"Белый Харбин: Середина 20-х" - читать интересную книгу автора (Мелихов Георгий Васильевич)

Глава I ЗАРЕВО РОССИЙСКОГО ПОЖАРА

Харбин…

Конец 1916 года… Все ближе и ближе были драматические события, опрокинувшие сложившийся привычный уклад жизни не только в этом городе, как по мановению волшебной палочки выросшем за несколько лет на земле Китая в полосе отчуждения Китайской Восточной железной дороги, но и во всей матушке России.

Но никто здесь об этих событиях и не подозревал, все оставалось пока по-старому, по-прежнему.

… В России старый стиль календаря, и Новый год, как ему и положено, наступает 13 января, после Рождества Христова. Установление позднее в советской России нового стиля (в полосе отчуждения он был введен только с 1 марта 1918 г.) многими было встречено здесь в штыки и долгое время не принималось. «Не бывать тому, — говорили они, — чтобы Новый год родился ранее Рождества Христова!» И только постепенно новый порядок вошел в повседневный обиход.

Рождество…

Если Новый год был всегда у нас праздником взрослых, то Рождество было праздником — если не полностью, то в очень многом — детским и молодежным.

«Каждый праздник имеет свой запах», — говорил А. П. Чехов.

Помню этот запах Рождества: мимолетный аромат пронесенной через комнату елки, которая до своего времени должна была томиться связанной на балконе, устойчивый запах мандаринов в ящике под кроватью… Помню детское предвкушение приближающейся радости — празднества Елки, раздачи подарков от Деда Мороза…

И все как всегда начиналось в Сочельник.

Так вот, последние жаркие домашние хлопоты на кухне. Наряжается елка. Комнаты теперь уже вовсю напоены запахом свежей хвои, переливаются всеми цветами радуги елочные игрушки. Помните, какими они были? Это «царство игрушек» у Чурина?

Добавляется запах всякой невообразимой вкуснятины: это накрывается праздничный рождественский стол. Чего только на нем нет… Но обязательно — рождественский гусь, кутья из пшеницы и меда. В темном зимнем небе плывет колокольный звон. На елке зажигаем свечи. Ждем первой звезды. Ощущение радости и счастья… Садимся за стол…

Как хорошо написал об этом русский поэт Михаил Шмейссер в стихотворении «В эту ночь»:

«Снег пушистый бел и ярок, в ярких льдинках в окнах стекла, дым курчавый вьется к звездам, в сердце тихо и светло. Эта ночь — для нас подарок меж других — пустых и блеклых: в эту ночь приходит к людям светлый праздник — Рождество. На тропинках оснеженных хруст шагов резвяще звонок, в темной дымке лес сосновый, утопающий в снегах. В тихом небе херувимы у невидимых иконок возжигают звезды-свечи, славя Господа Христа. В эту ночь приходит к людям радость, ласка, всепрощенье. В эту ночь в сердцах родится грусть о детстве золотом. И о Родине прекрасной так безудержно томленье, так безудержно и сильно рвется сердце в отчий дом. Рождество! Какое сердце не хранит от детства память?! У кого не сохранились в сердце радостные дни?! Елка, радость… Ласка мамы… Свечек жаркие огни… Запах хвои слаще меда, смолкой липкою запачкан синий шарик с каплей воска на надувшемся боку… И тихонько долгожданный Дед Мороз стучит у входа — оснеженный в поле вьюгой, пришагавший по ветру… Было ль сладостнее время, чем приход Деда Мороза?! Жизнь без сказок — жизнь сурова. Только в детстве золотом, в Рождество чудесной сказкой оживало от прихода милой елки и Мороза все восторженно кругом. Вся Россия становилась в эти дни огромной елкой, над которой загоралась Вифлеемская звезда. И дворцы, и даже хаты зеленели хвоей колкой. Этих милых русских елок не забудем никогда!..»

Утром под елкой «в чулке» подарки от Деда Мороза. Приходят дети «Славить Христа».

Едем к кому-то «на Елку»…

Тысяча каких-то принятых издавна условностей, бережно хранимых в воспоминаниях, обрядов, казалось бы, мелочей. Но… Глубокий сокровенный смысл русских православных праздников (да и вообще национальных религиозных праздников всех народов и рас!) хорошо определил харбинский журналист А. Вележев. «Праздники, а тем более Святки, — писал он, — костяк быта, его духовная основа. Поэтому, помимо своей церковной стороны, праздники ценны своим бережением быта, т. е. главных особенностей общественной и индивидуальной жизни.

Быт — властелин жизни, и это отчетливо проявляется во время Святок, которые своей бытовой стороной заслуживают самого серьезного к ним отношения».

Бережение своего быта — эта черта была органически присуща российской эмиграции в Маньчжурии. И, может быть, она и была одной из тех опор в жизни, которые позволили ей выжить — при китайской ли власти? — после 1925 года — периода сильнейшего советского давления? — при японской ли?.. И принести эти сбереженные частички традиционного русского быта с собой на Родину, обогатив и украсив ими жизнь своих сограждан?

Не об этом ли, о необходимости бережно хранить в душе родные традиции, говорил в том далеком 1941-м и поэт Алексей Ачаир в стихотворении «Рождество. Сыну Ромилу»?

Кстати, еще немного о подарках, да и о традициях тоже.

Об атмосфере простоты и демократизма, окружавшей в Харбине семью Управляющего КВЖД ген. — лейтенанта Дмитрия Леонидовича Хорвата и его жены — Камиллы Альбертовны, я уже писал. Но, конечно, биография таких замечательных людей не может уместиться на нескольких страницах частного исследования, посвященного более широкой теме…

После выхода в свет первой книги от читателей стали поступать вопросы о происхождении фамилии Хорвата, его семье, ее родственных связях с русской аристократией и т. п. Думаю, что интерес этот тоже вполне оправдан и его надо удовлетворить.

Как сообщается в энциклопедии «Гранат» и капитальном труде-фотоальбоме В. Жиганова «Русские в Шанхае», предок Д. Л. Хорвата эмигрировал в Россию из г. Куртичи на венгеро-хорватской границе, откуда и происхождение фамилии.

Этот переход Хорвата на русскую территорию произошел в период царствования императрицы Елизаветы Петровны и Марии Терезии в Австро-Венгрии, с согласия обеих высоких особ. С собою Хорват привел три гусарских и семь пехотных полков, которым была поручена охрана тогдашней русско-турецкой границы. Пограничные земли получили вначале название Новая Сербия, а позднее — Новороссия.

Ближе к нашему времени отец Дмитрия Леонидовича поступил на военную службу, обязательную в ту эпоху для всех представителей дворянства, но затем перешел на гражданскую. Со стороны матери Д. Л. Хорват является прямым потомком светлейшего князя М. И. Голенищева-Кутузова.

Как известно, за 17 лет управления Хорватом полосой отчуждения КВЖД она получила название «Счастливая Хорватия».

Камилла Альбертовна Хорват (урожденная Бенуа) возглавляла за этот период крупнейшие благотворительные начинания в Харбине и на Линии. Она была прекрасной художницей, писательницей (роман «Торжество любви», Шанхай, 1937), просто чрезвычайно добрым и отзывчивым человеком.

Рождество, особенно, конечно, в первые годы эксплуатации дороги (после 1903 г.), удивительным образом объединяло всех ее служащих и их семьи. Хорваты знали по именам детей старших служащих дороги, и ребятишки с особым нетерпением ожидали их рождественской Елки. «Каждый Петенька, каждая Ксюша, — вспоминали старожилы, — получали там свой индивидуальный подарок, выбранный с любовью в соответствии с желанием этого маленького человечка». Был случай, когда К. А. Хорват приложила немало усилий, чтобы узнать имена всех детей в семье Н. Н. Бочарова (главный строитель Хинганского туннеля на Западной линии КВЖД, шестеро детей!), и каждому из них приготовила подарок. То же было и в отношении детей Николая Сергеевича Лопухина, приехавшего в Маньчжурию в середине января 1920 г. и занявшего пост заведующего финансовым отделом КВЖД.

Интересны воспоминания младшего Лопухина — Михаила Николаевича, проживающего сейчас в Париже, о поместье Хорватов в Старом Харбине («Белой вилле», как назвал его, будучи в 1936 г. в городе, посетивший усадьбу Ф. И. Шаляпин), где происходила хорватовская Елка 1917 года и другие, на которых бывало до 150 детей.

«Между прочим, два года подряд 1924–1925 гг., — пишет он, — мы проводили лето в усадьбе ген. Хорвата, который был тогда „почетным пленником“ Китая и жил в Пекине, а свой дом в роскошном имении Старого Харбина сдавал желающим в аренду. Дом был таких размеров, что в нем жили, не стесняя друг друга, две-три семьи, плюс два взрослых сына генерала Хорвата и его замужняя дочь с детьми. При доме был громадный парк, скотный двор, масса домашней птицы, цветник, огород… Нижний этаж дома был занят парадными залами — настоящим музеем, наполненным китайской старинной мебелью, статуями буддийского культа. В эту часть дома мы, дети, допускались лишь с провожатыми.

В парке был еще другой дом, конечно, меньших размеров. В нем мы жили во второй год нашего пребывания в усадьбе Хорвата…»

Воспоминания эти, носящие название «Начало» и посвященные роду дворян Тульской губернии Лопухиных и Осоргиных, исключительно интересны, и я познакомился с их автором благодаря содействию харбинца, ныне москвича, Александра Павловича и его супруги Татьяны (урожденной Осоргиной), за что и приношу им живейшую благодарность.

В усадьбу вела специально построенная железнодорожная ветка, и в дни проведения Елок и каких-либо торжеств подавался поезд, который привозил сюда всех «городских» гостей, а затем отвозил их обратно.

Ласковое внимание, простота и тепло — вот что характеризовало эти традиционные Елки у Хорватов.

Была в том, 1917-м, году, конечно, как всегда, устроена Елка и в Железнодорожном собрании Харбина. Но в тот год она была особенная.

В Железнодорожном собрании — на этой главной сценической «площадке» русского Харбина — для всех детей служащих КВЖД и в этот самый радостный праздник детворы Елка была устроена двумя сеансами. Каждое представление собирало полный зал. Среди великолепно написанных зимних декораций была сооружена искусственная елка — с игрушками и гирляндами разноцветных электрических лампочек и… сидевшими на этом зеленом дереве, среди ветвей, среди всего этого великолепия малыми ребятишками, которые пели и декламировали стихи. Эта пьеска, называвшаяся «Живая елка», произвела огромный эффект, создав веселую и беззаботную атмосферу в зале, в фойе, где были игры и танцы, в хороводах вокруг этой чудесной елки, — и для взрослых, и для детей. И в том году такая Елка была устроена в первый раз!

А специально для взрослой публики вечером главный режиссер Железнодорожного собрания артист Я. А. Варшавский поставил пьесу «Измена» известного драматурга Сумбатова-Южина.

Ночь же под новый 1917 год в Харбине отличалась необыкновенным оживлением. Все местные клубы, собрания и рестораны устроили начавшие тогда входить в моду вечера-встречи Нового года, с которым прежде всего связывали надежду на прекращение тяжкой и изнурительной войны, длившейся уже почти два с половиной года, на восстановление мира и спокойствия. Из-за небывалого наплыва гостей повсюду ощущался недостаток мест и столиков. В Железнодорожном собрании, Клубе служащих и Клубе ремесленников были устроены маскарады; в одном только Железнодорожном собрании танцевали и веселились 300 гостей в карнавальных масках. Люди радостно встречали Новый — 1917-й — год, посылали друг другу пожелания счастья и успехов…

Первый день Нового года по установившейся традиции был днем торжественно проводившихся взаимных поздравлений служащих Китайской Восточной железной дороги. После них Д. Л. Хорват ехал в Коммерческое собрание на Пристани, где обменивался поздравлениями с представителями харбинской торговли и промышленности — русскими и китайцами. В этом новом году китайские купцы из китайского Коммерческого общества преподнесли в дар генералу богато вышитое шелковое панно (чжан-цзы) с изображением даосских божеств и соответствующими благопожеланиями.

Веселая Елка была устроена и в старейшем в Харбине детском маяке Е. Н. и С. С. Соколовых.

Это словосочетание «детский маяк» звучит в наши дни несколько непривычно для уха, но в те далекие времена обозначало детский садик, где работавшие родители оставляли детей на день. Харбин всегда уделял огромное внимание воспитанию и образованию подрастающего поколения; наряду с русскими детьми плодами этой замечательной системы пользовались и дети китайцев, корейцев и японцев — об этом мне уже тоже приходилось говорить ранее. И очень важное место в этой системе образования — именно системе — отводилось дошкольному воспитанию детей. Немало отличных педагогов работало в этой области, и очень многие харбинцы получили под их мудрым наставничеством свое воспитание в этих «маячках». Руководителями-воспитателями в них были известные всему Харбину Е. Н. Можаева, упомянутые Е. Н. и С. С. Соколовы, а также — Ильины, А. Д. Торопова (отметившая в 1944 г. в Харбине 30-летие своей педагогической деятельности), К. П. Чеснокова, другие.

Маяк Соколовых открылся в 1912 г. на Полицейской улице — первым в Харбине, с 7 воспитанниками, которых позднее стало 30. На Хабаровской юбилейной выставке 1913 г., в честь 300-летия Дома Романовых, Екатерине Николаевне Соколовой и ее детскому маяку в Харбине была присуждена золотая медаль — такая же, как и всем «большим», а по сравнению с ее «маячком» просто огромным — Харбинским Коммерческим училищам КВЖД (Мужскому и Женскому). В 1916 г. маяк уже с 60 детьми с помощью правления Общества КВЖД перешел в собственное здание — просторное, светлое, с водяным отоплением, вентиляцией, — рассчитанное на 100 детей. Было предусмотрено создание при маяке сада и детской спортивной площадки.

С 1925 г. детский садик открылся и при харбинском Христианском союзе молодых людей (ХСМЛ, YMCA). Его руководителем был Николай Арсеньевич Стрелков — преподаватель литературы в ХКУ и гимназии ХСМЛ, а еще ранее, в этом же 1917-м — важная фигура в политической жизни Харбина — выборный делегат от полосы отчуждения КВЖД в Учредительное собрание в Петрограде.

В детском садике ХСМЛ большое внимание уделялось также английскому языку, и дети добивались в нем успехов. Вот один из примеров. В 1933 г. в Английском детском садике ХСМЛ был устроен бал(!), на котором общий восторг вызвало выступление 6-летнего Юрика Осипова; в цилиндре и специально сшитом для него смокинге, он без запинки провел весь конферанс вечера на английском языке…

Харбинские детские маяки — это была первая ступень в воспитании и образовании русских детей в условиях пребывания за границей; первый, но, может быть, наиболее важный этап становления личности ребенка, когда, по моему мнению, начинают развиваться не только его знания, но и эстетические представления, художественные способности, т. е. закладывались основы той высокой культуры, всего поведения, которыми именно отличались и отличаются харбинцы.

В ряду руководительниц и воспитательниц детских садов и частных школ много лет, вплоть до разъезда русских из Харбина в середине 50-х, особое почетное место занимают два имени: Клавдия Павловна Чеснокова и Александра Дмитриевна Торопова. Обе они посвятили всю свою жизнь воспитанию и обучению детей дошкольного и младшего школьного возраста. И ничем другим, насколько мне известно, в своей жизни не занимались. Это были педагоги Божией Милостью, работавшие по новейшей для того времени педагогической системе, предусматривавшей полное и гармоничное развитие ребенка — всех его способностей, талантов и дарований. Такой подход давал отличные результаты. По их убеждению, решающая роль принадлежала педагогу — его опыту, умению распознать и понять душу ребенка, самоотдаче, если хотите — даже его жертвенности, причем в полном понимании этого слова. В работе с детьми младшего дошкольного возраста педагог должен обязательно обладать самыми широкими и разносторонними знаниями. Но в работе своей настоящий педагог руководствуется не только профессиональными знаниями, но и вдохновением, без которого невозможен успех, вдохновением, сочетающимся с высокой чуткостью, тактом. Нельзя добиться успеха и без любви к детям: только при ней возникает то живое общение, которое дает самый благотворный результат, ибо оно просветляет душу ребенка при его общении со взрослым.

Именно такими Педагогами с большой буквы и были А. Д. Торопова и К. П. Чеснокова, по отзывам их питомцев, ставших сегодня известными людьми в общественной и научной жизни многих стран.

Сейчас я хочу поговорить подробнее о детском саде и частной школе Клавдии Павловны.

Теплые, сердечные воспоминания о годах, проведенных в этой школе, написала в очерке, опубликованном в газете «На сопках Маньчжурии» [далее: НСМ] (Новосибирск, 1997, № 44), Людмила Таргонская.

