"Невероятные приключения Фанфана-Тюльпана. Том 1" - читать интересную книгу автора (Рошфор Бенджамин)

Часть четвертая. Когда Наполеону было пять лет.

1.

Кто такие корсиканцы? Шантрапа, банда оборванцев, которые питаются каштанами, режут друг друга из-за всякой ерунды вроде чести и кровной мести и которые с тех пор, как генуэзская республика по Версальскому миру в 1768 году уступила этот остров Франции, не думают ни о чем ином, как перерезать горло французам! Бандиты! Все до одного! Уже пять лет назад, в 1769 году, они восстали против французской оккупации, но были разгромлены. Разбиты в битве у Понт-Ново. Но эти дикари вновь поднимают голову! Поэтому графу де Марбо пришлось в 1770 году отменить обычную судебную процедуру и установить, что террористы, захваченные с оружием в руках, должны быть повешены на ближайшем дереве - без всяких проволочек! Решено было выжечь по всему острову густой кустарник - маки - где они скрывались. Пришлось ещё и запретить ношение какого бы то ни было оружия, даже палок, обязать пастухов перейти на оседлый образ жизни - под угрозой трехлетнего заключения, и начать сносить дома людей, подозреваемых в симпатиях к бандитам. Но несмотря на это все корсиканцы снова взялись за оружие! Теперь королевской армии предстоит навести на острове порядок при этом совершенно безжалостным образом!

Примерно такого содержания речь произнес полковник Рампоно перед своим полком в день их отплытия из Тулона.

Мнение лейтенанта де Шаманса было не столь воинственным. Де Шаманс считал корсиканцев гордым народом, чтущим свою честь, в непобедимой отваге которого он убедился в битве при Понт-Ново. И ещё народ этот скромен, и нрава скорее меланхолического - что, по его мнению, было следствием долгих столетий унижения, ибо - даже не углубляясь во времена сарацинов и готов они страдали под властью Пизы, а потом Генуи - и это с 1347 года! Власть Генуи, бывшая особенно жестокой, вызвала столько бунтов и восстаний, что генуэзцы были сыты ими по горло и продали остров Людовику XY! По мнению лейтенанта де Шаманса, французской армии там предстояла не славная военная кампания, а карательная экспедиция при перевесе в десять солдат на одного корсиканца, - разумеется, по воле Его величества и в интересах Франции!

- Но мсье, - сказал Фанфан, с которым лейтенант поделился своими соображениями на прошлой неделе, - как я слышал, троих наших зарезали на Корсике!

- Разумеется, - вздохнул де Шаманс. - Я и не говорю, что те убийцы были правы, но правы ли и мы, находясь на Корсике? Смотрите, никому об этом ни слова, я это только вам! - добавил он смеясь. - Идеи Монтескье, Дидро и Руссо в армии не приветствуются!

- Поскольку такова воля короля, - сказал Фанфан, душа которого от столь неожиданных высказываний пришла в смятение, - нам нужно выполнять свой долг!

- Ну разумеется, мсье Тюльпан! - с улыбкой ответил лейтенант.

И они молча зашагали дальше. Хоть время ещё было не позднее, улицы в Аяччо совершенно опустели, видны были только французские патрули. Уже два дня - то есть со дня высадки французских войск - тут действовал запрет выходить из дому после четырех часов.

Палило солнце. Белые фасады домов, по большей части с закрытыми ставнями, пышели зноем.

- Во всяком случае, климат тут прекрасный! - заметил Фанфан. - Мсье, я не хотел бы неучтиво подвергнуть сомнению слова мсье де Рампоно, сказанные нам в Тулоне, но неужели в самом деле люди здесь питаются одними каштанами?

- Живут они здесь очень бедно, - лаконично ответил де Шаманс.

- Ваши друзья, к которым мы идем - тоже корсиканцы?

- Да.

- Рад буду познакомиться, - заявил Фанфан, перекладывая с плеча на плечо жестяной кофр с подарками друзьям, к которым лейтенант де Шаманс собрался с визитом. Фанфан, встретив лейтенанта в порту, предложил ему помочь с багажом. Фанфану нравился лейтенант, который приносил им в лазарет шоколад и который его и остальных друзей, пока ещё не поправились, разместил в повозке. И Фанфан чувствовал, - симпатия эта взаимна.

