"Десятый круг ада" - читать интересную книгу автора (Виноградов Юрий Александрович)

Часть первая

1

Весной 1941 года профессор Иозеф Шмидт неожиданно получил приглашение прочитать месячный курс лекций по органической химии в Берлинском университете. Профессор согласился. Признаться, он соскучился по когда-то любимой преподавательской работе, по студенческой бесшабашной среде, к тому же обещанным высоким гонораром можно было поправить тяжелое материальное положение и завершить наконец разработку эффективнейшего препарата по уничтожению полевых грызунов. Ассистентом профессор намеревался взять своего ученика, работавшего вместе с ним в его частной химической лаборатории, но буквально за день до отъезда из Вальтхофа в Берлин доктора Юргена Лаутербаха в срочном порядке мобилизовали в организацию Тодта и отправили в южную Германию на строящийся военный завод взрывчатых веществ. Ректорат университета предложил Шмидту на ассистирование доктора Штайница, тоже в прошлом его ученика, и профессор вынужден был согласиться. Он хорошо помнил коренастого, мускулистого, с фигурой боксера студента — ортсгруппенлейтера химического факультета, посланного на учебу национал-социалистами. Штайниц оправдал тогда их доверие: все антифашистски настроенные студенты, несмотря на протесты Шмидта, были исключены из университета. Такая же участь постигла и преподавателей, чьи взгляды не совпадали с политикой нацистов. В деканате химического факультета уже поговаривали об увольнении самого профессора Шмидта, но Штайниц его почему-то не трогал. Наоборот, он всякий раз подчеркивал свое уважение к профессору, восторгался его лекциями и открыто гордился им как выдающимся представителем немецкой нации, знаменитым на весь мир химиком-органиком. Штайниц пытался сблизиться с профессором, но Шмидту претило подобное сближение. Даже более того, он просто ненавидел ортсгруппенлейтера химического факультета, хотя не мог отказать ему в способности трезво мыслить, быстро схватывать самое необходимое в лекциях, а главное — практически претворять свои идеи в жизнь. Подолгу Штайниц засиживался в лаборатории, проделывал многочисленные опыты. Настойчивость студента радовала профессора, он видел, что из него может выйти если не талантливый, то очень способный химик-органик. К тому же Штайниц увлекался микробиологией, что несомненно импонировало всемирно известному ученому.

После окончания университета Штайница, получившего степень магистра, деканат химического факультета намеревался оставить у профессора ассистентом, но Шмидт не согласился, сославшись на своего более талантливого ученика Лаутербаха, которому уже обещал эту должность. Профессор попросту не хотел работать рядом с человеком, пусть и способным, чье политическое кредо претило ему.

Штайница направили в концерн анилино-красочной промышленности «Фарбениндустри». Профессор даже не поинтересовался, на какую должность, ибо был уверен, что больше они никогда не увидят друг друга. Правда, Штайниц впоследствии несколько раз пытался наладить контакт со своим учителем, от имени концерна предлагая выгодные контракты по разработке сильнодействующих отравляющих веществ против вредителей сельского хозяйства, но Шмидт, ссылаясь на уже начатые исследования, всякий раз отказывался.

И вот теперь доктор Штайниц будет ассистировать ему при чтении лекций по органической химии. Будучи по натуре человеком осторожным, профессор пытался найти связь между внезапной отправкой на военный завод Юргена Лаутербаха и заменой его Штайницем. Победоносной немецкой армии, захватившей половину Европы, действительно требовалось много взрывчатых веществ. Поэтому отправка на завод опытного специалиста вполне оправдана с точки зрения военных властей. А появление в университете Штайница, продолжавшего работать в «Фарбениндустри»? Вероятно, простое совпадение?

Опасения Шмидта оказались напрасными. Штайниц встретил своего учителя, как и подобает благодарному ученику. Он оказался великолепным ассистентом, предугадывал любое намерение профессора. Лекции проводили оживленно и интересно, самая большая аудитория химического факультета не могла вместить всех желающих. Студенты, чтившие профессора как гения, провожали его бурными аплодисментами, и Шмидта радовала каждая встреча с ними.

