"Морские тайны" - читать интересную книгу автора (Голубев Глеб Николаевич)

1

Пожалуй, ни разу за все годы адвокатской практики не доводилось ещё Николаю Павловичу Арсеньеву сталкиваться с таким необычным судебным делом.

Утром в коридоре областного суда его поймал грузный, всегда задыхающийся председатель городской коллегии адвокатов Арцимович, цепко схватил за обе руки, будто собираясь пуститься с ним вприсядку, и громко зачастил:

— Здравствуйте, дорогой! Наконец-то поймал. А то хотел уже посылать за вами. Звоню, звоню, никто не отвечает. Есть интересное дельце. Возьмитесь, вы сейчас свободны.

— Какое дело?

— Дело капитана Голубничего. Гибель траулера с командой. В прошлом году, не помните?

— Нет, ничего не слышал. А почему же так затянулось следствие?

— Да нет, следствие началось недавно. Тогда ведомственная комиссия признала этого Голубничего невиновным, дело против него не возбуждалось. А теперь выяснились новые обстоятельства. И представляете, каким романтическим образом? Нашли письмо в бутылке!

— В бутылке?

— Ну да. Море принесло. Бутылка, а в ней записка — прямо роман! Соглашайтесь! Его родственники и сослуживцы хотят, чтобы именно вы взяли на себя защиту. Слава, мой дорогой, о вас идет громкая слава. Договорились?

— Я бы хотел сначала познакомиться с делом.

— Конечно, конечно. Зайдите в прокуратуру, я предупредил.

— Я смотрю, вы уже без меня меня женили...

— Но я же вас хорошо знаю, дорогой! Разве старый романтик откажется от такого дела?


И вот на столе перед Арсеньевым лежат три толстые папки унылого фиолетового цвета. Он читает подшитые в них документы, справки, заключения экспертов, прослушивает магнитофонные записи допросов — и увлекается всё больше.

В декабре прошлого года, возвращаясь домой с промысла в Атлантике, рыболовный траулер СРТ-3224 «Смелый» попал в жестокий шторм. Было морозно, около двенадцати градусов. Волны захлестывали палубу. Судно начало быстро обрастать льдом. Его не успевали скалывать, и тяжесть нарастающего ледяного панциря грозила потопить траулер. Обледенелая антенна лопнула, связь с миром прервалась.

Ночью капитан решил изменить курс и укрыться от шторма под защитой двух безымянных островков. Расчет оказался правильным, и около двух часов маленькое суденышко благополучно продержалось у кромки ледяного поля, окружавшего островки. На палубе даже удалось навести некоторый порядок.

Но в 5 часов 35 минут переменившийся ветер снова вынес судно на чистую воду — под удары десятибалльных волн. Капитан резко развернул траулер, пытаясь вернуться к спасительной ледяной кромке.

Но судно неожиданно напоролось на подводный камень и получило большую пробоину.

Машинное отделение стало заливать водой. Погас свет. Надев спасательные пояса, все вышли на палубу. Крен судна увеличивался и не давал спустить единственную уцелевшую шлюпку, другую волны уже дав­но разбили в щепки. Радист, успевший наладить временную антенну, передавал безответные призывы о помощи. Жгли фальшфейеры, пускали ракеты. Но кто их мог заметить в непроглядной штормовой тьме?

Около семи часов утра три набежавших одна за другой громадных волны смыли людей с палубы и перевернули траулер. Он тут же пошел ко дну.

Погибла почти вся команда — двадцать два человека. Лишь троим — штурману Кобзеву, матросу Харитонову и капитану Голубничему удалось добраться по льду до берега. Они уже начали замерзать, но в полдень, когда шторм немного утих, их спас подошедший к островку польский траулер. На нём каким-то чудом успели принять сигналы погибавшего «Смелого».

Для расследования обстоятельств трагической гибели траулера была создана специальная комиссия из старых капитанов и опытных специалистов. Ранней весной она выехала к месту катастрофы на спасательном катере. Водолазы нашли затонувшее судно и осмотрели его. «Смелый» лежал на глубине семнадцати метров, переломившись пополам. Все палубные надстройки покорежены штормовыми волнами.

Тщательно изучив материалы и опросив спасшихся моряков, комиссия пришла к выводу, что капитан Голубничий сделал всё возможное и в гибели траулера неповинен.

Но через три месяца, в начале лета, на берегу острова Долгого нашли засмоленную бутылку, выброшенную волной. А в ней оказалась записка...