- Они не совсем обычные корсиканцы, - сказал лейтенант. - Я с ними познакомился в шестьдесят девятом. Хозяин дома - тех же лет, что я, сейчас ему тридцать два, и - как бы это сказать - ну, он перешел на сторону Франции.

- Но корсиканцы все бунтовщики!

- Нет. Некоторые из них считают, что в интересах Корсики - дружба с Францией. Такого же мнения мой приятель. Поэтому в 1771 году его назначили председателем суда в Аяччо - судьей на нашей службе!

- Ну, это не прибавляло ему популярности у соседей!

- Пожалуй, нет! - согласился де Шаманс, засмеявшись меткому замечанию Фанфана. Потом, указав на довольно симпатичный дом, к которому они как раз подошли, взял у Фанфана свой кофр.

- Мы уже пришли, это дом Бонапартов! Спасибо, приятель!

Следя, как лейтенант проходит в дом, Фанфан огорчился, что не был приглашен внутрь, чтобы взглянуть вблизи на этих странных существ, именовавшихся корсиканцами. Потом повернул назад, в порт, где часть полка жила ещё на кораблях - недоставало мест для размещения.

- Эй, ты француз?

Тюльпан обернулся, ища глазами, кто его окликнул - судя по голосу, какую-то девчонку! Но нет, то был маленький мальчик, он как раз вышел из калитки сбоку от дома Бонапартов.

- Да, - ответил Фанфан, - я французский солдат.

- А ружья у тебя нет?

- Я его оставил на корабле. Ты что, не знаешь, что уже нельзя ходить по улицам?

- Маленьким детям можно!

- Твои родители об этом знают?

Вопрос был столь неинтересен, что карапуз даже не счел нужным на него ответить!

- Сегодня вечером я буду драться! - заявил он, гордо ударив себя кулаком в грудь. - Знаешь, что мне сказали Паоло Чекильди и Нино Бастоне? Что я генуэзец и что мой папа получает жалование от Бурбонов!

- Жалование?

- Да!

- И ты будешь драться с ними обоими?

- Да!

- Сколько тебе лет?

- Пять.

- Ну, ты тогда бесстрашный малыш! Как тебя зовут?

- Наполеон! - гордо ответил карапуз. - Наполеон Бонапарт!

- А, ты значит из этого дома! - протянул Тюльпан. - Послушай, Наполеон, сейчас ты вернешься в дом, или я тебе всыплю как следует, понял? Сейчас уже запрещено выходить на улицу, ты, хвастун!

- Но у меня сегодня вечером поединок! - ответил ему мужичок-с-ноготок, открывая дверь родного дома.

"- Ну, вот я и познакомился хоть с одним корсиканцем!" - сказал себе Фанфан.

Когда пришел в порт, там только что прибыл бриг, полный солдат. Сбегая по двум сходням, те строились в шеренги, а с соседних кораблей другие солдаты кричали им слова привета, или отпускали шуточки, а то и награждали неприличными словами.

Те, кто прибыл вчера-позавчера, уже чувствовали себя ветеранами, которым все ни по чем. Стоя у сходен, спрашивали вновь прибывших, не понаделали ли те в штаны, пока плыли. Нужно признать, вид у тех был не из лучших.

- Кажется, это шестой пехотный! - Да нет, олух, посмотри на форму, это Ройял Бургонь! - Они пять дней плыли из Марселя в шторм! - То-то из трюма пахнет ладаном! - прыснул от смеха Фанфан, который уже протиснулся сквозь толпу солдат в первые ряды.

- А ну-ка повтори, и я это проверю твоим носом! - пригрозил ему здоровенный парень, только что сошедший на твердую землю.

- Но почему? Тебе так нравится этот запах? Это твой ладан? - не отступал Фанфан.

- Мсье! Мсье! Освободите круг! - вскричал невесть откуда взявшийся Пердун. - Увидим поединок между вояками из "Ройял Бургонь" и из "Ройял Берри"!

Гигант сбросил на землю мешок, до этого момента скрывавший его лицо, замахнулся на Тюльпана, успевшего встать а стойку - и тут ко всеобщему удивлению издал ошеломленный вопль, напоминавший трубный вопль слона: это был Гужон-Толстяк!