Ассистент ежедневно привозил профессора в университет из гостиницы, где ему был снят хотя и небольшой, но по-домашнему уютный номер, и после лекций увозил обратно. Это льстило самолюбию ученого. Еще бы, доктор наук сопровождает его в машине, открывает перед ним двери. Видимо, не сладко Штайницу живется в «Фарбениндустри» и не хочет ли он по окончании курса лекций проситься к Шмидту в помощники? Пусть просится, пусть — отказ ему обеспечен, хотя место помощника после ухода Лаутербаха на военный завод свободно. Внутренне профессор все еще чувствовал неприязнь к своему бывшему ученику и не мог простить тому изгнания из стен университета многих однокурсников.

Доктор Штайниц был уже не молод. Ему давно перевалило за сорок, но юный задор, недюжинная физическая сила, которую было нетрудно распознать в его плотной фигуре, и постоянная неутомимость могли бы охарактеризовать его как довольно молодого человека, только что сошедшего со студенческой скамьи. Скромность и Штайниц — раньше это было несовместимым. Теперь эти соотношения казались иными — видимо, неудачно сложившаяся карьера сделала человека совершенно другим. У профессора порой появлялась даже жалость к бывшему ученику.

— Над чем вы сейчас работаете, доктор Штайниц? — поинтересовался он.

На скуластом лице ассистента с выдвинутым вперед массивным подбородком появилась удовлетворенная улыбка: профессор наконец-то заговорил с ним на тему, не касающуюся курса читаемых лекций.

— Продолжаю начатое вами, дорогой профессор. Хотелось бы создать сверхсильнодействующие отравляющие вещества… — Штайниц сделал небольшую паузу, наблюдая за учителем. И Шмидт не выдержал:

— Для борьбы с полевыми грызунами?

— Да, да. Именно с грызунами, — поспешно согласился Штайниц. — Сколько убытков терпит от них наше сельское хозяйство!

— Благодатная работа, — произнес профессор.

— Правда, я пытаюсь сделать еще кое-что… — заулыбался ассистент.

«Кое-что», — повторил про себя еще раз и отвернулся, давая понять, что это самое «кое-что» его никак не интересует. Он не хотел быть навязчивым и вдруг заговорил о своей семье, особенно расхваливая единственную дочь Эрну.

— Моя семья очень бы хотела видеть вас, — неожиданно предложил Штайниц. — Не смогли бы вы завтра, после обеда, навестить нас, дорогой профессор? Поверьте, мы были бы счастливы принять у себя величайшего в мире ученого.

Расчет ассистента был прост. Сегодня Шмидт читает последнюю лекцию. Завтра полдня он потратит на прощание с преподавателями и студентами университета, а после такой церемонии у семидесятилетнего старика, без сомнения, станет пусто на душе, и он, боясь одиночества, вряд ли будет избегать собеседников.

— Спасибо, — неопределенно произнес Шмидт, не решаясь сразу же огорчить ассистента своим отказом. Пусть, мол, понадеется, а завтра найдется какая-либо веская причина, чтобы расстаться.

На другой день утром Штайниц, как обычно, на машине заехал в гостиницу за профессором и привез его в университет. Преподаватели тепло прощались с выдающимся коллегой и выражали надежду вновь увидеть его на кафедре в будущем учебном году. Особенно профессор был тронут отношением к себе студентов, которые чуть ли не на руках вынесли своего кумира к ожидавшему у главного подъезда черному «мерседесу». Штайниц открыл дверцу, усадил профессора на заднее сиденье, а сам сел рядом с шофером.

— Поехали, — приказал он.

Только теперь профессор заметил, что они сели не в университетскую, а в другую, более просторную и удобную машину. Бросились в глаза бронированные стекла, специальная перегородка, отделяющая шофера от пассажиров, и телефон. Профессор все еще намеревался отказать своему ассистенту в визите, но — не отказал… «Видимо, ему для такого случая одолжил машину один из директоров «Фарбениндустри», — подумал он.