Это имя, когда я снова услышал его уже в России, пробудило сонм воспоминаний о днях моей студенческой юности.

Самая красивая, прелестная девушка в Харбинском политехническом институте в годы, когда я в нем учился. И, думаю, в нее была тайно влюблена вся мужская половина института!

Несколько слов о ней и ее семье. Ее дед — старожил Харбина — Василий Иванович Криулин — жил в городе с 1904 г. У них с супругой Пелагеей Николаевной были три дочери: Анастасия, Анна и Мария. После трагической гибели главы семьи старшая Анастасия взяла на себя заботу о младших сестрах, дала им образование, открыла дорогу в жизнь.

Мама Людмилы — Анна Васильевна — окончила известную в Харбине гимназию М. С. Генерозовой и фельдшерско-акушерские курсы, нос 1913 по 1931 гг. работала только на КВЖД. В 1925 г. вышла замуж за кадрового офицера Русской армии Станислава Мартыновича Таргонского, вся работа которого тоже была связана с КВЖД. С самого основания Харбинского политехнического института (ХПИ) он был секретарем Технических курсов при институте.

Людмила Станиславовна Таргонская, ныне Зубарева, окончила ХПИ, живет в настоящее время в Оренбурге, автор многих, неизменно интересных и ценных воспоминаний. К их числу можно с полным основанием отнести и названный выше очерк.

Посмотрите, чему обучали детей в этом детском саду и школе: не только русскому языку, арифметике, Закону Божьему, естествознанию, но и английскому и японскому языкам, лепке, рисованию, вышиванию, гимнастике (много и серьезно), танцам. А уровень преподавания иностранных языков был настолько высок, что воспитанница школы — Елена Бучацкая (Петрова) в своих воспоминаниях (журнал «Друзьям от друзей», Сидней, Австралия, 1993, № 38, с. 49–51) пишет, что школа привила ей язык (английский), а бывший ученик Игорь Архангельский недавно, на встрече в московской Ассоциации «Харбин» наизусть рассказал, под аплодисменты, на японском языке басню о двух упрямых козликах, встретившихся на узком мостике над речкой…

А какие были в этом детском саду-школе педагоги!

Русский язык и литературу преподавала Наталия Александровна Смирнова, арифметику — Елизавета Владимировна Малиновская (она же прекрасный школьный концертмейстер и учительница танцев), английский язык — Иван Яковлевич Межераупс (позднее преподаватель и воспитатель в Лицее Св. Николая в Харбине), японский язык — Нина Петровна Гаврилова, Закон Божий — о. Александр Кочергин.

К. П. Чеснокову отличали разносторонние знания, которые она успешно применяла в учебно-воспитательном процессе.

Превосходным и занимательным для детей приемом была организация школьных утренников, особенно — праздничных рождественских, проходивших на «больших» сценах Украинского дома или Железнодорожного собрания. Сценарии их и музыку писали всегда сами Клавдия Павловна и Елизавета Владимировна. Принцип организации был такой: каждому ученику должна достаться роль, пусть и маленькая, или отдельный номер в программе. Главное, чтобы никто не чувствовал себя обойденным, не было пассивных наблюдателей, участвовали в с е. Вот и появлялись, например, в спектакле «Красная Шапочка» три «мышонка», четыре «таракана», два «зайца», «енот», «гусь»… А «большие» роли исполняли: Боря Гертнер (в чепце) — «бабушка», Нина Кошкина — «Красная Шапочка», Ника Суторихин (почему-то в цилиндре) — «волк».

Л. Таргонская сопроводила свои воспоминания несколькими прекрасными фотографиями школьных спектаклей и «артистов», многие из которых позднее стали, я бы так выразился, «нашими самыми большими людьми». У К. П. Чесноковой учились: Георгий Александрович Мыслин — инженер-теплоэнергетик (ХПИ), 31 год проработавший в системе Минэнерго, создатель новосибирской Ассоциации друзей Харбинского политехнического института (1988, — позднее Ассоциации «Харбин»), которая имеет сегодня филиалы во многих городах России и объединяет здесь выходцев из Китая; Петр Константинович Фиалковский — инженер-строитель (тоже ХПИ), прекрасный организатор, секретарь Пекинского Союза советской молодежи, бессменный ответственный секретарь Ассоциации «Харбин»; Всеволод Семенович Миронов — инженер-строитель (ХПИ), крупнейший в России специалист в области механики грунтов, проектирования и устройства оснований и фундаментов, профессор кафедры инженерной геологии Государственной Академии строительства; Павел Всеволодович Мухин — окончил Донецкий Индустриальный институт, горный инженер-геолог; Елена Васильевна Бучацкая (Петрова), окончила гимназию ХСМЛ (13-й выпуск), со своим прекрасным знанием английского языка 38 лет проработала в ТАСС; Лариса Кравченко — член Союза писателей России; Татьяна Васильевна Пищикова — инженер-электрик (ХПИ), много лет плодотворно работала в «Газмонтажавтоматике»; мужественно преодолев огромные трудности (у нее в результате участия в экспедициях разрушились суставы ног), стала автором нескольких книг по родословной своей семьи, семейной хронике, а также написала книгу о крупном русском японоведе М. П. Григорьеве («На Востоке». Калуга, 2000).

А «артисты» — Николай Борисович Суторихин — выдающийся инженер в области сетей связи, доктор технических наук, академик Международной академии информатизации; Сергей Иванович Елисафенко — заслуженный строитель Российской Федерации; Игорь Германович Архангельский — окончил электрофизический факультет ВЗПИ (Москва), 45 лет проработал старшим инженером-наладчиком медицинской аппаратуры в «Медтехнике» (Нарва); Олег Сергеевич Кирсанов — окончил химический факультет ХПИ (Дальний), горный инженер, кандидат технических наук; Алексей Григорьевич Левченко — тот же химический факультет, но химик, предприниматель в Екатеринбурге…

Еще несколько слов о С. И. Елисафенко.

Родители моего друга и коллеги по ХПИ — Сережи — Иван Васильевич и Татьяна Федоровна (урожд. Сапфирова) были в Харбине (в Модягоу) частнопрактикующими зубными врачами. Сергей окончил ХПИ (с дипломом «инженера-механика путей сообщения с правом строительства зданий и сооружений не выше 5 этажей») и после возвращения в Союз обосновался в Красноярске. Много сделал для края и города. Став проректором Красноярского университета, осуществил строительство большого университетского комплекса (университет в Красноярске, кстати сказать, как раз пятиэтажный).

14 раз побывал в разных городах Китая, в том числе, конечно, и в Харбине. По его инициативе в университете введено изучение китайского и японского языков.

И почему я их здесь назвал? — Что примечательно: добившись столь высокого положения в обществе, все они в своих биографиях неизменно упоминают о том, что учились в школе К. П. Чесноковой. До сих пор они поддерживают связь между собой, никогда не забывают свою старую учительницу, помогали ей материально. В чем причина прочности такой связи? Причина, на мой взгляд, в том, что школа эта была замечательная.

А судьба самой Клавдии Павловны?

Она осталась в Харбине, никуда не уехала. Ослепла. И за ней ухаживал истопник ее школы китаец Иван. Скончалась в конце 1969 г., в возрасте 85 лет в своей квартире № 3 на Гиринской ул. д. 29.

В одном из своих последних писем И. Архангельскому Клавдия Павловна просила прислать ей гречневой крупы, которой в Харбине не стало. Но оказалось, что за посылку с гречкой ей пришлось бы заплатить такую пошлину, что эта крупа стала бы золотой… В письме были горькие строки: «Прослужила я учителем 57 лет, но не заслужила ниоткуда ни пенсии, ни выходного пособия и не попала на Родину, так как не нашлось для меня жилой площади, а Москва мне ответила, что у меня нет прямых родственников…»

Без комментариев…

И вернемся в тот далекий 1917 год.

В России начали происходить политические волнения, вылившиеся в Февральскую и Октябрьскую революции.

Первые неясные сведения о событиях в Петрограде стали поступать в Харбин с утра 3 марта (по старому стилю). К вечеру эти данные прояснились: произошла революция, царь отрекся от престола и т. п.

И, что на мой взгляд все же удивительно, эти новости были встречены большинством вполне благополучного населения Харбина одобрительно и даже с какой-то эйфорией. Быстро оформились полномочные органы революционной демократии — Советы (председателем Совета рабочих депутатов был избран д-р К. С. Фиалковский, член конституционно-демократической партии), стали создаваться и другие, самые разные, политические партии. Д. Л. Хорват был назначен Комиссаром полосы отчуждения КВЖД, он признал Исполнительный комитет общественных организаций г. Харбина и обеспечил благоприятные условия для его работы.

Весной и летом 1917 г. из Америки и Шанхая в полосу отчуждения стали прибывать политические эмигранты, следовавшие в Петроград.

И очень скоро развернулась борьба за власть между умеренным социал-демократическим исполкомом, поддерживавшим успех Февральской революции, и экстремистским Советом рабочих и солдатских депутатов (большевики).

В ходе всех перипетий этой борьбы Харбин очень быстро прошел путь от революционного энтузиазма к успокоению, охлаждению и отторжению крайностей и эксцессов, инспирируемых харбинскими большевиками.

В октябре в Харбине началась кампания по выборам делегата от полосы отчуждения КВЖД в Учредительное собрание, созываемое в Петрограде. Были выдвинуты четыре кандидата, и каждым велась активная агитация. Город был обклеен плакатами: «Голосуйте за такого-то!» В. П. Петров писал в газете «Новое русское слово», что наибольший интерес избирателей вызвал кандидат № Х, потому что шофером его агитационного грузовика был негр, неизвестно как попавший в Харбин и привлекавший к себе всеобщее внимание. Может быть, это и так, но вообще-то негры и индийцы были в Харбине не в диковинку. Например, к Пасхе 1904 г. в Харбине открылись два цирка: Боровского, славившийся превосходными дрессированными лошадьми, а второй — циркового товарищества Дорес — в специальном цирковом здании Данилова на углу Первой улицы Пристани и Артиллерийской. Так вот, в его рекламе был заявлен квартет «настоящих американских негров». А когда в Харбине в 1911 г. открылось Английское консульство, его охрану стали нести «индусы» — рослые, с черными бородами и усами, в цветных тюрбанах — вот это было зрелище для зевак!

Так или иначе, но на выборах тогда победил преподаватель Харбинских Коммерческих училищ меньшевик Н. А. Стрелков, представитель «золотой серединки».

В. Д. Казакевич, сын и. о. Управляющего КВЖД Д. П. Казакевича, в воспоминаниях, написанных по моей просьбе, упоминает о Стрелкове: «…маленького роста, невзрачный, с монотонным голосом, но преподаватель был хороший. Выступал на митингах за „серединку“. Однако, видимо, никогда не был политиком до революции.

Монархистов в Харбине было много, левых еще больше, а вот серединка — средний человек, без уклонов, видимо, чувствовал, что он обойден, и ценил того, кто бы его понимал. И вот выделился незаметный прежде Стрелков.

Был он, по-видимому, с левым уклоном, что до революции умело не показывал. Поехал в Петроград, в Учредительное собрание. Был там свидетелем „пьяных погромов“ в ноябре-декабре 1917 г. Потом вернулся в Харбин. И в белом Харбине опять замолчал… Затих».

События в Петрограде 25 октября (7 ноября) 1917 г. еще более подхлестнули харбинских большевиков, которые, получив директиву самого Ленина о необходимости немедленной победы советской власти в полосе отчуждения КВЖД, предприняли авантюрную попытку установить здесь свой контроль, т. е. распространить «власть советов» и на часть территории суверенного Китая.

Естественно, что в условиях международного города эта попытка была безнадежной и провалилась. Другими причинами поражения экстремистских элементов были: решающие позиции, которые занимал в Харбине т. н. средний класс, отсутствие здесь какой-либо «революционной ситуации», участие в акции большевиков всего только двух дружин харбинского гарнизона (и то не в полном составе) и примерно двух тысяч горожан из 54-тысячного взрослого русского населения города.

Руководители этой попытки переворота — Рютин (Мартемьян Никитич — тот самый, выступивший в 1930 г. против Сталина) и Б. А. Славин — бежали из Харбина; ополченческие дружины были разоружены и высланы из пределов Маньчжурии.

Все эти в достаточной мере драматические события 1917 г. в Харбине подробно описаны в моей книге «Российская эмиграция в Китае. 1917–1924 гг.» (М. 1997, с. 10–23).

В том же 1917 г. исполнилась юбилейная дата одного из крупнейших очагов культуры Харбина — 15-летие Библиотеки Железнодорожного собрания, а еще через год наступило 10-летие Грузинской библиотеки. Оба юбилея были широко отмечены общественностью.

Библиотека Желсоба пользовалась особой популярностью. Много лет ее заведующим был старшина собрания Михаил Львович Фоменко. Предоставляю ему слово (по сухому газетному отчету):

«За время своего 15-летнего существования библиотека так разрослась, что, по справедливости, считается одним из лучших книгохранилищ в городе. Преобразованная из читальни, основанной служащими постройки г. Харбина, библиотека, имевшая в 1905 г. около 3 тыс. книг, насчитывала в 1917 г. свыше 14 тыс. томов. На 1917 год было выписано журналов и газет на сумму около 1300 руб.

Библиотека обслуживает широкие круги городского населения и является весьма ценным культурным очагом. В библиотеке числится около 1200 подписчиков (1120 из них из среды членов и постоянных гостей собрания и около 50 из среды посторонних лиц), которым за 11 месяцев 1916 г. было выдано для прочтения до 52 тыс. книг. Посещаемость читальни составила за это же время 46.678 чел.» (Харбинский вестник, 1917, 4 января).

После 1925 г. библиотека составила основу Центральной библиотеки КВЖД.

Какие же российские журналы и газеты читал Харбин в то время?

Выписывалось периодических изданий около 250 названий. Первое место по количеству экземпляров занимал традиционный семейный журнал «Нива», подписка на который достигала 1000 экз. Следующее за «Нивой» место занимало «Русское слово», выписывавшееся в количестве 748 экз. Наиболее популярные журналы поступали в следующем числе: «Пробуждение» — 497, «Огонек» — 452, «Вокруг света» — 149, «Светлячок» — 115, «Русская мысль» — 17, «Современный мир» — 8. Остальные журналы выписывались в количестве от одного до десяти экземпляров.

Из столичных газет в городе читали: «Биржевые ведомости», «Новое время», «Русские ведомости», «Русский инвалид».

Получали и читали такие издания, как «Природа и люди», «Исторический вестник», «Русская старина», «Вестник Европы», «Северные записки», «Русские записки», «Разведчик». Эти данные относятся только к частной подписке.

С основным объемом журналов и газет люди знакомились главным образом в харбинских читальнях и библиотеках, которых в 1925 г. в городе было более 25. Что читали люди после революции? Какие у них были в это время настроения?

Об этом писал, в стихотворной форме, популярный в Харбине фельетонист С. Маманди. Его фельетоны в стихах — не всегда удачных (на мой, конечно, взгляд), претенциозный, как мне вначале подумалось, журналистский псевдоним — «Маманди» (разговорное китайское «подожди», «постой») не привлекали меня первое время к его публикациям. Обращали на себя внимание юмор, неожиданные смелые речевые обороты — и только. Но оказалось, что «Маманди» — это псевдоним, который слился с настоящей фамилией, став ее частью — Поперек-Маманди, под которой автора — Сергея Александровича, знали все в Харбине. А Игорь Константинович Ковальчук-Коваль (1913–1984) — харбинец-москвич, оставивший прекрасные, поражающе откровенные мемуары (Ковальчук-Коваль И. К. Свидание с памятью. Воспоминания. М., 1996), рассказал мне много раньше о в высшей степени достойном поведении С. А. Маманди, когда их обоих арестовали в 1945 г. и депортировали в СССР соответствующие советские органы. Сергей Александрович не проявлял перед ними страха, держался мужественно и стойко. Не покорялся царившему тогда произволу. А это было в тех условиях, в которых он оказался, проявлением большой смелости…

Я посмотрел по-новому на его публикации, увидел в них определенные достоинства и иногда привожу их здесь. Но в ограниченном объеме — чтобы читатель, не дай Бог, не подумал, что в Харбине был только один фельетонист и критик.