- Привет, папашин поденщик! - вскричал Фанфан, швыряя в воздух треуголку.

- Так вот ты где! - орал Гужон-Толстяк, приятельски похлопывая Фанфана по спине. - Ты в армии стал совсем взрослым!

- Мсье, - кричал Фанфан, смеясь при этом до слез, - представляю вам человека, который печет лучшие земляничные торты в Париже и который умеет сказать "мадам" на шести языках!

- И который умеет пердеть громче всех! - Гужон-Толстяк смеялся так, что даже сложился вдвое.

- Ну уж нет, это я! - протестовал Пердун.

- Гужон-Толстяк, мой самый старый друг, - представил всем Фанфан. - Мы вместе буйствовали на улицах Парижа, когда ещё молоко на губах не обсохло!

- Это Пердун, - представил Фанфан своего соратника. Тем временем подтянулись и прочие члены "батальона смерти", - так теперь именовали приятелей Фанфана.

- Жюль Брак, Альберт Драйн, Скакун - мы все едва неделю назад не отдали Богу душу, и то, что теперь видишь - это они и есть.

- Прекрасные души, мсье! - захохотал Гужон-Толстяк. - И в хорошей упаковке! Друзья моих друзей - мои друзья, так что я угощаю!

Через десять минут они уже сидели в таверне. В Аяччо, разумеется, все таверны были уже закрыты, но положитесь на французскую находчивость - и вы получите бокал вина хоть посреди Сахары! Припоминаете сержанта Анонциада, который в Бордо ведал размещением на постой? Этот блондин - настоящее чудо: едва сойдя на берег, уже устроил тайную кантину, поскольку знал, что нужно для солдата! Кантина помещалась в бревенчатом сарае в конце причала, заваленного чем попало: палатками, орудиями, бочками с амуницией, одеялами и всем таким прочим; хибара заросла терном и олеандрами. Вокруг неё Анонциад нагромоздил бревен, которые саперы привезли на случай постройки мостов, так что сарая и видно не было. Внутри горела свечка, поскольку тем временем уже настала ночь, а солдаты, рассевшись на земле, наслаждались вином - вином, доставленным из Бордо!

Каким же образом? А это уже секрет Анонциада и военная тайна. Зато вино великолепное! Его пригубливают, пробуют на язык, им ополаскивают горло - и Фанфан, который кое-что теперь в вине знает и понимает, определяет, откуда оно, с каких лоз и какого года хорошее, а какого - ещё лучше.

- Так что видишь, Гужон, - заметил он, закончив свой ученый доклад, то, что я здесь - отчасти и твоя вина! В один прекрасный день у печи твоего папаши ты убедил меня в том, что и сам я чувствовал - что жизнь нужно прожить на коне, пусть даже и в пехоте!

- Сынок, - заявил Гужон, - вопрос "как жить", что ты мне тогда задал, привел меня к такому же выводу, и я решился. Сменил бриоши на патронташ и чувствую себя отлично!

- Твои родители не возражали?

- Я ничего им не сказал! Оставил только дома записку: не плачьте, папа и мама, когда я вернусь, увидите, в чине буду не ниже капитана, и будете мной гордиться!

- Мсье! - заявил Анонциад, откупоривая восьмую бутылку, - теперь угощаю я!

Для этого блондина, так хорошо умевшего считать, жест такой был весьма удивителен, поскольку до сих пор никто и не подумал, во что им станет эта выпивка. А Анонциад, едва скрывая слезы, добавил:

- Ах, если бы я имел честь быть членом "батальона смерти", то предложил бы мсье Гужона именовать его почетным членом!

- Ну, как насчет почета, я не знаю, но насчет члена - тут я в нем полностью уверен! - подтвердил Тюльпан.

И так случилось, что за предложение Анонциада все тут же проголосовали, подняв руки, так что тронутый Гужон-Толстяк всплакнул. Обняв по очереди всех, предложил Пердуну на днях устроить специальное соревнование.

