"Невероятные приключения Фанфана-Тюльпана. Том 1" - читать интересную книгу автора (Рошфор Бенджамин)

2.

Через два дня после возвращения в Париж герцог Шартрский отправился к мадам Бриссо, которую мы уже знаем. Ведь он обещал себе, что выяснит эту загадочную - или слишком даже ясную? - историю с татуировками "детей по крови герцога Луи".

К Бриссо добрался он за полночь, но до того, чтобы привести её в чувство, лишив рассудительности и умения лгать и лавировать (он слишком хорошо знал её способности) нагнал ей страху тем, что часа за три до своего прихода послал двоих стражников с приказом выгнать всех клиентов (кроме некоего герцога, если он там окажется), запереть девиц по спальням и ждать его прихода.

Герцог Шартрский отнюдь не был фанфароном, но умел пользоваться своим положением, своими преимуществами, своей властью, если считал это необходимым - и сейчас он так считал!

В ожидании его прихода мадам Бриссо пережила неприятные минуты. А он сразу перешел к делу, атаковал её решительно и хладнокровно, что, как известно, ошеломляет и ведет к успеху. Добавим к тому же, что он минут десять расхаживал взад-вперед вокруг несчастной мадам, которая с каждой минутой старела на глазах, при этом так топая сапогами, что Бриссо уже заранее чувствовала себя виновной.

- Так вот! - внезапно произнес он с тем величием, какое обретается особым положением в обществе, огромным богатством, оправданным желанием знать правду и - историк должен это признать - помимо всего прочего, гордым сознанием, что он - носитель самого большого члена в королевстве (тут он ошибался, первым был Тюльпан!).

- Так вот! Отец мой герцог Луи действительно велел всем детям своей крови сделать татуировки на стопе? Мне говорили, что слышали об этом от тебя!

- От меня? Но, монсиньор, я не понимаю, о чем вы.

- Правда? (Герцог заметил, что она поражена).

- Кто, Бога ради, мог сказать такую ложь? (Голос её звучал фальшиво).

- Это неважно! От кого ты это слышала?

- Ни от кого, монсиньор! Я ничего об этом не знаю!

- Если не знаешь, то как могла разносить такие сплетни?

- Я ничего...

- Сказала Цинтии Эллис! Именно здесь! Два года назад!

- Это неправда!

- Ладно, - герцог, казалось, оставил её в покое. Бриссо была перепугана до смерти, но готова защищаться до последнего вздоха. Герцог вышел в вестибюль, откуда вернулся с большим позолоченным распятием, которое украшало вход в этот дом греха.

- Клянись, что это неправда! Клянись Христом! Клянись Божьей Матерью! - орал он, сунув распятие под нос.

- Монсиньор! - смятенно воскликнула она, поскольку всю жизнь больше всего боялась попасть в ад - и герцог это знал.

- Так что?

- Я вам клянусь!

- На колени перед Христом! (Она упала на колени). - А теперь повторяй за мной: Клянусь Христом и Божьей Матерью святой Марией...

- Я не могу, монсиньор! - она застонала и расплакалась. - Ах, не требуйте от меня клятвы! Я попаду в ад! Та жизнь, что я веду, все те грехи, которые я поощряла у других и так уже ведут меня туда! Если я стану клятвопреступницей, утрачу всякую надежду...

Стало тихо. Герцог Шартрский, сев на табурет, положил большое распятие на колени.

- Слушаю! - спокойно сказал он.

- Я это знаю от самого монсиньора Луи, - выдавила она, ломая руки, поскольку с ужасом осознала, что не знает, к чему идет дело. - Но только я прошу, не говорите никому, что я вам выдала эту тайну. О, Боже, монсиньор Луи мне этого бы никогда не простил!

- А что он, собственно, сказал?

- Ну вы же знаете, - упрекнула она, - велел делать татуировку на левой стопе своих детей.

- Э, нет, не так - не своих детей, но детей своей крови, - большая разница. Ты понимаешь?

- Да, монсиньор, понимаю, - признала та, склонив голову и всхлипывая. Потом в отчаянии попыталась снизить важность того, что происходит. - Но монсиньор Луи шутил, я уверена! О да, я хорошо помню! Когда он говорил, смеялся и даже подмигнул мне!