Так вот, С. Маманди. Харбин в рифмах. 6. В читальном зале Железнодорожного собрания:

…Прессой текущею С думой гнетущею Интересуется, Видимо, зал, — Все удивляются И ужасаются, Как нас совдепкой Господь наказал. Прочь злободневное! В книги безгневные, В старые книги Приятно взглянуть. Вспомнить старинное Время картинное И от унылых Забот отдохнуть…

Среди этих, частных в большинстве, 25 харбинских библиотек выделялась библиотека Дмитрия Николаевича Бодиско. Основатель библиотеки, страстный библиофил, эмигрировал из России сначала в Японию, открыл библиотеку в г. Иокогама; затем переехал в Харбин, где и основал в 1923 г. одну из лучших библиотек в городе (более 8 тыс. томов, по адресу: ул. Конная, 16). Поражают его объявления 1924–1930 гг. о регулярно поступавших в библиотеку книжных новинках из Парижа, Берлина, Праги и других издательских центров Зарубежной России.

Второй юбиляр — Грузинская библиотека, или, точнее, «Общественная бесплатная библиотека-читальня, основанная грузинами», находилась вначале на Мостовой ул. в здании Гостиного двора, затем в собственном доме Грузинского общества на проспекте Да-тун, — имела книги не только на грузинском, но и на русском и иностранных языках (в 40-х годах — более 16 тыс. томов). В эти годы ей было присвоено имя Шота Руставели — грузинского философа и поэта, автора «Витязя в тигровой шкуре».

Грузинское общество (созданное в 1905 г.) в это время — после 1917 г. — по-прежнему ставило своей главной целью оказание материальной и моральной поддержки грузинам, оказавшимся в Маньчжурии в составе белых армий, и беженцам из России и Сибири (более 500 чел.). Работа его в этом направлении была значительно усилена: выдавались пособия беднякам и неспособным к физическому труду, принимались на бесплатное лечение больные; за счет общества хоронили умерших. Председателем общества в течение длительного времени оставался старожил Харбина Иулиан Леванович Хаиндров — отец двух талантливых детей, ярко проявивших себя в русской и грузинской художественной литературе — Лидии и Левона Хаиндровых (Хаиндрава). Секретарем был И. А. Хоштария.

Общество создало работавшую на коммерческих началах Первую Грузинскую аптеку (Китайская, 44, угол Биржевой), приобрело собственный доходный дом (Грузинская ул., 65 — это та же 1-я Линия Пристани, позднее — проспект Да-тун).

В 1917 г. возникло и Армянское национальное общество. Председателем его был избран Степан Гаспарович Мигдисов, в течение многих лет главный полицейский врач г. Харбина. В начале 20-х гг. общество построило армяно-григорианскую церковь в память Св. Григория Просветителя (угол Садовой и Ляоянской). Одной из важнейших целей оно тоже ставило оказание благотворительной помощи своим неимущим членам. Общество полностью брало на себя воспитание и образование сирот, содержало приют для стариков. Благотворительной работой занимался Дамский кружок, постоянно заботившийся об изыскании необходимых средств.


Что нужно сразу же сказать о Китайской Восточной железной дороге и ее полосе отчуждения?

Некоторое впечатление об этом, как я хотел бы надеяться, дает моя первая книга «Маньчжурия далекая и близкая». Но в ней из-за нехватки листажа мне удалось сказать далеко не все то, что бы хотелось. В частности, пришлось снять Главу XI «Харбин промышленный и торговый» — которая была бы важна для понимания того, в какой обстановке оказались беженцы революции и гражданской войны, волнами прибывавшие в Харбин и полосу отчуждения в 1917, 1920 и 1922 годах. Конечно, в данной книге этот пробел будет восполнен. Далее, обязательно надо добавить следующее.

Я уверен, что русские жители Маньчжурии, в том числе, конечно, и харбинцы, помнят названия станций КВЖД, где они жили или отдыхали летом, но вряд ли все представляют себе общую картину дороги. В этой книге, по возможности, мне очень бы хотелось назвать не только все крупные станции на этой железнодорожной магистрали, но и ее «закоулки», разъезды, которые были и остаются памятными для тысяч русских людей, живших и трудившихся на них, возможно, многие годы, — и хотя бы часть станций описать (продолжив это описание в следующих книгах).

И еще.

Харбин был, конечно, административным, экономическим и культурным центром русской колонии в Маньчжурии, и к тому же с самой высокой концентрацией русского населения. Естественно поэтому, что, начиная разговор о русских в этом крае, я в своей первой книге открыл его историей Харбина. Вместе с тем я всегда знал и имел в виду, что Харбин — это отнюдь не вся Маньчжурия, хотя бы и только Северная, что когда-то придет время, предоставится возможность, и надо будет обязательно рассказать о жизни россиян и в других пунктах края — «на Линии», т. е. на станциях и разъездах Восточной Китайской дороги, а также в городах Хайлар, Цицикар, Маньчжурия, а хорошо бы также и в Гирине, Чанчуне, Мукдене, Дайрене с Порт-Артуром и других… Очевидно, что без этого картина жизни здесь русских людей останется неполной и значительно обедненной. Но, конечно, — всему свое время и место.

Известный «крен» в сторону Харбина, как пункта, развивавшегося первыми к тому же наиболее интенсивно, был неизбежен, а теперь мы будем восстанавливать этот нарушенный «баланс», причем делать это общими силами.

Мне очень понравился дух высказывания редактора канадского журнала «Россияне в Азии» (Торонто) харбинки Ольги Михайловны Бакич о том, что мы все вместе восстанавливаем историю российской эмиграции на Дальнем Востоке и что она приветствует перепечатки из ее журнала, конечно (и совершенно естественно — добавлю я), со ссылкой наисточник. Сегодня в отечественных периодических изданиях Ассоциации «Харбин» в России — «На сопках Маньчжурии» (Новосибирск, ред. Анатолий Георгиевич Петренко. Неутомимый труженик, выпустивший со своими помощниками К. Л. Денисовым, Н. В. Шлеем и другими 94 номера этой интереснейшей газеты. Недавно ему исполнилось 70, и я присоединяюсь к хору поздравляющих!); «Русские в Китае» (Екатеринбург, глав. ред. Николай Степанович Кузнецов; зам. глав. ред. Юлиан Иванович Гордиенко); «Омские харбинцы» (Омск, ред. Людмила Константиновна Дземешкевич); «Русская Атлантида» (Челябинск, ред. коллегия: Г. И. Буторин, Е. Н. Гуляева, С. Н. Игнатьева, Н. Н. Клипиницер, Н. П. Разжигаева, И. А. Старицына, В. В. Шароухов) и других; а также — зарубежных — австралийских: «Политехник» Объединения инженеров, окончивших Харбинский политехнический институт (ред. коллегия: А. А. Логунов, О. С. Коренева, И. В. Черноус, С. И. Зуев, В. Г. Гунько, В. Г. Савчик (ныне покойный); «Друзьям от друзей из далекой Австралии» — Центрального президиума Союза окончивших учебные заведения харбинского Христианского союза молодых людей, «Австралиада» (глав. ред. Наталья Грачева (Мельникова)); «Жемчужина» (ред. Тамара Малеевская (Попкова)) и других. В израильском «Бюллетене» Игуд Иоцей Син — Ассоциации выходцев из Китая в Израиле (ред. Тедди Кауфман) публикуется много документальных материалов и ценнейших воспоминаний наших соотечественников, проживавших в разные годы в Китае, а ныне рассеянных по всему миру. Очень много свидетельств и в полученных мною письмах моих друзей и знакомых, за что я их сердечно благодарю. Конечно, я с удовольствием и благодарностью использую и эти материалы, и обязательно тоже со ссылкой на их авторов.

Наша Московская ассоциация «Харбин» не имеет периодических изданий. Она ведет свою работу на базе Музея-ресторана «Харбин» Халика Шарифуллина (Москва, проспект Мира, д. 5), открытого им, неисповедимыми путями, именно в бывшем доме купцов-чаеторговцев Перловых, где в 1896 г. останавливался канцлер Китайской империи Ли Хунчжан, подписавший договор о постройке КВЖД, которая положила начало городу Харбину.

Мы издали два сборника «Харбинцы в Москве» (выпуски 1–2, 1997, редколлегия: И. М. Варфоломеева, В. И. Иванов, Г. В. Мелихов, Р. П. Селиванова) и готовим третий, посвященный воспоминаниям харбинцев-москвичей.

Итак, начинаю. Но прежде все-таки: что же такое «полоса отчуждения» КВЖД?

Это полоса территории вдоль железной дороги и вокруг ее разъездов, станций и городов, на которую у Китая по-прежнему оставались все суверенные права, но которая временно, на срок эксплуатации дороги, по Контракту о постройке КВЖД поступала в полное административное управление руководства дороги.

Это было соглашение, подписанное без какого-либо принуждения, — напротив, — по обоюдному согласию правительств России и Китая, по Договору о дружбе двух стран 1896 года, содержавшему пункт о постройке русскими Китайской Восточной железной дороги. Все права российских граждан в Маньчжурии и Китае — их право экстерриториальности — наравне с гражданами других европейских государств и США, право иметь свою полицию, свой суд Россия получила еще по русско-китайскому договору 1860 года, а отнюдь не по контракту о постройке КВЖД. Далее, Китай не был в состоянии собственными силами обеспечить безопасность строителей дороги от нападений бесчисленных шаек хунхузов в Маньчжурии, и поэтому России пришлось, опять же по соглашению с Китаем, создать собственную Охранную стражу дороги, защищавшую КВЖД от подобных нападений и совершенно не вмешивавшуюся во внутренние китайские дела. И это была специально для этой цели созданная Охранная стража КВЖД, а отнюдь не регулярная русская армия, что важно отметить, ввиду сегодняшних нападок на нее некоторых китайских историков.

Таким образом, полоса отчуждения КВЖД была территорией с особым статусом, вытекающим исключительно из специфики проходившей по ней железной дороги — дороги русской на китайской земле, — территорией, по договору с Китаем, управляемой полностью администрацией этой железной дороги, что, безусловно, придавало ей особые и специфические черты — политические, экономические, культурные, да и военные тоже.

Эта юридическая ситуация с полосой отчуждения КВЖД в полном объеме сохранялась в Маньчжурии вплоть до апреля 1920 г. — т. е. еще более трех лет после Февральской революции, что заслуживает того, чтобы быть здесь отмеченным тоже.

Общая площадь полосы отчуждения КВЖД по английским источникам (отчего таковы и приводимые ими цифры) — 513 кв. миль, или 329 тыс. акров. Китайские историки приводят несколько иные данные, да и меры у них другие.

Что гораздо важнее, надо подчеркнуть, все земли КВЖД были ею официально выкуплены, в том числе и под тот речной порт и центр промышленности в зоне дороги — каким являлся Харбин. При этом отчужденная под город территория равнялась 50 кв. милям, или 32,4 тыс. акров. Таким образом, город Харбин занимал почти десятую(!) часть всей полосы отчуждения КВЖД (см. Карту № 1 — исключена).

Карта называется «Общий план расположения Города Харбина на 1923 г.», была она выпущена в свет Исторической комиссией при правлении Общества КВЖД. Южная часть этой карты известна по публикациям в журнале «Политехник» и других изданиях, а северная, по-моему, полностью никогда не публиковалась. Карта представлена здесь в полном виде, но в уменьшенной копии.

Обратите внимание на то, какие именно районы входили в эту полосу отчуждения земель под Харбин и где проходила их граница. Фуцзя-дянь очевидно исключался из полосы отчуждения Харбина, а Мостовой поселок, конечно, был в нее включен. Любопытно, что для полосы отчуждения Харбина большая часть отчуждаемых земель была отведена русскими проектировщиками города именно по левому берегу Сунгари — в Затоне, поэтому здесь на законном основании еще задолго до революции возникли многочисленные заимки, усадьбы и хозяйства российских предпринимателей. Некоторые из них отмечены далеко за пределами собственно Затона, к северу от него. Я назову их: это усадьба Мельникова, заимки Зотова, Никольского, Садковского, Махно, Кулагина и другие, молочная ферма Чемиза, поселок Пески.

Подводя итог сказанному, можно заключить, что, видимо, у строителей русского Харбина был расчет на то, что город, как и другие, проектируемые на большой реке, будет в дальнейшем развиваться по обоим ее берегам. Однако этого не произошло. Харбин стал расти и расширяться только по «своему», правому берегу и уходил все дальше и дальше на юг. А Затон как был, так и остался местом зимовки флотилии КВЖД и других, районом мелких частных хозяйств, дач, а главное — загородным районом, где летом отдыхала основная, пожалуй, масса жителей Харбина.

А сама Китайская Восточная железная дорога?

Возрожденная Б. В. Остроумовым, КВЖД сформировалась к 1923–1924 гг. как одно из крупнейших железнодорожных предприятий в мире, оснащенное самой современной техникой и всеми достижениями железнодорожного дела своей эпохи.

Чтобы иметь представление о том, какие масштабы имела эта «махина», называвшаяся КВЖД, приведу данные о структуре ее административных органов и назову имена ее русских и китайских руководителей, многие из которых были ближайшими сподвижниками Б. В. Остроумова. Все они уже ушли в историю, которую к тому же кое-кто всячески старался забыть. Историю же надо знать и помнить: период управления Остроумовым Китайской Восточной железной дорогой — это наиболее славные страницы в ее истории.

У КВЖД было два руководящих органа: правление Общества КВЖД и ее Управление. И то, и другое имели большие административные аппараты.

Правление КВЖД состояло из следующих лиц: Председатель (ду-бань) (обязательно — китайский подданный) в это время — д-р Ван Цзиньчунь, его заместитель — Сергей Иванович Данилевский, помощниками которого были Карл Богданович Рихтер и Юй Жэньфэнь. Члены правления: Семен Минеевич Вебер, Лев Викторович фон Гойер, Владимир Владимирович Пушкарев, Жэ Шоужэнь, Чэн Долу, Юань Цзинькай.

Консультанты — Василий Дмитриевич Лачинов (Старший), Михаил Михайлович Плешков, М. К. Самойлов. Советник правления — Александр Васильевич Спицын. Юрисконсультант правления Петр Леонтьевич Соколов, помощник Павел Яковлевич Сечкин. Агент для поручений — Георгий Георгиевич Авенариус, секретарь Товарища Председателя — Борис Викторович Люба. Драгоманы: Чжу Энчэн (Старший) и Степан Федорович Большаков. Стенографистка — С. Н. Дробышева.

Канцелярия правления: начальник (далее — Н) — Валентин Александрович Рязановский, помощники — Го Фумянь, Григорий Григорьевич Сатовский-Ржевский. Делопроизводители — Иван Павлович Антипов (Старший), Евгений Хрисанфович Нилус, Константин Аркадьевич Голиков, Иван Николаевич Горбатов, Виктор Дмитриевич Кайсаров, Константин Порфирьевич Полидоров. Помощники делопроизводителя — Александр Петрович Калугин, Петр Иванович Каменский, К. П. Лестман.

Технический отдел: Н — Владимир Константинович Калабановский, помощник — Павел Фаддеевич Козловский. Счетно-финансовый отдел: зав. — Альбин Марианович Чижевский, помощник — Лю Цзэжун. Коммерческий отдел: зав. — Михаил Павлович Куренков. Ревизионный комитет правления Общества: председатель — Чэнь Хань.

Управление КВЖД: Управляющий (обязательно гражданин России) — инженер Борис Васильевич Остроумов, помощник Управляющего по железнодорожной части — Степан Цезаревич фон Оффенберг; помощник по общим делам — Михаил Емельянович Афанасьев; помощник китайской национальности — Ч. Т. Шар. Инженер для поручений при Управляющем — Корнелий Владимирович Покровский. Секретари управления: Анатолий Владимирович Обольский и Ван Чанпин.

Канцелярия управления — Правитель дел Виктор Николаевич Вуич, помощник — Роман Романович Мюллер.

Главная бухгалтерия: главный бухгалтер — Михаил Иванович Степунин, помощник — Евлампий Александрович Семенов. Врачебно-санитарная часть: главный врач — А. Н. Григорьев. Центральная больница: старший врач — Николай Михайлович Иващенко. Ветеринарно-санитарный отдел: зав. — Андрей Стефанович Мещерский. Контроль: главный контролер — Георгий Константинович Гинс, помощник — Владимир Александрович Шульце. Служба эксплуатации: начальник — Евгений Николаевич Войтов, помощник — Василий Павлович Максимов. Железнодорожное полицейское управление: Н — ген. Вэнь Инсин, помощники — Кэ Сэн и Николай Герасимович Володченко, главный инспектор — Андрей Константинович Митрофанов. Внутренняя охрана — Н. Г. Володченко. Пенсионный отдел: зав. — Василий Евграфович Сентянин.