«Мерседес» мягко шел по асфальту, петляя по пустынным улицам Берлина. Выехав на широкое шоссе, шофер прибавил скорость, и вскоре они оказались в лесном пригороде, где проживала преимущественно берлинская аристократия. Машина свернула с шоссе и опять запетляла по узким, обсаженным липами, каштанами и кленами улочкам. Наконец она остановилась перед металлическими решетчатыми воротами, за которыми начиналась большая усадьба. Сквозь зеленые кроны проглядывал двухэтажный особняк с красной черепичной крышей. Шофер подал два коротких сигнала, и тотчас тяжелые ворота бесшумно разошлись. Машина по гравийной дорожке подкатила к мраморному крыльцу. Открылась стеклянная дверь, и старый, чуть сгорбленный человек в швейцарской ливрее засеменил к «мерседесу», открыл переднюю дверцу. Штайниц холодно взглянул на него. Старик, быстро поняв свою оплошность, бросился к задней дверце и распахнул ее.

— Прошу, ваше превосходительство! — с поклоном произнес он.

Профессор замешкался от столь непривычного для него обращения, затем, отстранив суетившегося швейцара, сам вылез из машины. «Мерседес» отъехал от крыльца и скрылся за раскидистым вязом.

Шмидт осмотрелся. Огромная усадьба с построенным в готическом стиле особняком посредине и несколькими домиками около увитого плющом высокого забора была очень красивой и ухоженной. Повсюду разбиты клумбы цветов. Вдоль узеньких дорожек, присыпанных желтым песком, сплошной стеной рос декоративный кустарник. Перед входом в них, точно часовые, застыли подстриженные под свечку вечнозеленые туи. На газонах были маленькие водоемы с чистой водой, в которых мелькали серебристые рыбки. Дорожки, ведущие к этим оригинальным аквариумам, тоже желтые от речного песка, походили на узкие ленточки, изящно вьющиеся среди зеленого травяного ковра.

Профессора поразила эта роскошная усадьба. Откуда у обыкновенного служащего концерна «Фарбениндустри» такое богатство? Очевидно, усадьба досталась в наследство его жене фрау Эльзе, отпрыску старого немецкого дворянского рода…

— Извините, дорогой профессор, — виновато заулыбался Штайниц, — я пригласил своих друзей на встречу с вами. Им так хотелось познакомиться с гордостью немецкой нации, что я, право, не мог отказать. Правда, они придут примерно через час. Но скучать вам не придется! Я буду счастлив показать вам усадьбу и некоторых ее обитателей…

— Каких обитателей? — поинтересовался Шмидт.

— Необыкновенных! — рассмеялся Штайниц. — Моя дочь Эрна страшно любит животных. И вот я устроил для нее нечто вроде домашнего зоопарка. Чего только не сделаешь ради единственной наследницы!

Он взял Шмидта под локоть и повел в дальний угол усадьбы, к серому кирпичному домику, скрытому от посторонних глаз двухметровой живой стеной декоративного кустарника.

— В зоопарке фрейлейн Эрны мало кто бывал. О его существовании я никогда не говорил даже своим друзьям. Очень близким друзьям, — доверительно произнес Штайниц. Он открыл ключом обитую железом дверь и первым вошел в прихожую. Из стенного шкафа достал белый накрахмаленный халат и помог надеть его профессору. Затем из никелированной банки извлек резиновые перчатки и натянул их на руки гостя, а его ноги упрятал в эластичные сапоги-гетры из неизвестного профессору синтетического материала.

Шмидт покорно позволял хозяину усадьбы облачать себя в защитную одежду. Когда же Штайниц предложил маску, составившую единое целое с роговыми очками профессора, тот понял, что все было подготовлено заранее. Пока Шмидт приходил в себя от необычного приготовления к осмотру «зоопарка фрейлейн Эрны», Штайниц быстро оделся в такую же одежду и повел гостя в круглый зал. Профессор увидел необычное для домашнего зоопарка зрелище. На светлых столах под стеклянными колпаками суетились белые мыши, крысы, морские свинки, кролики, бесшумно передвигались змеи и ящерицы. У окна высился штабель клеток с птицами, рядом, в небольшом вольерчике, резвились две зеленые мартышки. Чуть поодаль стоял полукруглый аквариум с речными рыбками. «Самый обыкновенный виварий, — сразу же оценил профессор. — А все его обитатели — подопытные живые существа». Он не стал об этом говорить Штайницу, делая вид, что с интересом осматривает «зоопарк».