- Ты поклянешься, что он действительно шутил?

Мадам Бриссо вновь увидела под носом распятие, - золотой Спаситель смотрел ей прямо в глаза!

- Нет, не поклянусь! - вздохнула она.

- Не нужно никого бояться, - сказал ей герцог Шартрский.

- Это останется между нами, но ты должна впредь молчать, как рыба! В твоих же интересах, чтобы эта тайна - если, конечно, мой отец не подшутил над тобой - не разошлась дальше!

"- Это и в моих интересах", - подумал он, бросая Бриссо полный кошелек и та, только разведя руки в молитвенном жесте, тут же захлопнула их, как мышеловку, чтобы схватить добычу.

* * *

Старый герцог Луи уже три дня не выходил из своей комнаты. Он очень переменился с той поры, когда мы с ним познакомились, - семнадцать лет все-таки! Тогда это был полноватый мужчина, теперь - беспомощный толстяк. Задыхался при ходьбе, и уже ни к чему не проявлял интереса - особенно эти последние три дня, превратившие его в нервного, вспыльчивого мизантропа. А сегодня он был ещё вспыльчивее, ибо его жена - новая жена, мадам де Монтессон, с которой он тайно обвенчался год назад - была в отъезде и не могла его жалеть и утешать. Жена его со вчерашнего вечера была в Версале из-за какой-то светской ерунды, а герцог Луи тут, в Баньоле, в своем роскошном замке совсем один, и нет никого, на ком сорвать свою злость разве что на слугах, но слуги - это никто!

В то утро он ходил осторожно, медленно поднимая остекленевшие ноги и опираясь на мебель. При этом, наперекор боли, порою довольно хихикал. Это из-за письма, полученного накануне вечером - письма от его сына герцога Шартрского, чьего визита он теперь ждал с нетерпеливостью старого кота, которого мышь попросила об аудиенции.

- Хе-хе! - хихикал он, заранее предчувствуя разговор, который должен был произойти между ними. Наконец позвонил, чтобы сына ввели из приемной, где тот в ярости томился уже три четверти часа.

- Добрый день, монсиньор, - сказал герцог Шартрский, торопливо входя, - слишком торопливо, потому что чувствовал себя обиженным столь длительным ожиданием, но при этом как человек, освоивший хорошие манеры, сумел сделать любезную мину, совершенно не отвечавшую его настроению.

- Монсиньор, я выражаю вам свое почтение, - он глубоко поклонился. Благодарю, что вы меня приняли.

- Это действительно большая любезность с моей стороны, сын мой, вздохнул герцог Луи, прекрасно знавший, как позлить сына, играя тяжело больного человека. - Мне страшно докучает моя подагра.

- Вы видите, как меня это печалит!

- И зубы у меня не в порядке, - кряхтел герцог Луи и долго распинался на эту тему, поскольку ему доставляло удовольствие отдалить тот момент, когда начнется разговор о том, зачем приехал герцог Шартрский, но о чем тот пока не проронил ни слова.

А в сыне нарастало нетерпение, и будь он лошадью, то видно было бы, как из ноздрей его пышет пар, но так герцогу пришлось с преувеличенным интересом воспринимать то, что отец пространно излагал - лекарства от запора, от подагры, от катара, от камней в мочевом пузыре и от всех остальных болезней, которые его беспокоили и о которых он с таким интересом рассказывал. Потом нужно было поговорить о политике. О корсиканском восстании, с которым было успешно покончено... И обо всем этом говорить стоя! Ведь герцог Луи прилег, зато забыл предложить сыну сесть. Наконец он все-таки соизволил это сделать, безошибочно рассудив, что уже достаточно сыграл роль толстого старого кота. Потом достал из кармана ночной сорочки вконец измятое письмо, которым помахал с наполовину старческой, наполовину иронической усмешкой:

- Письмо ваше меня развлекло, сын мой, - сказал он. - Кто вам, черт побери, наговорил этих глупостей о татуированных ногах?

- Тайный памфлет расходится в Париже...

- Ну-ну! Я полагаю, вы получили информацию секретных служб и взглянули на свою ногу! Ну и нашли там что-нибудь? (Взгляд его так и сочился язвительностью).

- Нет, мсье, - ответил герцог Шартрский, тяжело вздохнув. - Речь вообще идет не обо мне, не о сестре, а... о детях вашей крови!