Земельный отдел: Н — Н. Л. Гондатти… Тут при упоминании этого имени я должен сделать небольшое отступление. Николай Львович Гондатти…

С жизнеописанием этой яркой личности в истории русского Дальнего Востока и русской эмиграции нас обстоятельно ознакомила серьезная монография хабаровского историка профессора Н. И. Дубининой «Приамурский генерал-губернатор Н. Л. Гондатти» (Хабаровск, 1997). Вместе с тем некоторые любопытные и яркие (хотя и далеко не бесспорные!) характеристики Николая Львовича содержит также одна из публикаций цикла о Харбине эмигрантского журналиста Льва Валентиновича Арнольдова (писавшего также под псевдонимами Виктор Сербский и П. Сольский). Этот материал Л. Арнольдова (1923) упоминается в работе Н. И. Дубининой кратко, и поэтому имеет смысл привести статью полностью.

«Харбин. IV Гражданин Гондатти

Если вы пойдете на харбинский форум, именуемый управлением КВЖД, то на втором этаже нередко можно встретить старика, небольшого роста, идущего характерной, чуть семенящей походкой, воспетой Пушкиным:

А старость ходит осторожно И подозрительно глядит.

У него одновременно строгое и обворожительно приветливое лицо. Острые глаза за стеклами очков. Одет как все одеты, даже гораздо проще, чем все. Бежит, несет под мышкой бумаги, раскланивается, ласково жмет почтительно протягиваемые руки. И новички, которые видят его впервые, жадно всматриваются в него, ловят каждое движение, глаз не спускают, пока он не скроется за тяжелой дверью Совета управления дороги.

Поезжайте в Николаевск, Владивосток, поезжайте в Хабаровск, все равно какой: атаманский или партизанский, вы всюду услышите: „Во времена Гондатти… При Гондатти… Когда был Гондатти… Если бы Николая Львовича сюда… Нет, Гондатти решил бы иначе… Николай Львович применял в подобных случаях… Гондатти знал, как в данном деле извернуться, он бы…“ Во имя Гондатти, именем этого „царского“ администратора до сих пор живет революционное Приморье, и horribile dictu, красные лидеры или нещадно копируют Гондатти, или выросли под его крылом: возьмите столпа соглашательства Куртеева, возьмите эсэрского шантеклера Прокопьева…

Все птенцы из орлиного гнезда…

А комиссар финансов Дальневосточного Совета народных комиссаров, молодой, жизнерадостный и пухлый „товарищ“ Калманович всегда при первой встрече успевал ввернуть в разговор:

— Я живу в доме Гондатти…

И это тешило его комиссарское самолюбие несравненно сильнее, чем подпись на кредитных билетах, выпущенных Краснощековым и скрепленных „жильцом дома Гондатти“. А в Омске, как радовались в бездарном Омске, когда пустили слух, что Гондатти согласился стать министром внутренних дел. Но на этого старика, который, не будь революции, покоился бы в кресте Мариинского дворца, законодательствуя в сановной усыпальнице, вместо того чтобы руководить продажей земельных участков в Нахаловке, — на него возлагались надежды и в имперском Петербурге.

После ухода Макарова кандидатура Гондатти шла вперед других, и если бы не царский каприз, то вместо „влюбленной пантеры“ Маклакова Россия попала бы в мягкие, но непреодолимые шоры административной системы, которая, возможно, предотвратила бы революцию. Даже враги не отрицают, что в лице этого человека русские потеряли умного, тонкого, гибкого администратора государственного масштаба. Гондатти сделал карьеру при самодержавии, с точки зрения многих, головокружительную карьеру, но ему, к сожалению, не удалось стать, как любил выражаться Столыпин, „главой правительства“.

В Германии, в Англии люди, подобные Гондатти, входят в историю Гладстонами, Биконсфильдами, Бюловыми, а у нас их губило отсутствие „связей“ в виде кузин Фифи, Мими или сиятельных тетушек. Гондатти весь в прошлом, и напрасно для многих это имя остается по сей день жупелом. Время Гондатти прошло, к власти он не вернется, даже если бы обстоятельства сложились в его пользу. Железные законы истории имеют свою логику. Но как „административная реликвия“, как „живая редкость“, Гондатти чрезвычайно интересен.

Вот штрихи воспоминаний, пусть апокрифических, но характерных. Гондатти всегда любил подчеркнуть свою аккуратность. Если заседание назначалось в 12, то с последним ударом часов курьер распахивал дверь и в ней появлялся подтянутый и деловитый Николай Львович. Боже упаси было опоздать. Все это знали и предпочитали лучше прийти за полчаса раньше, чем опоздать хоть на минуту.

Страстная неделя 1908 года. Военно-полевой суд приговорил семерых экспроприаторов к повешению. Гондатти — тобольский губернатор. Власть гражданская, которой, казалось бы, нет дела до разгула военных карателей, тем более, что военный генерал-губернатор Шмидт сам лично руководил „подавлением крамолы“. Но казнь должна совершиться в тобольской тюрьме, и тобольский губернатор Гондатти просит о помиловании. Он телеграфирует Шмидту в Омск и Столыпину. Ответа нет. Телеграфирует вторично и столь напряженно ждет ответа, что вечером, в Страстной четверг, идет сам на телеграф вдвоем с начальником почтово-телеграфной конторы, просиживает всю ночь до рассвета, так и не дождавшись разрешения остановить казнь…

Гондатти — томский губернатор. Студенческие волнения. Кассо предупреждает, что со стороны его нет препятствий к ликвидации „бунта“ вооруженной силой. Но Гондатти — старый студент. Его сердцу, сердцу восьмидесятника, нестерпимо видеть полицию в дверях храма науки. Он узнает место сходки, надевает скромное статское пальто и отправляется на массовку. Просит слова. Говорит страстно, убедительно. Советует воздержаться от эксцессов и, когда резолюция о мирной ликвидации конфликта принята, распахивает полы пальто и позволяет в себе узнать „ненавистного губернатора“. Молодежь качает Гондатти. И по сей день в Томском университете помнят песенку, кончавшуюся припевом:

Ай-да, ай-да, ай-да-ти Славный парень Гондатти.

В Восточном институте во Владивостоке, Гондатти, при посещениях, неизменно обедал в студенческой столовой, за общей трапезой, платил за обед свой четвертак и беседовал со студентами запросто, отвечая подробно и охотно на любой предложенный ему вопрос.

Культивируя принцип всем обещать и никому ни в чем не отказывать, Гондатти даже среди политических именовался не без симпатии „товарищ Гондатти“.

Шармёр Николай Львович необычайный и всем сулил одни только „небесные миндали“.

В том же Восточном институте Гондатти, придя на корейское отделение, говорил примерно так:

— Господа! Корейский язык — самый важный язык для местного деятеля. Исконная тяга корейского народа к России, их бескорыстная любовь к нашей родине, может быть реализована в факторе первостепенной государственной важности, если корейцы будут управляться чиновниками, знающими их язык, нравы и обычаи. Изучайте корейский язык, господа! Корееведы всегда будут кандидатами на лучшие должности в крае.

На японском отделении Николай Львович говорил:

— Японский язык, господа, самый важный язык. Исторически и географически Япония и Россия — две могущественные соседние державы… и т. д. и т. п. Изучайте японский язык, господа!

То же говорилось и на маньчжурском отделении, так что каждый студент мечтал сейчас же, вслед за получением диплома, стать вице-губернатором и зудил иероглифы во славу просвещенного администратора».

Но продолжу свой рассказ о Земельном отделе Управления КВЖД.

…помощник Алексей Алексеевич Варпаховский. Коммерческая часть: Н — Павел Николаевич Меньшиков, помощник Я. Ф. Ткаченко. Квартирная комиссия: председатель Владимир Сергеевич Фаворский. Материальная служба: Н — Николай Иосифович Шпаковский, помощник — Константин Константинович Косцелецкий. Метеорологический отдел: зав. станцией и отделом — Петр Александрович Павлов. Служба пути и сооружений: Н — Владимир Иванович Александров, помощник — Карл Генрихович Якобсон. Русско-китайский секретариат: зав. — Владимир Николаевич Веселовзоров, секретарь Александр Матвеевич Яковлев. Служба сборов: Н — Филипп Петрович Соболев, помощники — Кирилл Кириллович Новиков и Сунь Хэнь.

Отдел судоходства: зав. — Константин Константинович Луневский. Служба тяги и подвижного состава: Н — Андрей Хрисанфович Калина, помощники — Нестор Георгиевич Ильчеев и Ню Инсян. Типография дороги: Н — Дмитрий Ильич Тернов. Учебный отдел: зав. — Николай Викторович Борзов. Служба телеграфа: Н — Александр Александрович Затеплинский, помощники — Георгий Авксентьевич Новицкий и Ши Сюъань.

Церковный отдел: правящий Епархией — архиепископ Мефодий, делопроизводитель — Адам Лазаревич Адамов. Экономическое бюро: зав. — Иван Адрианович Михайлов; старшие агенты — Тарас Васильевич Бутов, Виктор Ильич Сурин, Иван Васильевич Павлов, Николай Степанович Зефиров, Николай Константинович Федосеев. Юридический отдел: главный юрисконсульт — Михаил Иустинович Гейнсдорф, помощник и заместитель — Константин Владимирович Иогель.

Слишком длинный список? Очень уж большим было это русское предприятие. Сочувствую… Но я исхожу при его публикации из того, что кому-то из родных, друзей и, конечно, потомков приятно будет встретить на этих страницах дорогое для себя имя…

И еще несколько слов.

В Управлении дороги работало много интересных людей.

Например, в Службе телеграфа — телеграфист высшего разряда «слухач» Сергей Георгиевич Клестов, дед нашего известного земляка-бухэдинца Георгия Петровича Берзина. Он первым в Маньчжурии принял телеграмму об отречении от престола Николая II. Знатная семья железнодорожников Берзиных в общей сложности проработала на КВЖД 111 с половиной лет!

В этой же Службе трудился Михаил Павлович Бондаренко, первостроитель КВЖД (родился в г. Сумы в 1880 г.). Тянул связь от Пограничной до Никольска-Уссурийского, создавал телеграфные отделения на станциях и пр. В 1920 г. его командировали в г. Цицикар, в 1922 г. перевели в Управление в Харбин — начальником отделения (2-й этаж Управления, громадный зал, 20 сотрудников).

Его сын — знаменитый и замечательный по своим душевным качествам человек — Виктор Михайлович Бондаренко, (1920 года рождения), ныне москвич: репатриант 1935 г., харбинец, который не только выжил, но и окончил престижный институт и играл одну из ключевых ролей в конструировании и постройке советского гидроплана-лодки!

Вот даже, казалось бы, человек совсем невысокой должности — курьер Управления Никита Георгиевич Евсюков… Но он — отец Петра Никитовича Евсюкова, родившегося 3 января 1921 г. в Харбине, тоже репатриировавшегося с семьей в 1935 г. и ставшего единственным харбинцем, получившим ранг Чрезвычайного и Полномочного Посла СССР! (Биографию его см.: Харбинцы в Москве. В 2 вып. Вып. I. М., 1997, с. 42–45.)

В 1923 г. на КВЖД работали 18 362 служащих и рабочих — значительная часть огромной русской колонии Маньчжурии.

Сама дорога — это прежде всего 1726,51 км обустроенного железнодорожного пути с 75 станциями и 112 разъездами. Этот километраж складывался из протяженности всех трех главных линий дороги и внутреннего сообщения по Харбину. Имея своим центром Харбин (станция Харбин-Центральный), дорога расходилась отсюда тремя Линиями: Западной (Харбин — г. Маньчжурия) с выходом на территорию России и соединение с Читинской ж. д. — протяженностью 934,72 км; Восточной (Харбин — ст. Пограничная), где она смыкалась с Уссурийской ж.д. и выходила на Владивосток, протяженностью 549,96 км; и самой короткой — Южной (Харбин — Куаньчэнцзы), где она имела соединение с Южно-Маньчжурской железной дорогой, принадлежавшей Японии, и выходила на порт Дайрен (Дальний, Далянь), протяженностью всего 238,45 км. К ним надо добавить еще 4,27 км внутригородской линии (Харбин-Центральный — Харбин-Пристань).

Китайская Восточная железная дорога была крупнейшим русским предприятием в Маньчжурии; она имела также самый большой в крае речной флот и лесные концессии. О масштабах и значении ее Главных механических мастерских в Харбине говорит наличие в них таких цехов и предприятий, как паровозосборный, котельный, механический, кузнечно-литейный, вагонно-пассажирский, вагонно-товарный, электрическая станция, лесопильный завод, испытательная станция, другие. Мастерские были в состоянии выполнять любые механические и ремонтные работы.

Земельный отдел КВЖД, руководимый Н. Л. Гондатти, имел завод сухой перегонки дерева (скипидар, смолы, древесные масла, вар и пр.), производил мебель, различные виды паркета. Десятки развитых агрономических учреждений отдела обеспечивали дорогу и предлагали населению семена, саженцы, всевозможные молочные продукты, располагали складами сельскохозяйственных машин и орудий, племенными рассадниками молочного скота, опытными полями и показательными фермами, несущими в массы русского и китайского населения края передовую агротехнику земледелия и выращивания ягодных и технических культур.

Дорога имела также службу телеграфа, автоматическую городскую телефонную сеть, мощную типографию, печатавшую литературу на пяти языках, метеорологическую станцию.

Вот что такое КВЖД.

Начну рассказ о людях на ее станциях и разъездах со «своей» родной Западной линии этой дороги. Конечно своей, конечно самой родной.

Ведь именно на ней находились и наше родовое гнездо — где жила семья деда Георгия Яковлевича Мелихова, прочно обосновавшаяся в Бухэду, — и город Хайлар, к которому тяготела стоявшая на р. Имингол казачья станица Хунхульди (название это, дорогое с детства, я и теперь не могу произнести без глубокого волнения!), где постоянно проживали мои другие, тоже горячо любимые, дедушка и бабушка со стороны мамы — Петр Павлович и Вера Васильевна Меньшиковы.

Одно время я ежегодно проводил по нескольку летних месяцев в этих благодатных местах — почти совсем так же, как отец в Бухэду… Только на 25 лет позднее. И об этом как-нибудь потом…

Приводимые ниже расстояния от Харбина до станций Западной линии не стоит переводить в километры — ведь эта русская дорога строилась и рассчитывалась поверстно.

Желающие же могут заняться таким переводом, памятуя о том, что 1 верста — это 1,06 км.

Но вначале — несколько любопытных характеристик некоторых станций КВЖД из воспоминаний моего отца Василия Георгиевича Мелихова:

«Небезынтересно отметить, что многие станции и железнодорожные буфеты КВЖД пользовались прочной и определенной славой. Дело было в том, что пассажирские поезда долгое время не имели вагонов-ресторанов, поэтому любителям вкусно поесть было хорошо известно, что на Западной линии в буфете станции Дуйциньшань продавались необыкновенно вкусные блинчатые пирожки, на станции Аньда — чудесные молочные продукты; Цицикар славился летом и осенью своими арбузами, Чжаланьтунь — великолепными борщами и т. д. Южная линия снабжала фруктами, а, например, станция Яомынь давала неисчислимое количество кур, гусей, уток и, думается, тысячи мешков птичьих потрохов. Восточная линия была известна своими ягодными плантациями, виноделием и отличным пивом. Конечно, все это было только лишь небольшой частью огромных разнообразных богатств Маньчжурии, но важно было то, что они были освоены и развиты русскими».

Итак, Западная линия (расстояния от Харбина в верстах):

Крупными городами с довольно большим русским населением были: Хайлар, Маньчжурия и Цицикар.

О городе Хайларе.

«Революционный бум» в Харбине 1917 г. в общем-то мало воздействовал на периферию, занятую своими насущными делами, исключая, пожалуй, город Маньчжурия, вследствие его непосредственной близости к границам России, и, отчасти, по той же причине станцию Пограничную на востоке.

Город Хайлар обязан своим возникновением русско-китайскому Кяхтинскому договору 1727 г., завершившему разграничение пределов двух империй «по Аргуни». Ведь согласно букве предыдущего Нерчинского 1689 года договора, левый берег этой реки от истоков до устья признавался владением России, а истоком Аргуни является, как известно, река Хайлар, берущая свое начало в Большом Хинганском хребте… На этом основании весь северо-запад современной Маньчжурии вплоть до Большого Хингана Россия совершенно правомерно считала собственной территорией и осуществляла на ней географические экспедиции (например, экспедицию Мессершмидта по окрестностям озера Далай-нор и другие), не встречая здесь никаких признаков присутствия маньчжуро-цинских чиновников и войск.