Записка тоже была подшита в дело, и Николай Павлович перечитал её несколько раз.

На измятом, в подтеках листочке бумаги, вырванном из школьной тетради в косую линейку, было написано корявыми, налезающими одна на другую буквами.

Крен достигает пятидесяти градусов. Мы тонем. А всё из-за старого осла! Я видел, как он растерялся и командовал полную чушь. Если бы не он, мы бы уцелели. И первый убежал с мостика, сволочь! Останусь жив — найду его хоть на дне. А если погибну, пусть все узнают: виноват капитан. Прощай, мама!

Ник. Лазарев.

Записку вместе с бутылкой передали в прокуратуру. Экспертиза показала, что её действительно написал погибший первый штурман «Смелого» Николай Лазарев. Началось следствие, и теперь против капитана траулера Голубничего возбудили уголовное дело.

Вот такую странную историю рассказали Арсеньеву документы, аккуратно подшитые в трех толстых фио­летовых папках. В самом деле, будто в приключенческом романе... Невольно вспомнились какие-то пиратские истории, читанные в детстве, «Дети капитана Гранта», «Человек, который смеется» — там, кажется, упоминается чиновник, специально занимавшийся изучением записок, извлеченных из найденных на берегу бутылок...

Да, факты неопровержимы. Траулер «Смелый» затонул, погибло двадцать два человека. Капитан Голубничий должен предстать перед судом, и адвокату Арсеньеву предстоит защищать его.

Отказаться, пока не поздно? Можно ли, не кривя душой, защищать виновника такой катастрофы? Но уж больно необычное и любопытное дело...


— А бутылка у вас? Покажите, пожалуйста. — Николай Павлович и сам не мог бы объяснить, почему первым делом задал такой вопрос, придя к следователю Алексееву. Может, всё-таки в глубине души надеялся, что вся история с запиской в бутылке — выдумка?

Следователь молча открыл сейф, достал из него бутылку и поставил на стол перед Арсеньевым.

Бутылка оказалась самой обыкновенной, из темного стекла. Арсеньев придвинулся, чтобы рассмотреть её получше. «Ничего таинственного в ней нет», — подумал он с некоторым разочарованием, хотя тут же сообразил: ведь бутылка плавала в море недолго и не могла обрасти ракушками, как это бывает в романах.

Следователь насмешливо спросил:

— Не верите? Думаете, поддельная?

— Да нет, — смутился Арсенъев. — Просто захотелось поглядеть. История-то уж больно необычная.

— Да, история... — вздохнул следователь.

Они замолчали, приглядываясь друг к другу.

Следователь смотрел на Арсеньева настороженно, даже вроде с легкой неприязнью, и это вовсе не отно­силось лично к нему, Арсеньеву. Николай Павлович давно уже понял, что так встречает каждый следователь любого адвоката.

«Ну вот, я закончил расследование, над которым бился несколько недель, не зная отдыха и покоя. К чему ты начнешь придираться?» — читал Арсеньев во взгляде Алексеева.

Само различие задач, стоявших перед ними, невольно заставляло следователя смотреть на адвоката как на докучливого придиру, который только и жаждет найти уязвимое место в стройной и законченной системе обвинения, разработанной с таким трудом. Пожалуй, за всё годы Арсеньев встретил лишь одного следователя, который нашел мужество сказать ему:

— Спасибо! Признаться, крепко вы мне помогли своими сомнениями. А то лег бы на душу грех на всю жизнь...

Такая, видно, адвокатская судьба, пора привыкнуть. Сам выбирал профессию. А когда раньше работал следователем, точно так же ведь относился к адвокатам.

— Я хотел встретиться с Голубничим, но, оказывается, он арестован. Чем вызвана такая строгость? Я буду вынужден обратиться к прокурору.

Следователь помрачнел.

— Ну вот, сразу к прокурору... Может, сначала разберетесь? — сказал он. — Вы адвокат старый, опытный. Должны бы знать, что в соответствии со статьей девяносто шестой Уголовно-процессуального кодекса я имею право взять Голубничего под стражу за то преступление, в каком он обвиняется.

— Считать его виновным рановато, — сухо сказал Арсеньев. — Это может решить только суд. Так что вы всё-таки поспешили лишить его свободы.

— Я был вынужден сделать это для его же пользы, — ответил следователь.

— Не понимаю.

— Позавчера он пытался застрелиться из охотничьего ружья. Хорошо, жена помешала. Вот я и был вынужден взять его под стражу, чтобы предотвратить новые попытки самоубийства. Разумеется, с санкции прокурора, как положено.