— Теперь, дорогой профессор, я хочу показать вам свою тайну, — сказал Штайниц и хотел было открыть дверь, ведущую в соседнее помещение.

— Я не люблю тайн, — остановил его Шмидт. — Давайте лучше посмотрим животных зоопарка фрейлейн Эрны…

Профессор действительно, не любил ничего таинственного, ибо оно могло нарушить его благополучие, а главное — помешать научной деятельности, в важности которой для блага всего человечества он был глубоко убежден. Кроме того, все таинственное в Германии имело связь с секретной службой рейха, и знакомство с ним обычно начиналось слежкой и заканчивалось приглашением в гестапо… «Так что пусть уж лучше животные фрейлейн Эрны», — подумал он, а вслух предложил:

— Расскажите коротенько, что у вас там, и пойдем подышим свежим воздухом. Честное слово, мне становится жарко в этом одеянии.

Шмидт думал, что всегда внимательный и исполнительный ассистент согласится с ним и таким образом ему удастся избежать новых знакомств. К его удивлению, Штайниц не тронулся с места.

— Полноте, — холодно ответил он. — Вы уже в курсе всех моих исследований, и остается лишь увидеть их на практике. — Нажал пальцем на кнопку, вмонтированную в косяк двери, слегка подтолкнул обескураженного гостя, и они почти одновременно оказались за порогом. Чтобы как-то смягчить свое поведение, Штайниц смущенно добавил:

— Я очень ценю ваше мнение, дорогой профессор. Особенно мне бы хотелось услышать его сейчас.

Комната, в которой нетрудно было узнать лабораторию, располагалась в пристроенном флигеле. Посредине стоял круглый полированный стол. Над ним висела лампа с зеркалом — такие лампы обычно находятся в хирургических операционных. Слева высились два ряда полос с пробирками всевозможных форм и размеров, от которых, под стол тянулись тонкие алюминиевые трубки. Справа находились приборы и оборудование.

Штайниц подвел профессора к стоящей на столе платформе, накрытой стеклянным колпаком.

— Это движущаяся колба. Чтобы поставить ее в нужное положение, достаточно нажать на эту кнопку, — пояснил он и опустил палец на красную головку. Раздался щелчок, и платформа вместе с колпаком поплыла к центру стола. — Я вам продемонстрирую интереснейший опыт, — постепенно увлекаясь, продолжал Штайниц. — В свое время вы читали нам лекции об акклиматизации. Я решил проверить на опыте и, думаю, добился кое-каких результатов. Есть у меня один экземпляр из Сахары, исключительный с точки зрения акклиматизации. — Он нагнулся, достал из-под стола ящик, извлек из него небольшую серо-зеленую ящерицу, затем нажал вторую кнопку и, когда стеклянный колпак приподнялся, положил под него рептилию. Колпак автоматически закрылся. — Теперь смотрите… Под колпаком сейчас будет горячий воздух пустыни. И если его насытить минимальной дозой бактерий номер шесть, то ящерица изменит свой цвет. Но если открыть пробирку с бактериями номер восемнадцать — она снова обретет нормальное состояние.

Штайниц нажал кнопку под номером шесть на пульте управления, вмонтированного в край стола. Прошло несколько секунд, прежде чем ящерица сделала попытку прыгнуть. Затем она вдруг быстро задвигала короткими лапками, прижалась к стеклу, вытянулась, приподняла голову и, разинув рот, замерла. Ее серо-зеленая чешуя начала темнеть и вскоре превратилась в совершенно черную. Профессору показалось, что рептилия парализована, он даже хотел сказать об этом Штайницу, но тот уже нажал на кнопку под номером восемнадцать. Ящерица устало опустилась на передние лапки, закрыла рот, а ее чешуя медленно стала терять черноту, приобретая естественный серо-зеленый цвет. Более того, она отбежала от стекла и остановилась в центре колпака. Рептилия полностью пришла в себя.