Но по Кяхтинскому договору ради добрых и мирных отношений со своим соседом Россия, проводя границу между двумя государствами в Монголии, уступила территорию Барги Цинской империи. Вот тогда-то для того, чтобы обозначить на этих землях свое присутствие, маньчжуро-цинское правительство и поспешило заложить здесь крепостицу Хайлар — со сложенными из самана стенами и крошечным маньчжуро-китайским гарнизоном. Затем Хайлар стал резиденцией высшего чиновника края — амбаня, пунктом торговли с монголами и местом принесения народами и племенами всей огромной Барги податей маньчжурскому правительству. Эти свои функции Хайлар сохранил практически до 1932 г.

КВЖД оставила Старый город Хайлар в стороне, на расстоянии 5 км от своей линии. На дороге, и к тому же на противоположной стороне ее полотна, она построила благоустроенный поселок русских железнодорожников Залинья — с каменными домами, 2-этажными школой и административными зданиями, Железнодорожным собранием, окруженным тенистым садом. Здесь же была воздвигнута и красивая деревянная Спасо-Преображенская церковь (1903 г.). В дальнейшем пустырь между железнодорожным поселком и Старым городом был застроен домами беженцев из России; после устройства фирмой «Братья Воронцовы» лесной гавани в устье Имингола была освоена и территория Острова. Сложился современный город с районами-поселками (кроме названных выше): Подгорный, Роща, Присячи.

Улицы назывались: Александровская, Николаевская, Романовская, Тверская, Первая, Вторая и Третья Восточные, Первая и Вторая Западные.

Хайлар был многонациональным городом — здесь бок о бок проживали китайцы, русские, татары, евреи, монголы и другие. Он был небольшим, лежал как бы в котловине, окруженный невысокими песчаными сопками. Дующие весной сильные ветры с соседней пустыни Гоби засыпали его песком, от которого не было спасения ни дома, ни на улице. Скромной достопримечательностью Хайлара был Городской сад в центре города с увенчанным двуглавым орлом обелиском, воздвигнутым в 1913 г. в честь торжественно отмеченного в Маньчжурии 300-летия Дома Романовых (см. «Маньчжурия далекая и близкая», книга первая, с. 254–256). Тут же, рядом друг с другом, находились две школы — Хайларская русская школа (10 классов) и татарская (4-летняя). По окончании ее татарские дети продолжали учиться в русской школе. По теплым воспоминаниям абитуриентов (Е. Тулакин. Мой Хайлар // НСМ, февраль 1996, № 28; Пана Мунгалова. Хайларские зарисовки // Русские в Китае, Екатеринбург, 1996, № 3 [далее РвК]), преподавателей, подвижников своего дела, любили. Вспоминают имена Михаила Алексеевича Кузьмина, Лидии Фроловны Шамшуриной, В. К. Левашко, Н. К. Иванова («прославившегося» своей фразой, обращенной к девочкам, бегавшим по залу: «Эй, вы! Эфирные создания, что вы топаете, как табун лошадей?!» (Е. Тулакин), Петра Николаевича Поручко, А. И. Тавчева, П. И. Кречетова, И. А. Куклина, преподавателя китайского языка Н. И. Сметанина, других.

К Хайлару на Западной линии КВЖД в экономическом и административном отношении тяготела и вся бескрайняя Барга. Я давно мечтал рассказать об этом совершенно особом, прекрасном районе в северо-западной части Маньчжурии. Это совершенно иной, чем вся Восточная Маньчжурия, мир. Он изумителен и великолепен.

От остальной части края Баргу отделяет огромный горный хребет Большой Хинган. Его каменистые склоны покрывают дремучие леса — хвойные (лиственница, стволы до 40 м в длину при 2 м в диаметре) и березовые, богатые всевозможным зверем. К западу же от хребта и простирается эта самая Барга — типичная степь, но степь монгольских плоскогорий, не ровная и бескрайняя, как в России, а с сопками и горочками разной высоты и формы, с падями, перевалами, долинами многочисленных рек и речушек — притоков р. Хайлар-Аргуни, прозрачного как слеза Имингола, Халхи и других — с берегами, покрытыми густой растительностью. С озерами — солеными и пресными, среди которых Далай-нор — Большое Священное озеро… Действительно, большое — его площадь до 1000 кв. км. И исключительно богатое рыбой, которой отсюда снабжалась вся Маньчжурия и даже Северный Китай.

Чудесный уголок страны!

Я хорошо знаю эти места: одно время я в начале каждого лета приезжал в Хайлар, а отсюда на телегах, с обозом, по разбитой проселочной дороге мы с дедом ехали вдоль Имина в казачью станицу Хунхульди. Здесь дед с бабушкой жили постоянно и держали большое хозяйство. И все лето и осень — с бесконечными баснословно удачными рыбалками (память о которых осталась на всю жизнь!), покосами, ягодой, дальними прогулками, поездками на курорт Халун-Аршан, на Ганьчжурскую ярмарку, в гости к друзьям деда — монголам в их кочевые юрты — были моими с утра и до вечера…

Дед Петр Павлович много лет работал на лесных концессиях бр. Воронцовых в Якеши, Хайларе, Хунхульди и, последнее время, на Ядоре, большую часть года проводил вдали от семьи. Был подрядчиком, управляющим и доверенным лицом. Человек исключительной честности.

Ядор — живописнейшее место на Большом Хингане: вокруг горы, леса хвойных пород. Контора концессии — дом для администрации, бараки для рабочих — русских и китайцев. Мама говорит, что Воронцовы не притесняли рабочих, эксплуататорами не были. Снабжение продуктами было хорошее. Еда готовилась в соответствии с национальными привычками — отдельно для китайцев и для русских. У Хунхульди лес был смешанный, окружающие пологие сопки покрывал ковер цветов…

Происходил дед из крестьян Тобольской губернии, Курганского уезда, Белозерской волости. Жил какое-то время в Чите. Здесь обзавелся семьей, здесь же родились две дочери — моя мама, Любовь Петровна (1907), и тетя Надя (1909). Служил приказчиком в обувной торговой фирме бр. Самсоновичей. Фирма приняла решение перевести свои торговые операции в Китай, в Харбин, и дед перебрался сюда тоже.

После продажи Пассажа Самсоновичей Чурину (он был перестроен и стал чуринским магазином на Пристани) дед оставил службу и решил обосноваться в Хунхульди, примерно в 120 км к югу от Хайлара. Там у них была большая усадьба, прямо на берегу Имингола или Имина («гол» — по-монгольски «река»), просторный дом, хозяйственные постройки. Они с бабушкой завели огромное хозяйство — коровы, бараны, табун лошадей (занимались также племенным коневодством), пасека, посевы пшеницы, благодаря чему в доме всегда было изобилие хлеба и муки. Имели заимку, все необходимые сельскохозяйственные машины, кроме трактора.

Здесь уже родились мой любимый дядя Алеша (1914) и тетя Вера (1920).

Дед был страстным охотником, имел коллекцию ружей, метко стрелял, хорошо разбирался в охотничьих собаках; в доме всегда было несколько натасканных, обученных охотничьих псов — главным образом, сеттеров — ирландских, гордонов, лавераков. По работе и охоте дед поддерживал постоянную связь с местными прирожденными охотниками — ороченами, приезжавшими на концессии за продуктами и привозившими пушнину. «Беличьи кухляночки у нас всегда были, — вспоминала мама. — И говорить умел на их птичьем языке». Был большим другом местных кочевых монголов, конечно, знал и их язык, и все обычаи, часто бывал у них в гостях.

И рыбак такой же азартный. Когда ему подарили спиннинг, постоянно приносил домой тайменей, ленков (крупная форель). Однажды сильный пудовый таймень утащил его в реку, так дед на мелководье катался на нем верхом…

Дружил особенно тесно с местным тоже крупным хозяином «стариком» Окладниковым, у которого было четыре сына — Всеволод, Виктор, Георгий и Валентин — Михайловичи, все самостоятельные подрядчики на лесной концессии, и дочь Елизавета.

Бабушка Вера Васильевна… Среднего росточка, со спокойным приветливым лицом. Ла-а-сковая, мягонькая, теплая… На всю жизнь останутся со мною ее терпение, заботливое внимание, любовь и доброта. Семьянинка, труженица — четверо детей, которых она почти одна поила, кормила, обшивала — ведь купить что-то готовое подчас было негде; воспитывала. А ведь на плечах было еще и большое хозяйство!

Мало того что врожденная кулинарка — она умела еще и все блюда как-то украсить, исключительно красиво подать на стол…

Степь Барги с ранней весны пестрела всевозможными цветами — первоцветами, ландышами, багульником, диким горошком, ирисами, ярко-оранжевыми лилиями-саранками, синими колокольчиками, по берегам Имингола — заросли тальника, огромные кусты диких белых и красных пионов, непроходимые дебри дикой малины, ежевики, смородины…

А на плоскогорьях самое огромное богатство этих степей — трава-острец, один из видов злаковых, чрезвычайно ценная в питательном отношении и дающая превосходное сено.

Климат Барги суровый. Зима малоснежная и продолжается пять месяцев, морозы достигают 45 градусов. Но лето очень жаркое и влажное, и температура поднимается до 40 и выше. Главная река региона — Хайлар (с левым притоком Иминголом); после впадения в нее Мутной протоки получает название Аргунь.

Великая Аргунь.

Она с XVII века разделяет границы двух государств — Китайского и Российского: по правому берегу ее — Китай, а по левому — Россия. У Аргуни тоже мощные притоки. Левые — Быстрая, Келлари, три правых — Хаул, Дербул и Ган, давшие название своему бассейну — Трехречье. Район компактного расселения русских казаков в Маньчжурии, славившийся плодородием («посади оглоблю — телега вырастет», — говорили казаки). Но о Трехречье попозже.

Юго-Западная Барга — исконный край великой монгольской культуры и языка, где они, монголы, всецело доминировали. Ламаистские монастыри — дацаны — были источником познания глубоких тайн буддизма и седой древности, премудростей и неограниченных возможностей монголо-тибетской медицины. Монастыри эти переполняло огромное число монахов — лам, что объяснялось обычаем обязательно отдавать в монахи одного сына из семьи. Монголы кочевали по необозримым просторам этого края со своими пестрыми войлочными юртами и стадами верблюдов, рогатого скота, огромными отарами овец, табунами низкорослых выносливых лошадок, прозванных «монголками», сохраняя в неприкосновенности свой исконный быт, веру и традиционное гостеприимство. Каждого гостя встречали как посланного Небом, угощали кирпичным чаем — с молоком и бараньим салом, огромными кусками баранины, сваренными в таком же большом котле, незабываемым для меня «кирстеном» — поджаренной на открытом огне вместе со шкуркой спинкой молодого барашка…

Какая-то мудрая терпимость, понимание тебя, бесконечная доброта и гостеприимность этого разделенного народа — вот что всплывает в памяти о тех далеких днях. Монголы делились на множество племен и родов (аймаков), но помнили всех своих предков в десятках поколений и своего великого Чингисхана; ощущали себя единым национальным целым.

А по лесистым склонам Малого Хингана в северо-западной части Барги обитали ее коренные народности — тунгусы, солоны, дауры, орочены, манегры — испокон веков большинство из них тоже вело кочевой образ жизни, занимаясь и добывая себе средства к жизни исключительно охотой. Солоны и орочены всегда славились как отличные стрелки. Бесстрашие, простодушие, доверие, непоколебимая верность старым друзьям — вот отличительные черты этих людей, которые всегда подчеркивал мой второй дед, Петр Павлович Меньшиков, рассказывая о своих встречах с ними. Он, как и многие русские в Барге, знал язык монголов и ороченов и в качестве старожила этих мест пользовался у них громадным уважением.

Барга — она была очень разная, и рассказать о ней можно только постепенно — отдельно о станциях Западной линии КВЖД — Мяньду-хэ, Якеши, Чжаромтэ, Чжалайноре, административном центре края — Хайларе, городе Маньчжурия, курорте Халхин-Халун-Аршан (халхаские минеральные горячие источники), монастыре Ганьчжур и знаменитой ярмарке при нем… Сколько тем, затрагивающих жизнь местного русского и монгольского населения, сколько вопросов! Их нельзя обойти стороной, но о каждой/каждом придется говорить на своем месте… Вернемся к Харбину.

Всеми муниципальными делами в городе ведало Харбинское общественное управление (ХОУ), а земельный фонд города принадлежал КВЖД в лице ее Земельного отдела, и дорога распоряжалась им по своему усмотрению.

В самом начале 1917 г. Совет управления КВЖД одобрил проект этого Земельного отдела по устройству за Механическими мастерскими дороги поселка Чжэнъянхэ (известного харбинцам как Ченхэ). Участки здесь должны были предоставляться исключительно рабочим и мастеровым Главных мастерских, по цене 4–3 руб. за сажень с условием 10-летней рассрочки выкупной платы без начисления процентов. Собирались немедленно же приступить к работе по планировке площади поселка и улиц, а также к проведению от города к поселку шоссейной дороги. Но помешали революционные события, пришлось эти планы отложить.

Осуществил их несколько позднее новый управляющий КВЖД инженер Остроумов (на дороге — со 2 февраля 1921 г. по 3 октября 1924 г.), реально раздавший дешевые строительные и дачные участки рабочим и служащим. Ченхэ быстро превратился в цветущий сад и стал называться Остроумовским городком. С приходом на дорогу советской администрации это название она постаралась забыть…

Теперь на столе передо мной другой — многоцветный, более ранний, «План города Харбина», выпущенный издательством Семена Митрофановича Фоменко в 1920 г.

Собственно городом (т. е. в ведении ХОУ) на нем показана только часть современных Пристани и Нового Города. Большой проспект ограничивался на западном своем отрезке Железнодорожным проспектом; будущие Саманный и Корпусной городки на карту нанесены еще не были. Но район Миллеровских и Московских казарм уже обозначен.

На востоке Новый Город пока «заканчивался» современной Телинской улицей (т. е. простирался в этом направлении всего только на один квартал от Старого кладбища, Костела и Кирхи). По свидетельству старожилов, далее тянулась незастроенная, покрытая разнообразной растительностью местность, за которой на значительном отдалении от центра города лежало Новое (Успенское) кладбище. На месте будущего китайского монастыря Цзилэсы (Тилосы) (построен в 1923 г.) — показана только группа деревьев. Пристань ограничивалась на западе Диагональной ул., с размеченными по ее левой стороне 1-й — 13-й Линиями, пока не застроенными. Депо Пожарного общества на стыке Офицерской и Новогородней улиц смотрелось в этой части города последним жилым островком, соседствующим с пустошью, болотом на месте будущего Сунгарийского городка (Нахаловки), застройка которого имеет свою известную многим драматическую историю. За этим в то время пустым пространством — вдали показаны Главные механические мастерские КВЖД. Естественной границей Пристани служит Путевая ул. и высокая насыпь железнодорожного полотна Западной линии КВЖД. Мостовой поселок с его мельницами и складами присутствует на своем месте — за Путевой.

Поселок Модягоу, который до середины 20-х годов не входил в городскую черту, с Модягоуской (Свято-Алексеевской) церковью в центре, обозначен в границах: Бельгийская-Брусиловская ул. на севере, Пограничная — на юге, Батальонная и Раздельная на западе и востоке. ХОУ во время революционных событий в Харбине в 1917 г. обсуждало вопрос о том, включать ли Модягоу в городскую черту, и решение снова было принято отрицательное. Решено было только строить в Новом Городе Торговые ряды («Пассаж ХОУ»).

Славянский городок, очевидно, только начинал застраиваться — на его месте показаны лишь контуры будущих улиц. От Хорватовской гимназии к югу (по Старохарбинскому шоссе) тянулся пустырь с одинокими китайскими могилами.

Гондатьевки, созданной приехавшим в Харбин в 1918 г. и ставшим начальником Земельного отдела КВЖД Н. Л. Гондатти, тоже пока нет на карте.

Таковы границы Харбина на плане 1920 г.

С. М. Фоменко — многолетний председатель Харбинского общества спортсменов (ХОС), автор нескольких интересных путеводителей и издатель различных календарей. Один из них — отрывной на 1944 год — последний год жизни издателя (он скончался в Харбине 1 июня 1944 г.) — целенький, лежит сейчас передо мной. Святцы на каждый день, много полезных советов — актуальных даже и на сегодняшний день, афоризмов и анекдотов, в основном бытового и политического содержания. Замечательный, интересный и сегодня календарь!

С. М. Фоменко работал, опережая свое время: им был подготовлен и издан Календарь на 1945 год… Адрес его был неизменно простой: Большой проспект, № 80, у Собора.

