой адвокатской конторе, мир барристеров казался загадочным и недоступным. Полученный диплом свидетельствовал о том, что я являюсь специалистом в таких областях, как юридическое оформление собственности, торговых и рабочих сделок и договоров, а также в делах семейных. Выходило, что с самого начала я не мыслил себя адвокатом-защитником в судах, не разбирался в криминальном праве и юриспруденции.

И вот я отправился в районную библиотеку в Хангерфорде и принялся изучать различия между барристерами и стряпчими. И вскоре узнал, что барристер — этот тот, кто встает в зале суда и вступает в непримиримые споры с оппонентами, в то время как стряпчий выполняет бумажную работу и находится в тени, где-то на заднем плане. Барристеры 27 громкими голосами обменивались мнением с другими барристерами в зале судебных заседаний, метали громы и молнии, а спряпчие составляли контракты и завещания в одиночестве, в тихих и душных своих кабинетах.

И тут вдруг меня вдохновила и взволновала столь блистательная перспектива — стать барристером, и я подал документы на поступление в Юридический колледж на факультет судебной практики.

С тех пор прошло четырнадцать лет, и я вполне освоился и утвердился в мире париков из конского волоса, шелковых мантий и протокола судебных заседаний. Но мечту стать лучшим из лучших в мире жокеев-любителей тоже не оставлял.

— Жокеи! На старт! — Голос распорядителя вернул меня к реальности. Нет, это никуда не годится, предаваться воспоминаниям в столь ответственный момент, подумал я. Надо сосредоточиться! Собраться!

И вот все девятнадцать жокеев-любителей на своих скакунах выстроились неровной линией, раздался хлопок, шлагбаум опустился, взлетел флажок, и мы рванулись вперед. Поначалу всегда трудно сказать, кто поведет гонку. Держались мы кучно, все вместе перешли с шага на рысь, а затем — и в галоп, по мере того как лошади набирали скорость.

Трехмильная дистанция в Сэндоуне тянется по дорожке вдоль одной стороны ипподрома, сразу после поворота от стартовой линии. Так что лошадям приходится совершить два почти полных круга и при этом преодолеть в общей сложности двадцать два препятствия. Первое, появляющееся вскоре после старта, выглядело совсем плевым. На чем и попадались многие наездники, не только любители, но и профессионалы. Точка приземления здесь отстояла от толчковой точки на значительном расстоянии, отчего многие лошади после прыжка утыкались носами в землю. Однако в начале гонки скорость небольшая, и это давало шанс самым неопытным жокеям на худших в мире лошадях. Они успевали вовремя натянуть поводья, отчего их скакуны послушно задирали головы. И вот все девятнадцать участников благополучно преодолели эту изгородь с «подвохом», затем, набирая скорость, повернули вправо и вышли на самую знаменитую в стипль-чезе комбинацию из семи препятствии. Две изгороди с канавой между ними стояли довольно тесно, затем надо было перескочить через водное препятствие. А уже после него шли печально знаменитые «шпалы» — три изгороди подряд, стоявшие очень тесно, тесней, чем где бы то ни было на британских ипподромах. Почему-то считалось, что если хорошо взять первое препятствие, то и дальше все пойдет как по маслу. А если облажаешься на первом, то жокею и лошади вряд ли удастся добраться до финиша в целости и сохранности.

Три мили — дистанция приличная, особенно по ноябрьской грязи, в конце дождливой осени, и никто из нас не спешил слишком рано прибавлять скорость. И вот все девятнадцать участников, приподнявшись в стременах, держась плотной группой, свернули на первую длинную кривую, где в конце нас поджидало препятствие с канавой и где мы впервые увидели толпы зрителей на трибунах.

Когда я еще только начал участвовать в скачках, меня больше всего поразила изоляция, в которой находятся участники. Да, у касс могут толпиться тысячи и тысячи азартных игроков, стремящихся сделать ставки, потом они валят на трибуны, где стараются перекричать друг друга, выкликая клички и номера, но для наездников эти трибуны с тем же успехом могут быть абсолютно безлюдны. Они слышат лишь топот лошадиных копыт по дерну, тот самый звук, так возбудивший меня еще мальчишкой на первых в жизни скачках в Фонтвелл-парке, и кажется, что этот звук заменяет все чувства. А для зрителя звук этот, то приближается, то удаляется вместе с лошадьми. Есть и другие звуки — хлопанье поводьев или хлыста, клацанье подков, крики жокеев, шорох копыт или шкуры, задевших березовые прутья изгороди, когда животное перелетает над ней на высоте нескольких дюймов. Все это вместе превращает скачки в довольно шумное мероприятие, и разобрать восклицания и слова в этом гаме сложно. Сюда не проникнет ни одобрительный возглас, ни комментарий или замечание по делу. Довольно часто пришедшие к финишу жокеи понятия не имеют о триумфах и провалах своих соперников. Если что-то произошло у них за спиной, они не знают, что именно — ну, допустим, что упал общепризнанный фаворит или же вырвавшаяся из-под контроля лошадь устроила настоящую свалку среда плотно идущих участников. В отличие от «Формулы-1», здесь нет радиосвязи или огромных электронных табло с информацией.