Эксперимент ошеломил профессора, не ожидавшего такого сильного эффекта от опыта.

— Это восхитительно! — воскликнул он.

— Мне кажется, такие опыты могут принести огромную пользу Германии, — произнес польщенный Штайниц.

— Да, подобные опыты очень важны, — согласился Шмидт и вдруг нахмурился: — Но позвольте… Ведь если чуть затянуть время — ваш отличный тропический экземпляр годился бы только для изготовления чучела!

— Мои опыты имеют чисто практический интерес. С их помощью я хочу найти оптимальный метод лечения инфекционных заболеваний у человека. — Штайниц говорил, повернувшись к широкому окну. Глаза его, вдруг странно сузившиеся, были устремлены вдаль. — Мы патриоты великой Германии, не правда ли? И если потребуется — обязаны использовать свои опыты для защиты ее интересов. Вы ведь у себя в лаборатории тоже проводите опыты с отравляющими веществами и проверяете их действие на животных?!

Шмидт растерялся. Он никому не говорил о своих опытах на грызунах, а Штайниц почему-то знал о них. Ему стало не по себе, захотелось поскорее закончить разговор, принимавший неприятный оборот, и выйти на улицу.

— Это задача всех ученых-экспериментаторов, — уклончиво ответил он.

— Конечно, конечно, — охотно согласился Штайниц и повернулся к своему гостю. — Мы с вами работаем на благо всего человечества. Достойной, по крайней мере, его части. А сегодня я просто хотел узнать ваше мнение о своем опыте.

— Опыт с рептилией великолепен…

Штайниц слегка наклонил свою большую голову:

— Благодарю вас, дорогой профессор.

С чувством облегчения покинул профессор «зоопарк фрейлейн Эрны». После душного помещения с наслаждением вдыхал он свежий, насыщенный весенним ароматом воздух. Радовала взгляд распустившаяся зелень И цветы на клумбах, к которым он питал особую слабость. Захотелось сейчас же поехать в Вальтхоф, но его еще ждал прием.

Старик швейцар услужливо распахнул двери, ведущие в гостиную, где уже собрались друзья хозяина особняка.

— Господа, позвольте вам представить выдающегося ученого мира, гордость немецкой нации профессора Иозефа Шмидта, — торжественно провозгласил Штайниц.

Раздались аплодисменты. Профессор в знак приветствия наклонил голову. Штайниц, называя родовые титулы и ученые звания своих друзей, представлял их Шмидту. Профессор никогда с первого раза не запоминал фамилии людей, если только они не являлись известными учеными, поэтому к процедуре знакомства относился равнодушно. К тому же перед его глазами все еще стояла парализованная ящерица с открытым ртом и застывшими глазами.

— Моя дочь, фрейлейн Эрна, — представил Штайниц стройную белокурую девушку.

— Герр профессор сегодня будет моим пленником, — приветливо улыбнулась Эрна. — Не возражаете?

Шмидт не возражал. Наоборот, он был рад обществу этой внешне очень милой и привлекательной девушки. Лучше терпеть пустую болтовню шаловливой, избалованной всеобщим вниманием девчонки, чем слушать сухие, официальные слова друзей хозяина особняка. На него доверчиво смотрели еще по-детски восторженные, чуть лукавые голубые глаза. Открытый взгляд, гордая осанка, ниспадающие на покатые, в меру открытые плечи густые волосы, тонкая талия и удивительно красивые руки Эрны напоминали Шмидту о дочери.

— У меня тоже есть дочь, — произнес он и, постепенно увлекаясь, заговорил о Регине. Узнав, что дочь профессора страстная любительница природы и животных, смелая и решительная Эрна загорелась желанием увидеть ее.

— Я хочу познакомиться с фрейлейн Региной, герр профессор. Я уже заочно полюбила вашу дочь.

— Регина будет рада такому знакомству, — ответил Шмидт.