А в городе…

Начиналась неуверенная застройка района Нахаловка (больно уж место было болотистое) — разрешенная горсоветом и запрещенная Управлением дороги. Это создало определенные коллизии. К 1920 г. строительство здесь стало форсированным, энергичным, несмотря на все запреты — нужда заставляла: Харбин был переполнен бездомными беженцами, дома спешно возводились за одну ночь, в них тотчас же затапливалась печь, что, по китайским законам, уже не позволяло их разрушить. Серьезный конфликт с Управлением, долго и жестко угрожавшим все эти незаконно возведенные на территории дороги постройки снести, разрешился, к счастью, благополучно. Поселение твердо обрело название «Нахаловка», но отмечу: позднее американцы ставили возникновение этого района Харбина в пример — как образец высоких, настоящих американских(!) темпов быстрого роста и развития Харбина на протяжении всех 20-х годов.

Перед Яхт-клубом еще только стояла проблема приобретения на берегу Сунгари участка земли для устройства веранды, которая до сих пор существовала на «поплавке». А барка, на которой держался этот «поплавок», пришла в полную ветхость и была готова в любую минуту тихо затонуть…

В 1918 г. сгорела дотла, очевидно в результате поджога безбожниками, старая деревянная Благовещенская церковь Харбинского Подворья Российской Духовной Миссии в Пекине; из ее уничтоженного огнем внутреннего убранства остался совершенно невредимым только образ Пресвятой Богородицы.

Уже на следующий год церковь была отстроена вновь — но на новом месте — «через улицу», на углу Полицейской и Китайской. Здесь же на Китайской в 1918 г. начал возводиться «небоскреб», как его тогда называли, японского магазина «Мацуура» — самого высокого здания Харбина, которое строил известный в городе техник-строитель Александр Адамович Мясковский. Им были построены также: Первое Высшеначальное училище на Артиллерийской ул., громадное здание магазина «Тун Фа Лун» на углу Мостовой и Новогородней, дом Международного Сберегательного общества (на углу Китайской и Школьной).

Отец мой — тогда еще, конечно, просто Вася Мелихов (год рождения 1903, Харбин), продолжал учиться в Харбинских Коммерческих училищах, с частью воспоминаний о которых мы уже ознакомились в первой книге.

Вот еще его некоторые, по моему мнению, любопытные, записи о преподавателях — характерные для представления о той общей атмосфере, которая царила в этих училищах, о том как проходили каникулы у многих русских школьников в благодатной (или как ее назвала Е. Рачинская — «благословенной») Маньчжурии. У отца в младших классах каникулы проходили, конечно, на прекрасной природе нашего родного Бухэду.

А о школе — вот они, эти записи:

«Я уже называл некоторых преподавателей, — пишет папа. — Вообще-то их было очень много, и все они, конечно, были по-своему разные, некоторые были отличными, другие просто хорошими, но не было плохих и равнодушных. Нет нужды перечислять фамилии их всех, но стоит назвать некоторых, непосредственно связанных с какими-то, пусть даже и незначительными, но памятными случаями в нашей ученической жизни, и тех, кто своими организаторскими способностями и энтузиазмом, помог создать замечательные учебные залы и кабинеты.

Нашим инспектором был Николай Федорович Волонцевич, занявший эту должность после Гарри Карловича Варда (из обрусевших англичан, он преподавал английский язык) и Федора Федоровича Романова, преподававшего русский. И Г. К. Вард, и Ф. Ф. Романов уехали, получив назначение в Россию. Н. Ф. Волонцевич, инженер-химик и технолог по образованию, преподавал у нас товароведение. Он был одним из создателей нашей химической лаборатории, — передовой по тем временам, и отличного зала товароведения, в котором было огромное количество всяких материалов и машин, связанных с этой дисциплиной. В этих двух помещениях нами производились всякие анализы и испытания материалов.

У Николая Федоровича было ласковое прозвище — „Соловей“, данное учениками, вероятно, за его приятную манеру говорить и за мягкую обходительность, сочетавшуюся временами со строжайшей требовательностью.

Василий Николаевич Орлов преподавал русскую литературу. Немножко мешковатый по внешности, несколько вялый, близорукий, со слегка красным носом, он, казалось, был идеальным „объектом“ для всяких „фокусов“ учеников. Но „фокусов“-то и не было! Его уважали. Знаток литературы, он мог блестяще рассказывать о литературных образах, завораживая аудиторию. И все же один раз (уже в 8-м классе) мы подшутили над Василием Николаевичем, но шутка, правда, была вполне безобидной.

Заканчивалась малая перемена, следующий урок — русская литература. Я, дежурный по классу, подошел к окну закрыть форточку; на улице большими хлопьями шел снег — явление обычное, но всегда чарующее! И вдруг у меня мелькнула неясная еще мысль, а я уже начал собирать лежащий за окном снег в большой ком. Подбежал к учительскому столу и с силой подбросил этот ком снега к потолку. Вышло так ловко (и нарочно такого не сделаешь!), что ком прилип над столом как раз между чернильницей и стулом преподавателя, почти над краем стола.

Звонок!

И через несколько секунд вошел Василий Николаевич. Ребята видели мой „фокус“ и все напряженно смотрели на прилипший ком. Василий Николаевич только успел сесть, держа еще классный журнал в руках, как снег звонко шлепнулся о стол!

Все моментально вскочили, подбежали к столу, начались „охи“ и причитания: „Падает штукатурка! Ведь это опасно! Ведь потолок может обрушиться! Не пострадали ли Вы, Василий Николаевич?“ Одни причитали, а другие быстро вытирали поразительно быстро таявшую „штукатурку“.

Василий Николаевич, оглушенный всем этим шумом, так, видимо, и не понял, что произошло! А мы все были довольны: все обошлось хорошо, никто не пострадал, а урок на несколько минут задержался! Наш учитель литературы, вероятно, ничего не сказал о происшедшем, а то бы инспектор Эдгар Мартынович несомненно начал бы расследование — какая такая штукатурка падала?

Геометрию преподавал Александр Александрович Васильев, инженер. Блестящий преподаватель, он своими объяснениями просто „вкладывал“ знания в учеников. Впоследствии он читал высшую математику в Харбинском политехническом институте. Я очень любил геометрию, а решать задачи для меня просто было любимым развлечением. Но раз вышло так, что однажды я и объяснения урока не слушал, и дома в учебник не заглянул, а Александр Александрович вызвал меня к доске.

Ну что можно сказать, когда не имеешь представления о том, что нужно говорить! Не помогла, конечно, и „сигнализация“ товарищей, стремившихся выручить меня. „Плавать“ я не привык, а потому и сказал, что урока не знаю, за что и получил, естественно, двойку.

Время шло, приближался конец четверти, а Александр Александрович меня не вызывал. Он был очень строгим, и его, откровенно говоря, боялись. Но пришлось набраться храбрости и обратиться к нему. Произошел следующий диалог: „Александр Александрович, прошу вызвать меня до конца четверти.“ — „Почему?“ — „Хочу исправить оценку.“ — „Какую?“ — „Двойку.“ — „Зачем?“ — „Чтобы удержаться на прежней отметке.“ — „Какой?“ — „На пятерке“. — „Гм, посмотрим“. Лаконично, не правда ли?

Он вызвал меня, много спрашивал, и все окончилось хорошо.

В противоположность А. А. Васильеву, преподававший алгебру Степан Васильевич Корецкий давал минимум объяснений, предоставляя самим ученикам доходить до сути. Это тоже было неплохо! И со Степаном Васильевичем, и с алгеброй я жил в ладах.

Но вот однажды я вышел по вызову к доске. Известно, что при долгом и не совсем спокойном сидении, рубашка топорщится, выползает из-под ремня, и я, пользуясь тем, что Степан Васильевич склонился над журналом, решил заправить рубашку как следует. Обернувшись, он увидел это и, что называется „с места в карьер“, сказал мне:

— Идите из класса!

Пошел, походил по коридору, скучно! Решил просить извинения. Открыл двери И… В этот момент, внезапная шалая мысль подвела меня! В расчете на то, что Степан Васильевич не заметит или не обратит внимания, я почтительно сказал:

— Степан Васильевич, я извиняюсь!

В ответ на это я услышал:

— Идите к директору!

Это было что-то невероятное! Мы вообще смутно только слышали, что кто-то когда-то отсылался к директору. Пошел.

К директору пропустили, конечно, не сразу. Узнав в чем дело, Николай Викторович (Борзов) сказал:

— Вы должны бы быть примером для класса, а делаете Бог знает что! Придется занести вас в черный журнал.

Что это был за журнал, и был ли он в училище вообще, я не имел представления. Не знаю, занесли ли меня в этот журнал, но отметку по поведению не сбавили. А со Степаном Васильевичем, как будто ничего и не было, опять установились хорошие отношения!

Географию вел К. С. Барашков. Обычно занятия проходили в классе, а когда объединялись два-три класса для изложения общего материала или для демонстрации диапозитивов, занятия велись в географическом зале. Столы и скамьи в нем были расположены ступенчатообразно, зал был полон всяких карт, глобусов и т. д. Прекрасное изложение учебного материала во многом способствовало моему увлечению филателией, которая на всю жизнь стала моею „страстью“.

К. С. Барашков когда-то пострадал за политические убеждения, но революционный дух жил, по-видимому, в нем постоянно. Поэтому революция 1917 г. привела его в чрезмерно возбужденно-радостное состояние. Его организм не выдержал напряжения, и он, к глубокой печали всех, помешался и вскоре умер.

В отлично оборудованных классах физики и естественной истории „царствовали“ Г. Д. Ясинский и К. Д. Федоров. По всем разделам физики нам демонстрировали разнообразные приборы, и мы проделывали многочисленные опыты. Ботаника и зоология изучались непосредственно по разнообразным гербариям, отличным коллекциям насекомых, чучелам птиц. На практических занятиях мы препарировали лягушек, работали с микроскопами.

Организованный при училище „Спортивный кружок“ включал две группы спортсменов, занимавшихся по четвергам и воскресеньям. Я не был ахти уж каким гимнастом, но мне несколько лет довелось быть инструктором второй группы. У нас была лучшая в городе молодежная команда футболистов — „Кружок футболистов“.

В Харбине в это время было несколько команд: „Орел 1“, „Орел 2“, „Ворон 1“, „Ворон 2“. Лучшей командой была „Орел 1“, но их футбол и футбол других команд был очень грубым, игроки часто „по ошибке“ били по ногам соперников, нередко не подчинялись решениям судей и т. п. В играх же с нашими футболистами они были достаточно корректны и наших ребят не калечили.

Я, к счастью, никогда не был „тихим“ мальчиком и сам относился и теперь отношусь недоверчиво ко всем „тихим“! Немного авантюризма, смелости, любознательности и любопытства, а также, иногда, большой увлеченности — было вполне достаточно, чтобы временами совершать поступки, за которые можно было тяжело поплатиться! Так было в 3-м классе, когда я с папиросой „попался“ инспектору и получил за это в четверти по поведению „три с предупреждением“, — а это было очень опасно! Так могло быть и тогда, когда мы захотели научиться играть на бильярде и, увлекшись игрой, частенько сразу же после уроков, используя всякое свободное время, устремлялись в бильярдную некоего Гросса. Любая облава там, а они производились! — послужила бы причиной нашего исключения из училища. Кстати, я, будучи уже взрослым, избегал ходить по вечерам мимо этой бильярдной — такова была ее „слава“!

Можно было расстаться с училищем и из-за „китайских ракеток“ — связки из 30–40 штук маленьких петард, начиненных порохом, соединенных общим фитилем, и взрывающихся одна за другой при поджигании этого фитиля. А ведь однажды мы затолкали такую связку в замочную скважину одного класса, в котором шел урок, и подожгли фитиль. Мы успели убежать и потом доказать свое „алиби“, но шума было в училище много!

Достаточную смелость я проявил, будучи в 7-м классе, при первом посещении оперетты. Я слонялся по фойе и собирался уже войти в зал, чтобы „притаиться“ на своем месте, когда буквально „нос к носу“ встретился с А. А. Васильевым, который был, по-видимому, дежурным преподавателем в этот вечер.

— Ну, что ты тут делаешь?

— Да вот, хочу пройти в читальный зал…

— Гм, в читальный зал? Сомневаюсь!

Разговор на этом закончился, а я после этой встречи с самым строгим преподавателем уверовал, что оперетты-то уж я буду слушать! Действительно, с двумя-тремя одноклассниками я посещал оперетты весь сезон и теперь с удовольствием вспоминаю об этом. И очень рад, что это было! По-видимому, администрация училища если и не поощряла, то во всяком случае и не чинила особых препятствий для посещения учащимися оперетт, а для меня это было одной из сторон моего музыкального развития при общем интересе к музыке, — интересе на всю жизнь!

Ну, а все школьные каникулы я, конечно, проводил у родителей в Бухэду, славившемся красотою, ягодными и грибными богатствами своих мест.

Достопримечательностями станции были: Малая речка — никогда не пересыхавший ручей, питавшийся болотами, в котором ребята ловили пескарей и плотвичек; Большая речка — это были верховья р. Ял, которая изобиловала форелью. Большая падь за поселком Теребиловка вела к огромной солнечной поляне, заросшей ландышами, которые в мае собирали здесь все жители Бухэду, и букетиков этих скромных белых цветиков хватало на всех. Летом „работы“ тоже было „по горло“!

По землянику все бухэдинцы ездили на поездах на разъезд Петля (в 18 км от Бухэду), являвшийся преддверием знаменитого Хинганского туннеля. Живописнейшее место! Здесь железная дорога, подбираясь к туннелю, делала огромную петлю, а насыпь, пересекающая поперек долинку между двумя горными кряжами, казалась огромной и мощной — как бы пытающейся и самой дорасти до вершин гор!

С учетом особенностей этой „петли“ всегда составлялось и расписание движения пассажирских поездов — № 3 (из Харбина) и № 4 (в Харбин). До секунд регулировались их отправления с разъезда, и когда № 3 тяжело (с двумя паровозами) поднимался вверх, в эти же самые секунды точно под ним проходил № 4, мчавшийся под уклон!

Чуть позже поспевала черная смородина, но за нею нужно было ехать километров за двадцать. Мы, ребята, выезжали за нею обычно часа в два ночи; ехали на телеге и, конечно, мирно спали на ней остаток ночи. Смородина росла в обширном невысоком лесочке, который прорезался ручьями чуть ли не во всех направлениях. Вода в них была почти молочно-белой — по-видимому, где-то размывались известняки.

С большим нетерпением я ожидал всегда поспевания нежной фиолетово-черной жимолости. Ее было немного в лесочке, тянувшемся вдоль реки, — обычно я не набирал и полного бидончика. То ли о ней не знали (вряд ли!), то ли таким малым количеством ее не интересовались — во всяком случае, варенье из нее было только у нас! Я никогда не ел варенья вкуснее этого! То же говорили и наши гости, всегда при этом восклицавшие: „Ну, где же вы достаете эту изумительную ягоду!“

Сбором позже поспевавших брусники и голубики мы не занимались, а покупали их у сборщиков-продавцов этих ягод — китайцев. Бруснику не собирали потому, что ее заготавливали много, а собирать такое количество было слишком трудоемким занятием. Голубику — потому, что росла она на каком-то „Ягоднике“, километров в 45 от Бухэду. Этот Ягодник долгое время оставался для меня загадкой — где он и что это такое… Побывать там мне пришлось только в середине 20-х годов. Представьте себе пологий склон шириной в два с половиной и длиною в полтора километра, сплошь покрытый голубикой! Это и был тот Ягодник…

Наступала грибная пора! Собирались сначала опенки, которыми были усеяны горы в пяти-шести минутах ходьбы от дома. Все набирали сколько кто хотел! Со мной однажды произошел забавный случай: забирая семейку опят, я нечаянно сковырнул на пне осиное гнездо. Через две секунды надо мной закружилось облачко ос! Всякий слышал, каково иметь с ними дело, и поэтому я стремглав понесся с горы, рассчитывая добежать до реки, протекающей неподалеку от подножия горы, и броситься в воду. Либо я бежал быстрее ос, либо они оказались миролюбивыми, но когда я подбежал к реке, то с облегчением уже не услышал их грозного жужжания!

Наконец, начинались сборы ехать по грузди в чудесный большой березовый лес!.. Выйдешь на поляночку, посмотришь — как будто ничего… Ан нет, не тут-то было! Почти под ногами — бугорок. Отгребаешь слой перегнивших листьев и видишь: тут свеженькие, беленькие, чуть-чуть мохнатые груздочки! Осторожно срезаешь их ножом (грибницу нужно ведь оставить, не повредить!) и тут видишь, что таких бугорков полным-полно! С груздями попутно собирали волнушки, подберезовики, подосиновики. Любили грибы, которые назывались обабки — жареные они были изумительно вкусны! Белых грибов, рыжиков, маслят и сморчков у нас не было. Но зато сколько было шампиньонов!