Скорость заметно увеличилась, когда мы отвернули от трибун и начался пологий спуск. Скачка приобретала все более напряженный характер.

Мы с Сэндменом шли по внутренней, более короткой стороне дорожки, едва не задевая ограждение, — впереди на два корпуса или около того двигалось лидирующее трио. И тут вдруг лошадь, идущая прямо передо мной, начала выдыхаться. И я испугался, что мне придется замедлить бег, поскольку деваться было просто некуда — внешнюю сторону дорожки занимали другие скакуны.

— Подвинься ты, черт, дай проскочить! — крикнул я впереди идущему жокею, нисколько, впрочем, не надеясь, что он уступит дорогу. И тут, к моему изумлению, он слегка отодвинулся от ограждения, давая мне возможность продвинуться вперед.

— Спасибо! — крикнул я, обходя его справа. Поравнялся и увидел раскрасневшееся юное лицо, расширенные глаза и гримасу досады. Вот разница, подумал я, между тем, каким я был и каким стал. Сейчас я бы ни за что не стал пропускать соперника, хоть проси и кричи он весь день. Скачки существуют для того, чтоб побеждать, а тот, кто слишком вежлив с противником, побеждает редко. Нет, и теперь я ни за что не стану совать палки в колеса сопернику, подрезать его или что-то там еще, хотя сам не раз становился жертвой подобных уловок. В раздевалке, до начала скачек и после них, жокеи могут быть милейшими парнями, но во время соревнований превращаться в злобных и безжалостных выродков. Такова уж их работа.

Две лошади выбыли на следующем препятствии, одна свалила изгородь. Случилось это при приземлении, животные упали на колени, жокеи полетели головами вперед и распростерлись на траве. Один из них оказался тем самым молодым человеком, который меня пропустил. Повезло, подумал я. Слава богу, что он не свалился прямо передо мной. Нередки случаи, когда участника «сшибает» другая падающая лошадь — малоприятное происшествие, и поражение тогда неминуемо.

Оставшиеся семнадцать наездников начали растягиваться в более длинную и рваную линию. И вот мы совершили второй, последний поворот. Сэндмен шел хорошо, я пришпорил его перед первой из семи изгородей. Он легко перелетел через березовые прутья, на чем мы выиграли примерно корпус. Впереди оставались две лошади.

— Давай, мальчик! — крикнул я, подбадривая коня.

Темп возрос, краем уха я услышал, что у кого-то из идущих позади проблемы.

— Подбери копыта, тварь! — крикнул один из жокеев, когда его лошадь врезалась задними ногами в воду.

— Скажи своей поганой скотине, чтоб прыгала нормально! — прокричал другой, когда мы уже почти преодолели первые из коварных «шпал».

И вот мы вошли в финальный длинный поворот, и только у четверых из нас остались реальные шансы на победу. Я по-прежнему шел по внутренней стороне дорожки, совсем близко от белого ограждения из пластика, остальные пытались обойти меня по внешней стороне. Пришпорить, послать вперед, еще пришпорить — руки и ноги у меня работали безостановочно и в унисон, и мы приближались к препятствию с прудом. Сэндмен был впереди, еще один длинный прыжок — и все останутся позади.

— Вперед, мальчик! — снова подстегнул я его, на этот раз почти шепотом. — Давай, давай!

Мы с ним устали, но и другие тоже. Три мили с препятствиями — нешуточное испытание, тут кто угодно выдохнется. Вопрос только в том, кто устал больше. И тут меня охватил испуг — я неимоверно устал. Ноги почти не двигались, я уже не мог как следует пришпоривать Сэндмена, я настолько ослаб, что дать хорошего бодрящего шлепка кнутом не получалось.

Однако мы все еще возглавляли гонку — примерно на голову. И вот второе препятствие. Сэндмен взвился в воздух, перемахнул его, но задел брюхом изгородь и приземлился сразу на все четыре ноги. Мать его!.. Две другие лошади пролетели мимо, отчего создалось впечатление, будто мы с Сэндменом пятимся назад. И я подумал: все потеряно. Но у Сэндмена были на этот счет свои соображения, и он устремился вдогонку. У последнего препятствия мы поравнялись с лидерами и брали его вместе, втроем, корпус в корпус.

Несмотря на то, что три лошади приземлились одновременно, двум другим все же удалось вырваться вперед, и они устремились к финишному столбу. И их наездники были полны решимости победить. Я же настолько изнемог, что почти не предпринимал никаких усилий. И вот мы с Сэндменом финишировали третьими, в чем было куда больше моей вины, нежели Сэндмена. Очевидно одно — слишком много времени я просиживал в судах. И три мили по грязи, по этим «восьмеркам» Сэндоуна оказались мне не по зубам. От радостного предвкушения в начале скачек осталось лишь чувство неимоверной усталости.

Я завел Сэндмена в загон, где его должны были расседлать, и едва не плюхнулся прямо на траву. Ноги не держали, казалось, были сделаны из желе.

— Ты в порядке? — озабоченно спросил Пол.