Эрна взяла его под руку, подвела к роялю и, усевшись на круглый стульчик-вертушку из красного дерева, положила свои длинные пальцы на клавиши. Гостиная наполнилась чарующими мелодичными звуками.

— Бетховен?! — вырвалось у профессора. — «Аппассионата»…

Довольная, Эрна улыбнулась:

— Дарю ее вам, герр профессор.

Шмидт признательно склонил голову. Эрна играла увлеченно, и он упивался волшебной бетховенской музыкой. «Вот бы моему Альберту такую жену, — и он тут же представил себе сына, который строил какие-то фортификационные сооружения в генерал-губернаторстве — так теперь называли в Германии оккупированную вермахтом Польшу. — Впрочем, нет, нет. Фрейлейн Эрна нацистка, член гитлерюгенда. А мой Альберт прагматик к пацифист, как и я…» Вновь в его душе поднялось чувство нарастающей подозрительности. В стране, где разрешалось говорить только о национал-социализме, дочь служащего концерна «Фарбениндустри» играет гения мировой музыки Людвига ван Бетховена…

Эрна взяла последний аккорд и, расслабившись, опустила руки. Гости зааплодировали.

— Вы прекрасная пианистка, фрейлейн, — похвалил Шмидт.

— Благодарю за комплимент, — ответила Эрна и спросила: — Вы любите Гете?

Профессор растерялся. Иоганн Вольфганг Гете, провозглашенный мистиком и даже противником национального объединения немцев, запрещен в Германии.

— Да, но…

— Здесь все можно, герр профессор, — поняла его состояние Эрна и, гордо откинув голову, начала читать из «Фауста»:

Вот мысль, которой весь я предан, Итог всего, что ум скопил: Лишь тот, кем бой за жизнь изведан, Жизнь и свободу заслужил. Так именно, вседневно, ежегодно Трудясь, борясь, опасностью шутя, Пускай живут муж, старец и дитя. Народ свободный на земле свободной Увидеть я б хотел в такие дни. Тогда бы мог воскликнуть я: «Мгновенье! О, как прекрасно ты, повремени: Воплощены следы моих борений, И не сотрутся никогда они».

В гостиную вошла дородная фрау Эльза.

— Прошу, — пригласила она гостей и, подав руку Шмидту, повела его в соседнюю комнату, где на столе среди закусок высились бутылки с дорогим вином и набор маленьких тарелок.

Штайниц налил в рюмку французский коньяк «Наполеон», протянул ее профессору и предложил за него первый тост. В ответ Шмидт пожелал выпить за гостеприимную хозяйку фрау Эльзу и ее обворожительную дочь.

Постепенно комната наполнялась шумом. Гости, разбившись на группки, обсуждали события, явно волновавшие всех присутствующих. Со дня на день ожидалась война с русскими, и кое-кто даже называл время вторжения немецких войск на большевистскую территорию: вторая половина июня. Профессору претили разговоры о войне, и он, поблагодарив хозяев, стал прощаться.

— Курт! — позвала фрау Эльза и, когда в комнату вошел молодой человек с военной выправкой, приказала: — Доставишь господина профессора до места.

«Это же шофер «мерседеса», — узнал Курта профессор. — Видно, свой человек в доме. А иметь сейчас в Берлине личного шофера могут далеко не все. Значит, доктор Штайниц занимает высокое положение».

— Будем всегда рады видеть вас, герр профессор, — сказала на прощание фрау Эльза.

— Пожалуйста, приезжайте вместе с фрейлейн Региной, — попросила Эрна и подала Шмидту корзинку, в которой сидела ручная зеленая мартышка. — Мой подарок фрейлейн Регине.

— Наш долг принять вас в Вальтхофе, — ответил профессор, хотя ему никак не хотелось видеть семейство Штайницев у себя дома. Смутившись, он поспешно сел в машину, привалился к мягкой спинке и устало закрыл глаза. Ни о чем не хотелось думать и тем более вспоминать увиденное за этот длинный день. Но вопреки его желанию, омертвевшая, черная, как уголь, ящерица невольно вставала в его воображении.