Выдохнув это, герцог побледнел, вдруг охваченный страхом, что оскорбил память своей матери и грубо задел старика, наследники которого не были его кровными детьми.

- Понимаю, - протянул старый герцог, взяв щепотку табаку. Потом гулко чихнул и заявил, что это изумительно очищает дыхательные пути, которые у него слишком чувствительны и вечно воспалены.

- По правде говоря, - отважился настаивать герцог Шартрский, - я собирался вас просить...

- О чем? Чтобы я подтвердил измышления памфлета, или чтобы опровергнул?

Он чуть прищурился, дыхание участилось, и герцог Шартрский вздрогнул, понимая, что получит ядовитую стрелу.

- Вполне возможно, - заявил старый герцог обманчиво спокойным тоном, что когда-то, уже давно, мне пришло в голову отметить некоторым знаком детей, о которых я точно знал, что они мои. Вас среди них не было, мсье! Он впился в собеседника острым проницательным взглядом. - И вашей сестры тоже!

- Не оскорбляйте память нашей покойной матери!

- Мир праху ее! (Герцог повысил голос). - Но я бы больше был уверен в её райском блаженстве, если бы она столько не грешила! - почти выкрикнул он, внезапно впав в ярость, словно через столько лет в нем вновь проснулись такие чувства, как ревность, разочарование и не угасшая ещё страсть.

- Позвольте мне уйти! - побледневший герцог Шартрский встал.

- Сидите! Вы же весь дрожите, как я полагаю, от желания узнать, с каким же тайным смыслом велел я татуировать своих бастардов! Возможно, только ради удовольствия, - продолжал старик насмешливым и желчным тоном, стараясь добиться того, чтобы поверили совершенно противоположному. Потом, тихонько захихикав, прикинулся вздремнувшим, сквозь ресницы наблюдая за герцогом Шартрским. Его забавляло, что может так того терзать. Сына он ненавидел - хотя и хотел бы любить. Еще и потому, что отчаянно пытался узнать в нем самого себя. Но все равно был вынужден вырвать его из своего сердца, и там осталась незакрывающаяся рана.

- Так что, - продолжил старый герцог, нарушив наконец тяжкое молчание, - теперь я в самом деле думаю, что имел тайные планы! И что тут дело было не в забаве, понимаешь? Ведь я всегда делаю то, что хочу, не так ли?

Он вновь повысил голос, виртуозно обыграв угрозу, которую не собирался уточнять, но которая повисла над головой герцога Шартрского, как Дамоклов меч.

- Но успокойтесь, сын мой! - продолжал он с деланною ласковостью. Таких легитимных соперников у вас немного! И некоторые уже мертвы.

- Легитимных? - удивленно переспросил герцог Шартрский.

- Вот именно! Это мои легитимные дети, с удостоверением своих прав на левой стопе! И я не мог забыть о них. Мы, герцоги, ведем себя как короли: своих бастардов мы не забываем!

Если бы мог, герцог Шартрский готов был его убить! Пальцы его на эфесе шпаги посинели. Он встал снова, рассудив, что от этого старого лиса все равно больше ничего не добьешься, и ещё потому, что теперь, как он считал, стало ясно - что касается его собственного будущего, можно опасаться чего угодно.

Герцог вдруг ощутил себя уже лишенным наследства, выставленным на смех и обкраденным каким-то ничтожным бастардом, который в один прекрасный день вынырнет откуда-то и начнет размахивать завещанием, составленным прожженным нотариусом! Да, сейчас герцог Шартрский был готов убить отца!

Уже направился к выходу, притом в настолько смятенных чувствах, что даже не помнил, распрощался ли как полагается, когда старик герцог плаксиво бросил (продолжая ломать комедию): - Некоторые мертвы, как я уже говорил, сын мой, но один из них ещё несколько лет назад жил в предместье Сен-Дени. Я получил о нем сведения от старого друга, ныне тоже уже покойного, от брата Анже.

- Вы хотите сказать, - у герцога Шартрского отлегло от сердца, - что и этот единственный исчез?

Герцог Луи взглянул на него в упор и сын, у которого камень с души свалился, понял вдруг: тот только нагонял страху, а теперь, когда это удалось, скажет правду!