Собирая их, я всегда вспоминал, как говорили старшие: „Караси и шампиньоны любят, когда их жарят в сметане!“».

Как мы видим, и на Линии, вдали от Харбина и других центров, люди тоже жили спокойно, не вмешиваясь в происходившие политические события и не шибко интересуясь ими. Во всяком случае, папа в своих подробных и ясных по тону и мысли мемуарах, написанных по моей просьбе, мало упоминает о политике.

Все, видимо, в большинстве продолжали заниматься своим привычным делом. Папа пишет: «Заботливый хозяин, отец загодя договаривался с артелью косцов по заготовке сена. Осматривал участок для покоса, предпочитая возвышенные места. На приемке сена всегда присутствовал сам. Но лошадям и коровам требовалось не только сено, поэтому в 10 км от Бухэду на т. н. Первом броде р. Горигол, отец имел заимку, на которой выращивался овес; заимка вместе с тем служила как бы дачей и местом отдыха — около реки, гор и полей».

Недавно, в НСМ (июль-август 2000 г., № 77) была помещена статья Г. А. Лагунова о русских чольских поселенцах. Смежный район этот интересен судьбами многих эмигрантов, и папа, коренной житель Бухэду, тоже вспоминает о нем (а это середина 20-х годов):

«Упомянув выше о реке Горигол, хочется, кстати, рассказать о ней побольше. С нею некоторое время была связана моя работа, как инженера, по изысканиям и постройке железнодорожной ветки. Около 30 км ветка проходила по живописной довольно широкой долине р. Горигол. Сама же, быстрая, как всякая горная река, она впадала примерно в 12 км от Бухэду в нашу „Большую речку“ (р. Ял). Общая протяженность реки — около 45 км, и на последних примерно 15 километрах мне побывать не удалось. А говорили, что местность около истока реки очень хороша, а сама река вытекает довольно широкой полосой непосредственно из горы!

Грунтовая дорога от Бухэду, ведшая на концессию КВЖД в долине реки Чол, через небольшой перевал попадала в долину реки Горигол и пересекала реку три раза. Эти места пересечений и получили названия Первый Брод, Второй Брод и Третий брод. На этих Бродах были небольшие (2–3 домика) поселения русских, и на Первом Броде — наша заимка, на Втором — заимка нашего свата Семена Григорьевича Мармонтова, а на Третьем стоял домик лесорубов и неподалеку — смолокурня.

С. Г. Мармонтов сеял пшеницу, и для сева ее в долине реки Горигол у него были, по-видимому, все основания. Эта долина только примыкала к главной долине, по которой проходила КВЖД, и была как бы защищена от свирепых холодных ветров, дующих, как бы спускающихся, с Хингана. В ней всегда было много снега и сравнительно мягкий микроклимат. Поэтому-то у свата были высокие урожаи, которые он убирал машинами. Примечательно, что с посевами пшеницы, овса и прочих зерновых культур там появилось много фазанов…»

Несмотря на все трудности организации в Маньчжурии лесного дела, о которых подробно пишет отец, дела у деда шли отлично. Концессии его находились примерно в 30–35 верстах от станции Ялу, на реке Белой. Гавань для приема сплавленного леса была устроена на самой станции, у которой Белая впадала в р. Ял. Здесь была главная контора и большие склады провизии и материалов для рабочих. Я часто приезжал в Ялу (станция находилась от Бухэду в 30 верстах по железной дороге) и один раз побывал, вместе с гостившим у меня однокашником Колей Фельзингом, на концессии на Белой, куда ехали на телегах.

Посмотрели, как ведутся заготовки леса, и даже приняли участие в работе по сплаву: начались дожди, и мы помогали сбрасывать в реку поленницы дров (в них я впервые увидел обитавших там летучих мышей).

На Белой была рабочая контора, много бараков для рабочих и несколько русских солдат — как защита от хунхузов.

Интересно, что на концессии был сосновый колок — редчайшее явление для той местности. Коля и я так старались найти в этом лесу жука-рогоносца! Но не нашли!

Станция Бухэду дала многих достойных и уважаемых людей, крупных специалистов, ярко проявивших себя на Родине и за ее пределами. Это семьи П. Д. Берзина, Р. Э. Вейсмана, С. Г. Мармонтова, Ф. П. Малышева, Е. Д. Каргина, Х. Х. Мансурова, Омельчуков-Показаневых, других, о которых я надеюсь рассказать в следующих книгах.

Филипп Омельчук с женой Устиньей приехали в Бухэду на постройку КВЖД в 1898 г. Сестра Устиньи — Домна Нагулько с семьей уехала в Сан-Франциско, и в середине 50-х связь между обеими семьями, к сожалению, прервалась. У Омельчуков, оставшихся в Маньчжурии, родились сыновья Павел и Владимир, потомственные железнодорожники, и дочь Антонина, вышедшая замуж за Николая Показанева.

В 1935 году многие члены этой большой семьи выехали в СССР и спустя два года были репрессированы органами НКВД.

Антонина Филипповна вторично вышла замуж — за А. И. Евстафьева и проживает в настоящее время в г. Дербенте (Дагестан). Их сын — Юрий Александрович Евстафьев — москвич, доцент Московского государственного строительного университета, автор более 50 научных публикаций, меценат, помогающий изданиям журналов и книг о русской эмиграции в Китае.

Павел Филиппович возвратился на родину в 1954 г., работал на Алтае, а затем в Челябинске. Его дочь Наталия, харбинка, абитуриентка ХПИ, вышла замуж за инженера Глеба Разжигаева, тоже окончившего этот институт. Она организатор и редактор челябинского упомянутого выше и весьма популярного журнала «Русская Атлантида».

Начиная разговор о раннем периоде развития искусства в послереволюционном Харбине, хочу прежде всего отметить составленный с большой любовью и знанием дела очерк «Искусство: культурно-артистическая жизнь в Харбине» бытописательницы города, поэтессы Ольги Стефановны Кореневой-Кулинич (книга «Стихи». Сидней, 1984). Ольга Стефановна сама была активной участницей музыкальной жизни города; очерк опубликован в журнале «Политехник» (1979, № 10, с. 154–172) и остается на сегодня наиболее полной работой на эту интересную и важную тему.

Позволю себе дополнить его некоторыми собственными соображениями, а главное, воспоминаниями моего отца — тоже глубокого поклонника музыки и страстного любителя оперы и оперетты.

Размышляя о феномене русского Харбина, о котором я попытался дать общее впечатление в первой книге, я пришел к выводу, что одной из важнейших причин, обусловивших возможность столь многообразной общественной и культурной жизни Харбина после революции, был чрезвычайно высокий уровень концентрации в Маньчжурии слоя высшей и средней интеллигенции, наличие в ее среде специалистов абсолютно всех профилей и всех специальностей, людей не только образованных, но и предприимчивых. Начну с цитаты, которая, на первый взгляд, не имеет прямого отношения к искусству, но хорошо поясняет ситуацию.

Как написал в прекрасной статье «Курсы прикладных знаний» инженер А. Глувчинский (тот же «Политехник», с. 130–134) — «Многие не представляют себе, сколько Харбин имел техникумов, профессиональных курсов, школ, где преподавались прикладные знания — искусство, ручной труд… которые на самом деле сыграли большую роль в деловой, коммерческой и культурной жизни Харбина. Все эти курсы и школы дали Харбину много техников, ремесленников, мастеров, медицинских работников, секретарей, переводчиков и других специалистов. Все это дало возможность поддерживать деловую жизнь, двигало заводы, мастерские, транспорт.

Нельзя обойти вниманием и не указать на женские профессиональные курсы, которые давали возможность обслуживать медицину, выпуская фармацевток, сестер, больничных сиделок; иметь салоны красоты, обшивать платьями по моде все население, готовить кадры секретарей, машинисток или развлекать население постановками в театре, балетом, операми и опереттой…

Как только являлась необходимость или требование того или иного ремесла, знания, сразу же появлялись люди, которые организовывали, устанавливали школы, курсы».

Все это отмечено чрезвычайно верно. Добавлю только, что вряд ли искусство и литература в Харбине могли бы развиваться столь успешно без подобной материальной базы.

Вторая причина, на мой взгляд, — это отлично налаженная в Харбине система общего образования — прежде всего начальных и средних школ, — вобравшая в себя и сохранившая все лучшее, что было характерно для прежней российской классической гимназии и реального училища, и чутко реагировавшая на все требования сегодняшнего дня (в данном случае — изучение истории и экономики Китая, Японии, их языков, иностранных языков вообще). Результатом этой прекрасно развитой системы образования было появление в Харбине и второго поколения эмиграции — значительного слоя образованной и всесторонне развитой молодежи, молодежи с разнообразными и широкими интересами. И это обстоятельство на более позднем этапе, в свою очередь, явилось главным фактором, обусловившим феноменальное развитие общественно-культурной и даже чрезвычайно затрудненной в условиях Зарубежья научной деятельности, в том числе — профессиональной.

Предварительно скажу еще следующее.

Вот все эти благоприятные условия и предпосылки, и, в первую очередь, развитая инфраструктура, т. е. наличие большого числа первоклассных залов и сценических площадок, сложившиеся традиции, наличие очень большого числа прибывших в Маньчжурию, в Харбин, в первые послереволюционные годы крупных артистов и музыкантов со всей необъятной России, наконец, присутствие вполне подготовленной к восприятию большого искусства публики — все это и обеспечило блестящий расцвет музыкального и сценического искусства Харбина с самого начала рассматриваемого периода 1917–1924 гг. И верхушечные «революционные» события в полосе отчуждения отнюдь не явились для этого развития какой-либо серьезной помехой. Несмотря на резкие вспышки время от времени (например, в 1920 г.) политической напряженности, культурная жизнь города не прекращалась никогда.

Однако при всем этом, мне представляется, что причины этого успеха все равно останутся непонятными читателю, если я не расскажу о том, сколько музыкальных и балетных школ, школ пения и кружков искусств появилось в Харбине в то время. Музыкой и искусством в городе занимались многие.

Здесь уместно было бы сразу упомянуть о таком явлении в культурной жизни города, как созданный уже в мае «революционного» 1917 года Музыкально-литературно-художественно-драматический кружок «Арс» («Искусство»).

Деятельность кружка составила в этой жизни известную, хотя и не очень яркую и, к сожалению, довольно короткую страницу. Кружок был создан группой лиц, связанных с деятельностью Клуба Общества служащих (Биржевая, 36).

Целью кружка было дать молодежи эстетическое образование. По мысли организаторов «Арса», для этого должны были быть созданы различные секции, кружки: музыкальный, литературный, художественный, драматический. Но кружок не имел своего помещения и никакой дотации; работа его протекала вяло. Только с 1920 г. «Арс» получил возможность снять собственное помещение и тогда развернулся в полную силу. Он открыл Общедоступную музыкальную школу (по классам рояля, скрипки, виолончели и теории музыки), Студию пластики, Драматическую и Художественную студии. Читались там и различные лекции.

В частности, состоялась лекция г-на Литвака на тему «Мифы и сказки Японии». В любопытной рецензии на нее говорилось:

«Мифы и сказки Японии, как и многое в жизни этой страны, характеризуется специфической особенностью, именно удивительной миниатюрностью и легкостью. И это не только по форме, но и по содержанию: здесь все семейно, нет богатырского размаха, удали нашей былинной. Правда, метафоры и аллегории во многих случаях интересны и даже изумительны по фантастике; нередко чувствуется сила, но вообще — миниатюрность и еще раз миниатюрность».

С того же 1920 г. Драматической студией (сценическое искусство) «Арса» стал руководить лучший в то время драматический актер Харбина — Константин Александрович Зубов (о нем я еще расскажу).

Однако в последующем произошло слияние кружка «Арс» с Союзом учащихся — организацией большевистской ориентации. Он стал уделять все меньше и меньше времени пропаганде искусства, стал заниматься совсем иной пропагандой, политизироваться, и вся его художественная работа постепенно сошла на нет.

Этому в значительной мере способствовало и то обстоятельство, что уже в октябре того же года Союз учащихся постановил реорганизоваться в «союз молодежи» (а позднее — в известный в Харбине «отмол», отдел молодежи), начавший, вначале безнаказанно, устраивать безобразные выходки у харбинских церквей и прочие хулиганства — до тех пор, пока не получил действенного отпора от созданной «белой» молодежью организации «Мушкетеры» и других молодежных групп.

Первой Музыкальной школой в Харбине назвала себя школа свободного художника Киевской консерватории Г. Г. Барановой-Поповой, открывшаяся в октябре 1918 г. двумя классами — хорового пения и теории музыки и сольфеджио.

29 декабря школа устроила в Железнодорожном собрании (Желсобе) свое первое музыкальное открытое утро. Программа была составлена из произведений русских композиторов. Все номера были исполнены учащимися по классическому фортепиано и хоровому классу.

Однако позднее название «первая» отняла у нее открывшаяся в 1921 г. Первая Харбинская музыкальная школа, известная под этим наименованием во всей последующей истории музыкального образования Харбина. Она была создана группой преподавателей музыки при Харбинских Коммерческих училищах КВЖД и развивалась при большой поддержке директора училища Н. В. Борзова.

Различные музыкальные и хоровые классы были в этом же году открыты и в Капелле Петра Николаевича Машина (см. о ней в Главе II).

В 1920 г. уроки декламации, мелодекламации, выразительного чтения, постановки голоса давала в Харбине артистка Императорского Александринского театра О. В. Карелина.

Приблизительно в это же время открыла свою школу пения Мария Васильевна Теодориди (драматическое сопрано), которую Харбин долгие годы знал как замечательную оперную певицу, примадонну, выступавшую в ряде оперных сезонов, и талантливого педагога, подготовившего для международной оперной сцены А. Юмшанову, В. Седельникову, Н. Федоровского и других.

К числу старейших харбинских студий можно отнести и Школу пения Марии Владимировны Осиповой-Закржевской. Школа может быть причислена к пионерам вокального искусства Маньчжурии, так как работала здесь, в Харбине, в течение многих лет, начиная с 1921 г. В 1936 г. школа торжественно отмечала свое 15-летие, в связи с чем теплое приветствие молодым певцам Харбина направил находившийся тогда в городе Ф. И. Шаляпин.

К тому времени через стены школы прошли более 200 певиц и певцов, часть из которых — Е. Е. Силинская, А. Л. Шеманский, Е. С. Новицкая, С. В. Бабушкина, М. А. Рассадина, И. П. Олиневич, другие впоследствии получили мировую известность.

Наиболее ранней из балетных школ в Харбине после революции была балетная школа Куровских. Затем укрепилась школа балета прима-балерины Большого театра Елизаветы Васильевны Квятковской (1921). После своих первых гастролей в марте 1921 г. в Харбине прима-балерина Варшавских правительственных театров Елена Леонтьевна Оссовская открыла класс балета в Механическом собрании. Продолжала свою работу популярная в Харбине еще с дореволюционных времен Школа танцев Николая Андреевича Белого.

В зимний сезон 1916/1917 гг. в Харбине, в Желсобе гастролировала Русская опера под управлением А. С. Костаньяна и И. П. Палиева, при участии артиста императорских театров А. И. Розанова. Спектакли открылись 11 января 1917 г. оперой «Аида». Далее были поставлены: «Евгений Онегин», «Демон», «Жизнь за Царя», «Царская невеста», «Пиковая дама», «Фауст», «Травиата», «Лакме» и «Кармен». Репертуар труппы, как видим, был богатый.

В 1918 г. на театре оперы было затишье, но кое-что все-таки происходило.

В Желсобе с лучшими произведениями русских и иностранных композиторов выступали оперные артисты московских и петроградских театров В. Г. Георгиев (тенор) и И. А. Александрова (колоратурное сопрано). Позднее эти певцы поставили в «Модерне» оперу «Ромео и Джульетта» Гуно — но не всю, а в виде большой фантазии, в которую вошли интереснейшие фрагменты оперы: ария Ромео и Джульетты, сцена у балкона и другие.

В 1919 г. в Харбине был блестящий весенний оперный сезон. В течение нескольких месяцев в Желсобе и Комсобе выступало товарищество оперных артистов «Художественный ансамбль русской оперы».

Это была передвижная опера, ее гастролирующий ансамбль приехал из России и после Харбина уехал во Владивосток. В его составе выступали в то время: Зырянова, Сазонцева, Хохлов, Магский, Преображенский, Ульянов и другие. Режиссером был Шастан, дирижером — Васильев. Коллектив поставил оперы: «Царская невеста», «Демон», «Хованщина, „Таис“, „Пиковая дама“, „Елена Спартанская“, „Каморра“, другие. Постановки подробно рецензировались, чаще всего „мистером Дий“.