— А почему же в деле это не отражено? — спросил Арсеньев.

— Не успел подшить соответствующие бумаги. Ведь это произошло только вчера, когда вы знакомились с делом... Сейчас подошью, не беспокойтесь.

— Ну что же, тогда у меня к вам пока вопросов нет, — сказал Арсеньев. — Покажите мне, пожалуйста, копию постановления на арест.

— Пожалуйста.

Пока следователь искал документ, Арсеньев задумчиво рассматривал непокорный, совсем мальчишеский вихор, торчавший у него на голове.

— Скажите, а у вас не возникало других версий, когда вы вели расследование? — спросил он.

— Записка подлинная, в деле есть заключение эксперта. Том первый, лист двенадцатый. Не заметили?

— Нет, видел.

— Есть и заключение специалиста-океанографа из Морского института. Он утверждает, что течение непременно должно было принести бутылку от места гибели траулера именно к острову Долгому.

Арсеньев кивнул. Да, конечно, он читал и это заключение

— По-моему, дело совершенно ясное, — сказал следователь, подавая ему бумагу. — Какие могут быть иные версии?

Пожалуй, он прав. Но тем хуже для него, Арсеньева. По собственному опыту он хорошо знал: дело, ясное следователю, всегда оказывается трудным для адвоката. На чем строить защиту человека, вина которого бесспорна?


У Сергея Андреевича Голубничего был совсем не капитанский вид. Грузный, лысый, с опухшим и нездоро­вым, бледным лицом, он как-то весь расплылся на стуле, сидя перед адвокатом, низко опустил голову. Рубашка измята, на отвисших щеках седая щетина.

Много людей сидело вот так перед Арсеньевым в тюремных комнатах для свиданий. И многие с первого взгляда вызывали антипатию, порой даже отвращение. Но он уже, кажется, научился подавлять в себе первое неприязненное чувство и кропотливо разбираться в том, какое печальное стечение обстоятельств сделало данного человека преступником. Это, разумеется, вовсе не означало, будто Николай Павлович пытался перекладывать всю вину на внешние, объективные причины, — отнюдь нет.

Человек по своей природе добр, но как часто он, к сожалению, может по многим причинам: по слабоволию, по глупости и недостатку жизненного опыта или  просто под действием захлестнувших его опасных эмоций — покривить душой, сделать подлость, сначала маленькую, потом большую. Для Арсеньева ценность каждого человека прежде всего измерялась тем, насколько он умел сопротивляться неблагоприятным обстоятельствам, плыть против течения.

Николай Павлович всегда старался раскопать в каждом своем подзащитном доброе начало — пусть поруганное, подавленное, порой запрятанное очень глубоко. Без этого он не смог бы работать...

Поздоровавшись, Арсеньев сказал:

— Я буду вашим защитником, Сергей Андреевич. Не возражаете?

— Мне всё равно, — буркнул, не поднимая головы, Голубничий.

— Фамилия моя Арсеньев, зовут Николай Павлович.

Голубничий ничего не ответил, и адвокат подумал: «Нелегко с ним придется».

— Нам вместе надо подумать, как строить защиту. Одному, без вашей помощи, мне не справиться. Расскажите, пожалуйста, как всё произошло. Поподробнее.

— А чего рассказывать? Я уже устал рассказывать. Читали, наверное, протоколы?

— Читал. Вы полностью отрицаете свою вину?

— Нет за мной никакой вины. Всё сделал, что мог.

— Но в письме Лазарев именно вас упрекает...

— В чём конкретно? — поднял голову Голубничий... — Одни слова. Я сделал всё, что мог, и совесть у меня чиста.

Он снова опустил голову. Помолчали.

— Нам трудно будет убедить в своей правоте суд, Сергей Андреевич, если вы просто станете всё отрицать, — сказал Арсеньев.

— А вы что же думали, будто я вам другое расскажу?! — взорвался Голубничий, и голос у него на миг стал зычным, командирским. — Покаюсь перед вами: дескать, виноват, только спасайте, выгораживайте? Ни в чём я не виноват! Следователю два месяца твержу и вам ничего нового сказать не могу, не взыщите. А это уж ваше дело — верить мне или нет.

— Ну, хорошо, хорошо, Сергей Андреевич, только не горячитесь. Я же вам помочь хочу. Одних отрицаний мало, нужны убедительные объяснения. Давайте пока уточним несколько деталей. Вас обвиняют в том, что вы слишком резко развернули судно, когда пытались уйти под защиту ледяной кромки...