Но то, что ему пришлось услышать, подействовало как холодный душ!

- Может, и единственный, - протянул старик, - но разве я сказал, что он исчез? Покинул предместье Сен-Дени, вот и все. А вовсе не исчез! И я о нем регулярно получаю известия.

Цинично лгал он из вредности, поскольку о Фанфане после смерти брата Анже никаких вестей не было, и он совсем забыл о нем, пока неясные воспоминания не растревожило письмо от герцога Шартрского. Старый герцог уже не помнил даже, велел ли он татуировать Фанфана или нет, тем более не зная, что Фанфан обзавелся меткой легитимного сына стараниями брата Анже.

- Отваживаюсь надеяться, что он достоин вас, монсиньор! - сжав зубы, заявил герцог Шартрский. - И что ему живется хорошо.

- Отлично! Он будет достоин меня - и своей матери тоже, - добавил старый герцог и, по старчески похотливо, добавил: - Она была красавица! И до меня не была ничьей. И знаешь, кем она стала, сын мой? Графиней Дюбарри! А девственность её досталась мне, вашему отцу, случилось это... в 1758 году, хе-хе-хе!..

* * *

Жанна Беко, графиня Дюбарри, в тот душный август все ещё оставалась в аббатстве Пон-о-Дам, куда была заключена три месяца назад. Падшая с райских небес звезда понемногу привыкла к не такому уж и жестокому уделу. После стольких лет бурной жизни, светских наслаждений, интриг, которыми она вознеслась так высоко, и битв за то, чтобы так высоко удержаться, ныне, когда ей перевалило за тридцать, она наслаждалась в монастыре миром и тишиной, где только и есть, что природа, да смена времен года, да богослужения. Часто прогуливалась в сопровождении аббатисы мадам Габриэлы де ля Роже Фонтениль, ставшей её приятельницей, в парке у монастырских стен. Такая неторопливая прогулка, как написала она своему управляющему в Лувесьене, Десфонтейну, была главной радостью её нынешней жизни. Но однажды утром произошло нечто такое, что согрело её душу, доказав, - не все её забыли.

Была она на прогулке в парке одна, ибо почтенная аббатиса была отвлечена своими обязанностями. Жанна как раз миновала большой куст бересклета и направилась к ивовым зарослям у стены, чью милую меланхолию она так любила. И вдруг испугалась: из-за ствола появился высокий мужчина в плаще, с маской на лице. Приложив палец к губам, мужчина заговорил с ней.

- Не бойтесь, мадам, я ваш друг. Поскольку вас категорически запрещено навещать, пришлось перелезть через стену. У меня нет для вас никаких конкретных известий, я здесь только для того, чтобы сказать вам: - раз писать нельзя - что у вас по-прежнему много друзей. Некоторые из них уже предпринимают шаги, чтобы вы могли отсюда выйти, чтобы наконец, добиться королевского милосердия. Среди них шевалье де ля Вилльер и принц де Линь.

- Мсье, - взволнованно отвечала Жанна, - благодарю за дружеское участие, оно оживило мое сердце. Но кто вы?

- Мадам, я не могу этого сказать.

- Я знала вас в былое счастливое время?

- Безусловно. Простите, я должен исчезнуть! - мужчина поцеловал ей руку, буквально пожирая её глазами из-под маски. Глаза эти Жанна не узнала.

- Прощайте, - произнес он.

- Прощайте, мсье! Я не забуду этот миг!

Мужчина уже взобрался на стену, потом ловко соскочил по другую сторону, раздалось ржание коня, почуявшего шпоры, и удалявшийся цокот копыт.

- Значит, меня ещё любят, - подумала Жанна, скрывая слезы.

* * *

- Как видишь, бастарды - как раз мы! - заявил герцог Шартрский, только что подробно пересказавший свой разговор с отцом. - Бастарды! И, кажется, он хочет, чтобы мы это почувствовали. А есть и законный - хотя, как ты поняла, впрямую он этого не сказал.

- Да, но это весьма неприятно!

- Еще бы!

- Думаешь, мы могли бы защититься по закону, если... ну, понимаешь... Ты не советовался с правоведами?