— В полном, — ответил я и попытался расстегнуть подпругу. — Просто выдохся маленько.

— Надо было потренировать тебя в галопе, — заметил Пол. — Что толку от хорошей лошади, если наездник сидит в седле как мешок с картошкой. — То было грубое, но вполне справедливое сравнение. Пол немало вложил в Сэндмена, и они выигрывали не раз. Потом он вежливо попросил меня посторониться, расстегнул пряжки, сам снял седло и передал его мне.

— Извини, — пробормотал я. Хорошо хоть я платил ему вполне приличную тренерскую зарплату.

Затем я поплелся на взвешивание, после чего отправился в раздевалку. Тяжело плюхнулся на скамью и подумал: может, пора завязывать? Нет, серьезно, пора прекратить это безумие и баловство под названием скачки, иначе дело кончится серьезной травмой. До сих пор мне просто очень везло, за все четырнадцать лет отделался всего лишь несколькими шишками, синяками да сломанной ключицей. И если, допустим, продолжить еще хотя бы год, я могу набрать лучшую форму, чем теперь, или же получить тяжелую травму. Я устало привалился к выкрашенной кремовой краской стене и закрыл глаза.

Очнулся я, только когда служащие начали собирать грязные тряпки в большие плетеные корзины. Очнулся и понял: вот и кончились последние в сезоне скачки, я сижу в раздевалке один-одинешенек и до сих пор даже не переоделся.

Я медленно поднялся со скамьи, стащил с себя жокейское обмундирование, взял полотенце и пошел в душ.

Скот Барлоу полусидел-полулежал на кафельном полу, привалившись к стене, сверху на ноги хлестала вода из душа. Из правой ноздри ползла струйка крови, веки опухшие, глаза закрыты.

— Что с тобой? — Я склонился над ним, тронул за плечо.

Он приоткрыл глаза и взглянул на меня, и не было в его взгляде никакой теплоты.

— Отвали, — пробормотал он. Очаровательно, подумал я.

— Просто хочу помочь, вот и все.

— Чертовы любители, — проворчал он. — Все время мешаются под ногами.

Я оставил без комментариев эту его ремарку и стал мыть голову.

— Ты меня слышишь? — прокричал он с присущей ему шотландской напористостью. — Я сказал, что такие, как вы, всю жизнь нам мешают.

Я хотел было напомнить Скоту, что я ему не конкурент, что всегда принимал участие в скачках только для любителей, а ему скакать с нами все равно бы не разрешили. Но потом подумал, что это лишь напрасная трата времени, к тому же он явно не в настроении, чтоб вступать с ним в споры. И, продолжая не обращать на Скота никакого внимания, закончил принимать душ и растерся полотенцем. Теплая вода и растирание вернули силы ноющим мышцам. Барлоу меж тем продолжал талдычить свое. Кровь из носа идти у него перестала, последние ее капли смыло водой.

Я вернулся в раздевалку, оделся и стал собирать вещи. Профессиональным жокеям помогают мальчики-конюхи. Вечером после каждой скачки собирают их шмотки, одежду стирают и сушат, ботинки чистят, седла протирают намыленной губкой, чтоб к следующему выступлению все блестело. Я же, выезжающий на старт раз в две недели, а иногда и гораздо реже, должен был заботиться о себе сам, услуги конюхов мне не полагались. Я побросал грязные и влажные тряпки в сумку, чтоб забрать их домой и положить в стиральную машину, которая стояла у меня на кухне.

И уже собрался идти, как вдруг заметил — Скота Барлоу в раздевалке по-прежнему нет. Все остальные уже давным-давно разошлись, и тогда я снова заглянул в душевую. Он сидел на полу в той же позе.

— Может, помощь нужна? — осведомился я. И подумал, что, должно быть, он сегодня днем здорово упал, повредив лицо.

— Отвали, — снова произнес он. — В твоей помощи не нуждаюсь. Ты такой же гад, как и он.

— Кто? — спросил я.

— Да твой гребаный дружок, — ответил Барлоу.

— Какой еще дружок?

— Стив Митчелл, будь он трижды проклят, кто ж еще, — проворчал он в ответ. — А кто еще, по-твоему, мог это сделать? — И он осторожно поднес руку к лицу.

— Что? — изумился я. — Так это Стив Митчелл тебя отделал? Но за что?

— А ты сам его спроси, — сказал он. — Причем уже не впервой.

— Ты должен рассказать об этом другим ребятам, — заметил я. Хоть и прекрасно понимал, что он не может этого сделать. Не с его репутацией.

— Не притворяйся идиотом, — буркнул он. — А теперь вали домой, чертов любителишка! И держи пасть на замке! — Он отвернулся от меня и вытер рукой лицо.

Я не знал, что и делать. Следует ли сообщить об этом организаторам скачек, которые остались в комнате для взвешивания? А то еще уйдут и запрут его здесь чего доброго. А может, вызвать ему «Скорую»? Или же стоит пойти в полицию и заявить о нападении?

В результате я не сделал ровным счетом ничего. Просто забрал свои вещи и отправился домой.