— А как надо было сделать? — перебил Голубничий. — Это легко тут рассуждать, сидя в кабинете: «Слишком резко!» Каждая секунда на счету. Поворачивались бы медленнее — накрыло бы волной и перекинуло вверх килем.

«Но ведь траулер и в самом деле перевернулся!» — хотел сказать адвокат. Эту фразу, видно, не раз повторял и следователь, потому что Голубничий разъяснил:

— Если бы на самом деле слишком резко я повернул, тут бы нас сразу перекинуло. А перевернулись мы позже, когда получили пробоину, и от этого начался крен на правый борт.

«Резонное возражение», — подумал Арсеньев и поспешил записать его в блокнот.

— Но вот эксперты вас упрекают, Сергей Андреевич, что, делая поворот, вы не учли сгонно-нагонного течения, которое должно было снести корабль на камни...

— Ничего я не знал об этом течении, — хмуро ответил Голубничий.

— Как же, а лоция?

— Не знаю. В моей лоции, что была на борту «Смелого», ничего об этом течении не сказано — ни в основном тексте, ни в примечаниях. Проверяла уже комиссия, убедилась, что не вру. А следователь опять тем же попрекает. Да и что течение? Ветер нас на камни гнал, машина не выгребала. И волна шла такая, что течение перед ним — тьфу, пустяк один. Нечего о нём говорить.

«Насчет течения — проверить», — пометил в блокноте Арсеньев и задал следующий вопрос:

— Ещё одно серьезное обвинение: почему вы не выставили впередсмотрящего? Он мог бы заметить подводный камень по бурунам.

Голубничий посмотрел на адвоката, тяжело покачал головой.

— Ведь шторм был, волна десять баллов. Какой же дурак в такой шторм пошлет человека на бак? Его же смоет за борт первой волной. — Капитан уставился в пол и вяло закончил: — Да и не нужен был никакой впередсмотрящий. Что у нас — крейсер, что ли? Борта низкие, расстояние от мостика до бака небольшое. С мостика всё видно лучше, чем с палубы. Я сам вперед смотрел, остальное вахтенному поручил. Так и комиссии объяснил, все со мной согласились. Там люди опытные, понимающие собрались, сами в таких передрягах бывали. Следователь небось их мнение не приводит в своих бумажках, а то бы вы не спрашивали в сотый раз одно и то же.

Он вздохнул.

— А кто был вахтенным начальником? — спросил Арсеньев.

— Старпом.

— Лазарев?

— Он.

— Тот самый, что написал письмо?

— Тот самый.

— Но что же его заставило обвинить в гибели траулера именно вас?

Голубничий не ответил.

— Вы с ним ссорились, Сергей Андреевич?

— Никогда в жизни.

— Ну, может, возникали между вами какие-нибудь трения?

— Не было у нас никаких трений. Склочников я на борту не держал, сразу на берег списывал.

— И долго он с вами плавал?

— Почти три года. Пришел сразу из мореходки и вырос до старпома. Вы тут напрасно копаете: хоть он и написал на меня это, я и теперь про него ничего плохого не скажу. Хороший был моряк, и парень толковый, честный. Не к чему его в грязи марать.

— Он пишет, будто вы покинули мостик...

— Так это же на несколько минут, ходил вниз, к себе в каюту, судовые документы забрать. Сунул их в непромокаемый мешок и скорее обратно, на мостик. А траулер уже положило на борт. Дверь рубки заклинило, так что я разбил окошко и вылез прямо на щит отличительного огня.

— А Лазарев где был в это время?

— Не знаю. В рубке его уже не было. Может, за борт смыло, как и других. Темно ведь. Я вылез на щит и кричать стал, чтобы все плыли к берегу.

Он замолчал, и Арсеньев долго не решался задавать никаких вопросов, потом всё-таки спросил:

— Но если Лазарев, как вы утверждаете, написал неправду, то зачем? Да ещё перед верной гибелью.

— Хотел бы я это сам у него спросить, да придется подождать, пока встретимся на том свете.

— Непонятно, почему же всё-таки он это сделал?

— Не знаю и знать не хочу. Пусть следователь разбирается.

— Следователь дело заканчивает. Теперь во всём будет разбираться суд.

— Станут всё-таки меня судить? — подняв голову, недоверчиво спросил Голубничий.

— Станут, Сергей Андреевич.

— Ну, тогда пусть суд во всём и разбирается.