* * *

А через миллионы световых лет все они проснулись в девять часов на следующее утро в просторной портовой тюрьме, согретой утренним солнцем, лучи которого уже пробивались сквозь решетки. Всех их посреди ночи забрал патруль, когда на пустынных улицах они распевали хором куплеты собственного сочинения, вроде вот этого:

Чего хочешь - того дам,

Подцепив у местных дам,

Чтоб досталося оно

Полковнику Рампердоно!

Точнее говоря, раньше всех проснулся Фанфан-Тюльпан, потому что кто-то его безжалостно тряс. Фанфан приоткрыл один глаз и сказал:

- Не приставай, Аврора! Дай поспать!

И тут он понял, что это не Аврора, а лейтенант де Шаманс, и пришел в себя.

- Да проснитесь вы, ради Бога! Я вас повсюду ищу с четырех утра. Что с вами случилось? - спросил лейтенант.

- Не знаю! - ответил Фанфан-Тюльпан, пытаясь подняться. - Понятия не... Ой-е-ей! (Схватился руками за голову). - Судя по тому, как все болит, не иначе как свалился куда-то вниз головой, мсье лейтенант.

- Вы упились в стельку. Вас привели сюда, рядовой Тюльпан, вас и ваших приятелей, всего семь человек...

Тюльпан встал по стойке "смирно" и вежливо спросил:

- Что прикажете, лейтенант? Что я могу для вас сделать?

- Сегодня ночью был похищен сын моих друзей, - сообщил де Шаманс.

- Вы говорите о Наполеоне?

- А вы откуда знаете его имя?

- Мы познакомились вчера у дома его родителей... Так его похитили? Как? И кто?

- Я все вам объясню, пойдемте! Нужно спешить, - ответил лейтенант, натягивая мундир на Тюльпана, которого ноги ещё не слушались. - Я сразу вспомнил вас, поскольку вы - лучший стрелок в полку!

- Я тоже, мсье! - раздался бас откуда-то снизу. То был Гужон-Толстяк. - Если вам нужен хороший стрелок, так я тренировался в стрельбе ещё за год до того, как записался в армию!

Де Шаманс вопросительно взглянул на Тюльпана.

- Это мой друг Гужон-Толстяк из полка "Ройял Бургонь", мсье. Можете на него положиться.

- Мсье, следуйте за мной!

Они вышли походным шагом, и тюремщик закрыл за ними двери камеры, где остались досыпать ещё пять голубчиков.

- Я провел ночь у Бонапартов, - рассказывал де Шаманс, пока они шагали по пустынным улицам, озаренным каким-то странным солнцем, словно не светившем никому, кроме наших троих вояк. - Спать мы отправились заполночь и мадам Летиция Бонапарт захотела ещё взглянуть на сына, но того в постели не оказалось, да и постель была не разостлана, хотя до этого он заходил пожелать всем спокойной ночи!

- Ах, он сопляк! - воскликнул Фанфан. - Опять пошел на улицу! У него была встреча, мсье, хотел рассчитаться с каким-то хулиганьем по-соседству, за то, что называли его прислужником Бурбонов!

- Откуда вы знаете?

- Он мне сказал!

- Тут явная ловушка. И эти хулиганы должны были его заманить!

- Полагаете, ему грозит серьезная опасность? - спросил Гужон-Толстяк.

- Ему - нет, - ответил лейтенант, - но вы сейчас все поймете...

* * *

Летиция Бонапарт, бледная и отчаявшаяся, сидела, как оплакивающая Дева Мария, вся в черном, видимо, совсем упав духом, в высоком кресле у потухшего камина в той комнате, куда они вошли втроем - лейтенант, Тюльпан и Гужон-Толстяк. Ставни на окнах все ещё были закрыты и комната тонула в похоронном полумраке.

Шарль Бонапарт расхаживал взад-вперед, заложив руки за спину, порой от напряжения у него подергивался рот. Когда ему представили Тюльпана и Гужона, приглушенным голосом сказал им:

- Всю ночь мы с друзьями осматривали окрестности. Наполеон тут все, конечно, знает как свои пять пальцев, и мы подумать не могли, что он заблудится. Но мог упасть, куда-то провалиться, Бог знает что ещё - порою он предпринимал подобные ночные путешествия!

- У него была встреча! Тюльпан мне рассказал! - воскликнул лейтенант де Шаманс.