Однако все это была приезжая, только гастролировавшая в Харбине опера. Собственная, харбинская, образовалась позднее, но добилась быстрого успеха.

Было много эстрадных выступлений: концерты Клавдии Суриковой („Песни цыганские! Песни таборные! Песни любви и печали!“ — сообщали афиши); концерты популярной певицы А. И. Загорской (интимная песня — ее любимыми были „Серенький котик“, „Аньзя“, „Лапти“, „Василечки“, „Маки“, „Какая разница“, „Праздник в деревне“). „Мистер Дий“ писал: „Концертантка среди харбинской публики завоевала определенные симпатии и пользуется выдающимся успехом“. С интересом были встречены и выступления известной в России певицы Марии Александровны Каринской, приезжавшей в Харбин и в 1923 году.

Летом 1918 г. состоялись концерты примадонны варшавских правительственных театров Марии Владиславовны Мариевской (лирическое сопрано). В „Орианте“ выступала популярная московская певица, исполнительница цыганских романсов Варвара Михайловна Королева. В сентябре в Желсобе прошли выступления ученицы профессора Альмы Фострем (Петроградская консерватория) Н. И. Булатович. В это же время здесь с большим вечером художественной юмористики выступил артист Петроградского драматического театра Иосиф Дальгейм; в вечере с музыкальной мозаикой принимал участие также И. Ульштейн.

„Мистер Дий“ оценивал концерт так: „Надо отдать справедливость, г. Дальгейм мастерски передал несколько сцен, шаржей и тому подобное, и хотя некоторые из его рассказов давно были известны публике, но будучи талантливо исполнены — вызывали заслуженный успех“.

27 декабря состоялся юбилейный концерт певца со звучным, красивого тембра баритоном, премьера оперетты — Сергея Дмитриевича Рокотова. Свою карьеру он начал в 1908 г. в Москве в театре „Буфф“ у известного антрепренера Блюменталь-Тамфина. Далее были щукинский „Эрмитаж“ в Москве, Петроград, Кавказ, Крым. Потом Сибирь и Дальний Восток.

С. Д. Рокотов к этому времени жил в Харбине уже два года и выступал в оперетте.

В Харбине, действительно, проходили в это время и спектакли театра „Летучая Мышь“ под руководством Михаила Бакалейникова. Труппа привезла полный репертуар театра Балиева. Пресса отмечала великолепную исполнительницу романсов Похитонову, артистов Мартынова и Туганова, других…

И все-таки, несмотря на блестящее развитие в этот ранний период в Харбине всех других видов искусств (в том числе и театрального, о котором я подробно расскажу ниже), сердцами и умами харбинцев тогда всецело владела оперетта.

Именно она — веселая и зажигательная оперетта!

„Коллективов было несколько, и состав их был великолепен“, — пишет в воспоминаниях мой отец.

В 1917–1918 гг. блистали примадонна Н. Д. Глориа и премьер С. Д. Рокотов, участие которых обеспечивало аншлаг на каждой постановке.

Я всегда хочу раскрыть (хотя бы только для себя!) инициалы имен и отчеств моих героев, особенно — узнать имя человека, которое, как утверждают современные исследования, влияет на формирование его как личности, на его характер, даже на поведение. И вот Н. Глориа. Нигде не раскрывалось это „Н.“. Я гадал: Наталия? Надежда? Нина?.. И наконец мне все же удалось выяснить. Оказалось: загадочно и поэтично — Нейя… Нейя Дмитриевна Глориа. Красиво, правда?

31 января 1918 г. была поставлена „пикантная оперетта, вечер смеха и веселья“ „Ночь в Мулен-Руж“; 1 февраля — „Цыганская любовь“.

В зимний сезон 1918/1919 гг. в театре „Модерн“ работала прибывшая в Харбин из Владивостока „Столичная оперетта“ (дирекция Л. Я. Патушинского и А. И. Кречетова). Во главе ее стояли известные артисты — упомянутая Н. Д. Глориа и Н. М. Бравин (он же главный режиссер). В составе труппы участвовали: Е. Е. Тумакова, Е. Н. Чарская, Е. Н. Ратковская, Е. А. Горская, Н. А. Малиновская, М. Н. Морина, А. А. Горев, Р. Н. Елинов, А. И. Кречетов, А. А. Стоянский, А. И. Гревнов.

Оперетта в том сезоне обрушилась на Харбин как шквал. Сразу же был объявлен репертуар: 28 сентября — „Веселая вдова“, 29 — „Жрица огня“, 30 — „Польская кровь“; 1 октября — „Король веселится“, 2 — „Граф Люксембург“, 3 — „В волнах страстей“, 4 — „Добродетельная грешница“, 5 — „Принцесса долларов“, 6 — „Ночь любви“, 7 — „М-ль Нитуш“, 8 — „Цыганская любовь“.

Спектакли живо рецензировались.

О „Веселой вдове“ критик писал: „В Харбине любят и ценят игру г-жи Глориа, да и как не любить! В игре артистки много женственности, а ее „Веселая вдова“ — то, что принято именовать „женщина с изюминкой“. Наряды артистки так хороши, что не одна женщина с завистью поглядывала на сцену…

Бравин без вычурных поз, грациозно мил, голос у артиста гибкий, звучный, ласкает слух… Елинов, по обыкновению, отсебятничал и смешил публику“.

О „Жрице огня“: „Лучшей исполнительницы для заглавной роли, как г-жа Тумакова, нельзя и желать. У артистки превосходный голос, чистый и звонкий; такие голоса редки у опереточных актрис.

Игра г-жи Тумаковой тоже не похожа на трафаретное исполнение, и публика по достоинству награждала артистку непрерывными аплодисментами“.

Отец, в те годы ученик Харбинских Коммерческих училищ, вспоминает:

„С осени 1919 г. музыкальное сердце Харбина забилось с новой силой — приехавшие из России музыканты и певцы влились в опереточный коллектив, созданный антрепренером-меценатом Штерном („Русская оперетта“).

Учащимся средних учебных заведений не разрешалось посещать опереточные спектакли, но я ухитрился повидать за сезон 31 оперетту. Труппа поставила, в частности, только в ноябре 1919 г. оперетты: „Кор-невильские колокола“, „Принцессу долларов“, „В волнах страстей“, „Разведенная жена“, „Прекрасная Елена“, „Польская кровь“, „Ночь любви“. Мне кажется, что спектакли проходили на хорошем художественном и творческом уровне, но, по-видимому, уязвимой оказалась материальная сторона дела — оперетта просуществовала только один сезон и не потому, что посещаемость была недостаточной, — напротив, она была очень хорошей, но содержание хора в 20 чел., балета и оркестра в 25 музыкантов и аренда помещения — зала Желсоба стоили, видимо, очень и очень немало, и Штерн, как говорили, „прогорел“; но в то же время существовало мнение, что понесенный им убыток не играл для него существенной роли и вся опереточная труппа была создана им в угоду его жене — талантливой опереточной артистке Чарской.

Из сравнения с последующими опереточными труппами, которые мне приходилось видеть, могу твердо сказать, что эта ранняя харбинская оперетта была хороша. Бравин — прекрасный баритон и отличный актер, участвовал в двух-трех спектаклях, а затем куда-то уехал. Большое впечатление и наилучшие воспоминания оставил талантливейший комик Елинов. Дирижером был молодой Каплун-Владимирский.

Вспоминается, что в спектакле „Цыганская любовь“ участвовала артистка Киевской оперы Машир (сопрано), приехавшая в Харбин вместе с басом Карлашовым. Артисты были хороши, но, дав несколько концертов, тоже покинули Харбин.

Вообще, за период 1918–1921 гг. в город приезжали многие певцы и музыканты, в некоторых случаях они оставались в Харбине на долгое-долгое время.

Из прибывших на короткие гастроли, но внесших много ценного в музыкальную жизнь города отмечу певцов: Ивана Днепрова (великолепный тенор) — он дал несколько концертов и организовал постановку „Фауста“ под рояль; Лукина — артиста театра Музыкальной драмы в Петрограде, — баритон, дал несколько концертов, поставил „Евгения Онегина“ под рояль, некоторое время занимался преподаванием; Радеева — красивый лирический баритон, — выступал в концертах, преподавал, организовал постановки „Таис“ и „Севильского цирюльника“ с оркестром. Интересно отметить, что у певшего Альмавиву тенора Герсдорфа голос был удивительно похожим по тембру на голос Радеева, и в некоторых сценах их, прямо до смешного, трудно было отличить одного от другого.

Эти певцы вместе с приехавшими и надолго оставшимися артистами: Зыряновой, Воиновым (из Благовещенской оперы Федорова), Григорьевым (драматический баритон), Теодориди (драматическое сопрано), Мамоновой (лирическое сопрано), Кармелинским (небольшой характерный лирический тенор) и другими создали костяк будущей постоянной и отличной Харбинской оперы. Был уже в Харбине и оперный дирижер — Фивейский.

Но организация постоянной оперы была пока еще впереди. Для этого нужен был инициативный энергичный человек, чтобы создать и укрепить постоянный хор, оркестр, балет и все это слить воедино. А такового не находилось. „Взвешенное“ положение с оперой сохранялось до осени 1922 г., когда вместо отдельных сцен из опер или даже полных опер под рояль, начались регулярные „настоящие“ оперные постановки. Но об этом несколько позже.

Здесь же еще несколько слов о музыке.

Так было раньше, и, по-видимому, будет всегда, что увлечение опереттой и оперой являлось уделом сравнительно небольшой части людей. Большинство, интересуясь музыкой, довольно равнодушны к такому сочетанию вокала и актерского мастерства, как оперетта и опера. Поэтому для такого большинства достаточно наличия: только хора — светского или духовного, или только оркестра — духового, народных инструментов, симфонического. При этом, конечно, следует отметить, что с оркестра народных инструментов, который составить всегда проще, у слушателей обычно и пробуждается общий музыкальный интерес, развивающийся потом и в интерес к симфонической музыке, к оперетте и опере. Это же наблюдалось и в Харбине.

Здесь всегда были оркестры народных инструментов, и они пользовались заслуженным успехом. Харбин очень любил светские и духовные хоры, которые были очень хороши. Неизменной любовью пользовались выступления военных духовых оркестров, имевшихся в русских пограничных войсках, находившихся на территории Маньчжурии. Но выступления военных духовых оркестров закончились, когда все пограничные войска ушли на фронт, и удовольствие послушать хороший духовой оркестр было прервано на несколько лет — до той поры, пока отступавшие на Владивосток белочехи не задержались в Маньчжурии и повсюду, и в Харбине в частности, охотно давали концерты в различных общественных местах и парках. Но чехи оставались в Маньчжурии недолго, и их оркестры заменил в городе организованный из русских духовой оркестр под управлением дирижера Винчи. Этот оркестр вел свою основную работу в саду Желсоба, там он играл по вечерам пять раз в неделю.

К этому времени в Харбине оказалось много музыкантов, приехавших из России. Из выдающихся музыкантов того времени отмечу: скрипачи — А. Гиллерсберг, Шифферблат, Трахтенберг, Подушка, Чухалдин; виолончелисты — Шевцов, Ульштейн; флейтист — Демидов; пианисты — Гиллерсберг, Мухлыпин. Приехали и первоклассные дирижеры — Меттер, а потом Слуцкий. В общем, создались все условия для организации симфонического оркестра. Инициативу организации такого оркестра взял на себя Желсоб и, нужно сказать, выполнил свою миссию блестяще!

Был составлен симфонический оркестр из 70(!) человек, и было решено, что он будет выступать пять раз в неделю, а духовой оркестр — два раза… Такое решение вызвало вначале большое недовольство публики — казалось странным, что симфоническая музыка, которая многим почти незнакома и поэтому непонятна, будет исполняться так часто, а привычная и понятная духовая музыка — настолько редко. Однако дальнейшее показало, что решение было совершенно правильным и с далеким „прицелом“ — воспитать любовь к симфонии у самых широких слоев населения Харбина. Если в начале сезона симфонические концерты посещало сравнительно мало народа, то к концу первого сезона число посетителей увеличилось в несколько раз, а в последующие годы любителями симфонии стали уже тысячи. Посещение симфонии стало обычным и в то же время всегда праздничным занятием.

С большим почтением вспоминается элегантный, стройный седеющий дирижер Слуцкий. Блестящий дирижер, неутомимый наставник, он достиг великолепного звучания оркестра; под его руководством были разучены и исполнены десятки классических и современных музыкальных шедевров. Очень запомнился один из симфонических вечеров — бенефис виртуоза скрипача Чухалдина. Под аккомпанемент оркестра был исполнен „Большой концерт“ Венявского, а затем „на бис“ Чухалдин исполнил „Пляску ведьм“ Паганини. Должен сказать, что впечатление от игры оркестра и действительно изумительной игры Чухалдина было потрясающим.

Позднее основной состав оркестра в количестве 40 чел. вошел в состав музыкантов оперного оркестра. Концертмейстером первых скрипок был Трахтенберг, и в связи с ним вспоминается разговор, случившийся много лет спустя и связанный с приездом в Харбин знаменитого скрипача Я. Хейфеца. Трахтенберг рассказывал мне:

„С Хейфецем мы знакомы чуть ли не с детства, вместе заканчивали Петербургскую консерваторию у профессора Ауэра. Встретив Хейфеца в Харбине, я спросил его: „Скажи, Яша, что же, благодаря Ауэру ты стал знаменитым скрипачом?“ Хейфец улыбнулся и ответил: „Нет, благодаря отцу!“ Я рассмеялся потому, что мне был совершенно понятен смысл его слов. Дело было в том, что отец Хейфеца был сапожником и, мало понимая в музыке, твердо знал, что его сын очень талантлив и поэтому должен упорно заниматься скрипкой. Когда же Яша начинал лениться, отец без стеснения „учил“ его сапожной колодкой“.

Вскоре после создания симфонического оркестра произошло еще одно очень важное событие в музыкальной жизни Харбина. Наследники местного богача Скидельского (владельца Мулинских угольных копей) организовали так называемый Квинтет имени Скидельского. В его состав вошли: первая скрипка — А. Гиллерсберг, вторая — Кончестер, альт — Подушка, виолончель — Шевцов, рояль — Гиллерсберг. Квинтет дал в Харбине несколько концертов, художественная ценность которых была очень высокой“.

Политические события, как мы видим, не останавливали культурной жизни Харбина, напротив, возможно, даже стимулировали ее, потому что людям нужна была разрядка, отрешение, что ли, пусть хоть временное, от напряженной повседневности, от этой искусственно привнесенной в Харбин „революции“, что с успехом и давали им различные виды искусства.

В Харбине побывал в это время и кумир русского кино, актер Иван Ильич Мозжухин, впечатления которого от города остались самые благоприятные. Спустя много лет он вспоминал:

„Харбин я хорошо знаю, я там был в 17-м году. В самый разгар революции, перед началом большевизма.

Ездил туда на гастроли с драматической труппой. В России уже голодали, товары исчезали. Приехали в Харбин, там все по-старому, словно и революции в России не произошло. И дешевка на все страшная. Помню, купил тогда одних ботинок 40 пар. Двадцать пудов муки в Россию вывез…“

Свидетельство мэтра русского кино является, по моему мнению, лучшей иллюстрацией к обстановке в Харбине в конце 1917 года…


О чем писали газеты

Проезд политических эмигрантов

„6 человек политических эмигрантов, по своим убеждениям социал-демократов, возвратились в Россию из Америки (Нью-Йорк) на основании всеобщей амнистии. Среди них — т. Н. Бухарин, редактор нью-йоркской с.-д. газеты „Новый мир“, привлекавшийся в 1909 г. по делу Московского комитета Р.С.Д.Р.П. (по делу 43). Кроме него, среди проехавшихся [? — Г. М.] товарищей еще трое сотрудников помянутой выше газеты… Между прочим, товарищи считают большой ошибкой развивающейся революции, что Временное правительство Гучковых и Милюковых находится у власти, и считают крайней необходимостью свергнуть таковое, для установления подлинно рабочего правительства (диктатуры пролетариата).

Во время разговора с товарищами в Маньчжурии у Бухарина стащили часы…“

(Комментарий журналиста: вот-де, „маньчжурцы“ не могли удержаться…)

Маньчжурия: Газета, посвященная защите интересов рабочего класса и демократии. Четверг, 20 апреля 1917 г.

Постоянно печатавшееся объявление

„Шанхайская городская управа предупреждает всех лиц, что прибывающие в Шанхай европейцы без средств ни на какую работу рассчитывать не могут“.

Секретарь управы Н. О. Лидделл. Вестник Маньчжурии, 1918.