- Нет, ещё нет. Если отец нам хочет подложить огромную свинью, боюсь, чтобы это не разнеслось и не сделало нас посмешищем. А если нет - боюсь ещё больше, - герцог Шартрский отвернулся от окна, сквозь которое взирал на тихие улицы Версаля, где в небольшом домике и проходил этот разговор. Герцог тут встретился с сестрой, которой послал довольно загадочное требование немедленно приехать в Париж.

Луиза Мария Тереза Матильда Орлеанская - так она именовалась, и было ей двадцать четыре. Красивая и весьма элегантная, в 1770 году она вышла за герцога де Бурбон-Конте, поэтому её именовали герцогиней Бурбонской. Двухлетний сын герцог Энгиенский был ныне единственным её утешением, поскольку безобразное поведение супруга стремительно вело к разводу. Луиза мучительно переживала эту душевную рану, и в результате в поведении её было гораздо больше жесткости, чем подобало её красоте.

- К тому же, - продолжал герцог, - когда он произнес имя графини Дюбарри, я вспомнил вдруг одно лицо - лицо мальчишки, который когда-то попался мне в Версале и которого недавно уже юношей я встретил в Марселе. Вначале никак не мог понять, с чего вдруг - какая между ними могла быть связь? Но нет, была! Ведь оба раза, когда я его увидел, меня поразили его глаза! Прекрасные, неповторимые глаза - но почему они меня так поразили? Напомнили кого-то! И вот когда отец помянул графиню Дюбарри, я понял! У этого мальчишки неповторимые глаза мадам Дюбарри!

Рассказывая, герцог Шартрский возбудился, но тут же взял себя в руки, сказав:

- Вчера, чтобы убедиться в этом, чтобы застраховаться, что это не иллюзия и не ошибка памяти, заехал в аббатство Пон-о-Дам.

- И видел там ее?

- Тайно, в глубине парка. Я был в маске, изменил голос и в оправданье своего визита сказал, что прибыл выразить свои симпатии. Хватило времени её разглядеть. И провалиться мне, если глаза её не точно те же, что у юнца, о котором я рассказывал!

Луиза Мария долго молча смотрела на него. Казалось, что настроена она скептически, заметив:

- Ты гоняешься за призраками. И делаешь излишне смелые выводы!

- Я ещё не сказал тебе всего. В Марселе, в вечер нашей встречи, знаешь, что было у него на шее? Камея! Та сразу привлекла мое внимание, но лишь позднее я сказал себе: Эге, да ведь это мог быть портрет мадам Дюбарри! Ты думаешь, многие солдаты - а юноша - простой солдат - носят портрет графини Дюбарри? В конце концов и даты сходятся: отец лишил графиню девственности в 1758 году, а юноше сейчас шестнадцать лет!

- Все возможно, но неправдоподобно, - спокойно отвечала герцогиня де Бурбон.

- Но все будет неоспоримо доказано, - ответил герцог Шартрский, - если на своде стопы его левой ноги я найду пресловутую татуировку! И тогда, Луиза, в этом невозможно будет сомневаться!

- И где же этот "претендент"?

- Судя по письму, которое я получил от Цинтии Эллис, если поездка пройдет без приключений, завтра они будут здесь!

- В Версале?

- В Версале! Я обещал ему свою протекцию. Затем-то он и едет. И я собирался его принять через несколько дней, но раз теперь узнал...

- Да?

- Велю его доставить сразу по приезде. Не могу дождаться!

- Филипп?

- Да, Луиза?

- А что, если татуировка у него есть?

Герцог сделал уклончивый жест и отвел глаза. Сестра глядела на него в упор.

- Но ты же не навредишь ему, Филипп!

- У знатных семейств бывают весьма неприятные обязанности, - хмуро возразил герцог.

Поэтому мы вполне оправданно сказали, что в тот момент, когда ситуация казалась так благоприятна для Фанфана, на самом деле все было совсем наоборот и ему грозила смертельная опасность (так же как и Цинтии Эллис, хотя и по другой причине) - и это в тот самый момент, когда после ночи любви они пробудились в объятиях в отеле "Принц Версальский".

Было семь часов утра. Именно в этот час отправились в путь двое мужчин, которых нанял герцог Шартрский: по доносу хозяина гостиницы, бывшего шпионом мсье де Сартини, полицейские власти уже сообщили тому, что в отель "Принц Версальский" прибыли мсье и мадам Эллис..