- Встреча?

- С какими-то соседскими мальчишками, он собирался всыпать им за то, что называли его... ах, да, генуэзцем! - вспомнил Тюльпан.

- Мы так и думали, что его заманили в какую-то ловушку! - надломленным голосом воскликнула мадам Бонапарт. - Такого маленького мальчика!

- Сегодня утром в половине шестого, уже возвращаясь домой, мы нашли под дверью вот это. - Шарль Бонапарт протянул военным лист дешевой бумаги, на котором на местном наречии написано было несколько слов. - Я вам переведу.

"Бонапарт, ты отдашь нам 1000 экю на дело Корсики! Если нет, больше ты сына не увидишь! Доставь их к Понтону ровно в полдень."

Все молчали. Бонапарт подошел к большому столу посреди комнаты, поднял тяжелый полотняный мешок, лежавший на нем, и снова опустил его на стол.

- Здесь эта тысяча экю.

- Вы пойдете туда, мсье?

- Конечно! Что вам в голову пришло?

- Но вы хоть верите, что вам вернут сына?

- Тут нечего бояться, - вмешался лейтенант. - Они вернут его, если отец придет туда! Корсиканцы не убьют ребенка!

- Да? - Тюльпан все ещё не понимал. Лейтенант, закусив губу, покосился на Бонапарта, словно приличия ради хотел предоставить слово ему.

- Я союзник французов, - коротко сказал отец Наполеона. - Я их судья. В глубине своего сердца я убежден, что будущее моей родины - в будущем Франции. И поэтому меня так ненавидят те, кто придерживается иных взглядов. Нет, мои земляки не причинят зла моему сыну. Но если в полдень я буду в Понтоне, то буду там убит!

* * *

До Понтона было примерно пол-лье. Идти туда нужно было по ослиной тропке, поперек которой лежали рухнувшие стволы и которая местами заросла терновником. Это был небольшой залив, в полукружьи скал в полтора десятка метров высотой. Море там тихо плещет о берег и запах водорослей смешивается с ароматом мирты и жасмина, которые растут на скалах.

В заливе в нескольких метрах от берега стоял на якоре небольшой баркас, едва колышимый прибоем, и в нем под рыбацким плащом лежал Наполеон, связанный по рукам и ногам и с не слишком плотно забитым платком ртом. В десяти метрах влево от этого баркаса за скалой притаились двое мужчин, настороженно вслушивавшихся и не отрывавших глаз от той самой ослиной тропы. Оба были в коротких темных плащах с капюшонами, коротких сапогах из козьих шкур, за поясами из плотной ткани торчали ножи. Каждый держал по длинному пистолету, захваченному три дня назад при нападении на сторожевой пост. Было им года по двадцать два. У них, непохожих друг на друга, были одинаково упрямые взгляды и горло сжимало одинаковое напряжение. Тот, кто пониже, взглянул на солнце и заморгал.

- Скоро полдень, Паскуале!

- Ну?

- Придет?

- Конечно. Он не трус!

- А что, если не смог собрать денег?

- Дело не в деньгах, нам нужна его жизнь! Тс-с! Послушай!

Над искрящейся морской гладью разнеслось лошадиное ржание.

- Совсем недалеко! - Нет. Паскуале? - Да тише ты! - Ты тоже вспотел?

И тут на фоне небесной синевы на скалах появился силуэт коня и всадника на нем. Мужчины даже не шелохнулись, следя, как Бонапарт слезал с коня. Повсюду было тихо.

Бонапарт привязал коня к засохшему каштану и посмотрел на море, залив и на баркас. Под ногами его затрещал валежник, когда он медленно стал спускаться по крутой стежке, которая вела от ослиной тропы к заливу. Оказавшись посреди маленького пляжа, остановился - его внезапно охватил страх. Весь в черном, в черном рединготе, черной треуголке, он словно заранее настроен был на погребальный лад!

Когда оба мужчины вышли из укрытия, приблизившись к нему, не шелохнулся. Шагов их по ослепительно белому песку слышать не мог. Секундой позже с негромким лязгом к их ногам упал мешок с деньгами. Паскуале, подняв его, без слов швырнул себе за спину. Бонапарт увидел длинный пистолет, нацеленный ему в сердце, потом - второго мужчину, направившегося к баркасу. Шаги его в воде звучали совершенно нереально, как нереально выглядел весь этот молчаливый балет втроем на пляже под ослепительным полуденным солнцем.

- Убери оружие, - тихо попросил Бонапарт, - иначе сын мой бросится на тебя!

Потом взглянул на Наполеона, который - уже освобожденный от пут и кляпа - бежал к нему по мелководью, влекомый за руку вторым мужчиной.

- Папа! - закричал мальчик, - зачем они мне это сделали?

- Это была ошибка, - ответил Бонапарт с улыбкой, поднял его и расцеловал в обе щеки. - Они на тебя не сердятся! Теперь нам нужно - мне и этим господам - кое о чем поговорить. Домой можешь вернуться сам. Я догоню тебя по дороге!

Наполеон казался удивленным, но ничего не сказал - был приучен к послушанию. Взглянув на обоих мужчин, оружия у них не заметил. Паскуале ему даже улыбнулся.

- Я побегу, - сказал Наполеон, - и буду дома раньше тебя!

Он побежал вверх по тропинке, не оборачиваясь, наверху остановился, помахал обеими руками и что-то прокричал. Потом вновь побежал, подражая галопу коня, и быстро исчез из виду.

- Теперь за дело! - сказал Паскуале и снова вытащил пистолет.

- Еще минутку, - задержал его второй мужчина. - Мальчик ещё близко. Он ничего не должен видеть, иначе Бог нас накажет!

На залитом ослепительным солнцем пляже неподвижно ждали трое мужчин. Повсюду было тихо, доносился лишь топот убегавшего мальчика, вообразившего себя конем.

Потом одновременно прозвучали два выстрела.

* * *

Наполеон бежал стремительно, издавая воинственные крики, но эхо выстрелов его догнало. Кто-то стрелял! Остановившись, он прислушался.

- Папа! - вскричал он и кинулся назад, забыв, что он - конь... Когда добежал до залива, увидел своего отца, рядом с ним - двоих мужчин, а у их ног на пляже...

Наполеон молниеносно слетел вниз, схватил отца за руку и с любопытством уставился на двух мужчин - тех, похитили его и теперь лежали неподвижно.

- Наполеон, - сказал ему Шарль Бонапарт, - это мсье Гужон-Толстяк.

- Добрый день, мсье! - поздоровался мальчик.

- А это мсье Тюльпан.

- С ним я уже знаком! А эти мсье - спят?

- Да, спят, - ответил Шарль Бонапарт, уводя его оттуда, успев сказать Тюльпану и Гужону: - Снимаю шляпу, мсье, вы удивительно меткие стрелки!

- О, - отвечал ему Тюльпан, показывая пистолет, - этим гораздо лучше целиться, чем кавалерийским образцом, - он наполовину короче, а калибр тот же: 15, 2!

- Но все-таки, - отстаивал Шарль Бонапарт свое мнение, - попасть в них с пятидесяти метров, с той тропы...

- В известном смысле, - согласился Гужон-Толстяк, - это здорово... Но вообще-то, - шепнул он Фанфану, - я сделал это очень неохотно.

- Видишь, выбора не было: или они, или Бонапарт! - хмуро ответил Тюльпан. - Ну, а стрелять людей как кроликов - это не дело!

- Теперь нам нужно сделать на пистолетах насечки, - без всякой радости добавил Гужон.

Во время обеда у Бонапартов они молчали - даже не выпили вина, не потому, что ещё не отошли после прошлой ночи, но чтобы показать себя. Не заметно было, чтобы кто-то из них - включая лейтенанта де Шаманса гордились тем, что совершили.

- Закон необходимости! - со вздохом сказал лейтенант.

- Поцелуй этих военных, - велел Шарль Бонапарт сыну, когда они прощались. - Я очень им обязан, мы все весьма обязаны!

- Я не забуду этого! - сказал Наполеон.

Шарль Бонапарт разделил содержимое полотняного мешочка на две части. И ни Тюльпан, ни Гужон-Толстяк не решились отказаться, но, дойдя до пристани, одновременно, хоть и не сговариваясь, швырнули деньги в море..