"Вожди и сподвижники: Слежка. Оговоры. Травля" - читать интересную книгу автора (Зенькович Николай Александрович)

Глава 1 СТО ЗИМНИХ ДНЕЙ

Последние дни жизни Ленина. — Вопрос о преемнике — кто: Троцкий, Сталин или Фрунзе? — Были ли Горки, где скончался Ленин, своеобразным «Форосом»? — Взаимоотношения со Сталиным, разрыв отношений с ним. — Легенда об отравлении Ленина Сталиным: источники, архивные документы, устные рассказы. — Впервые о многотомной истории болезни Ленина.

В пьесе француза Вермореля есть такая сцена: маленького роста человек в полувоенной куртке, хищно усмехаясь в известные всему миру усы, подсыпает в стакан яд. Кандидат в кремлевские диктаторы Сталин устранял с политической арены безнадежно заболевшего Ленина.

Болезнь и смерть Владимира Ильича обросли массой всевозможных слухов, версий и домыслов уже сразу после его кончины. В конце января 1924 года «Рабочая газета» поместила сообщение «В ЦК РКП», в котором, в частности, говорилось: «Так как т. Ленин лечился в Горках недалеко от Москвы, то о его смерти Центральный Комитет РКП узнал в 7 1/2 часов. Группа членов ЦК, находившаяся в Москве, выехала в Горки. Тов. Бухарин уже находился в Горках, где он лечился…»

Спустя два дня «Правда» публикует широко известное в те годы «Слово» Зиновьева — «Шесть дней, которых не забудет Россия». В нем говорилось: «А сейчас позвонили. Ильич умер… Через час мы едем в Горки уже к мертвому Ильичу: Бухарин, Томский, Калинин, Сталин, Каменев и я (Рыков лежит больной)».

Многие партийцы, особенно на периферии, обратили внимание на расхождения. С одной стороны, получается, что Бухарин находился в Горках. С другой — он вместе с остальными членами Политбюро выехал на автосанях из Кремля, узнав о кончине вождя.

Где же в действительности был Бухарин? Ответ на вопрос дает его собственная статья, помещенная в годовщину траура: «Когда я вбежал в комнату Ильича, заставленную лекарствами, полную докторов, Ильич делал последний вздох. Его лицо откинулось назад, страшно побледнело, раздался хрип, руки повисли — Ильича, Ильича не стало…»

Известно, что Ленин скончался в 18 часов 50 минут. Сталин, Зиновьев, Калинин и Томский выехали в Горки на автосанях в 21 час 30 минут. Выходит, Бухарин был единственным из высшего партийного руководства, кто принял последний вздох Ильича? А как же тогда понимать «Слово» Зиновьева? Впрочем, оно вскоре было вытравлено из памяти современников — все номера газет, поместившие зиновьевские «Шесть дней», в одночасье оказались в стальных сейфах спецхранов. Такая же участь постигла и юбилейную статью Бухарина. И не только ее одну.

В 1927 году в сборнике «О Ленине» были опубликованы воспоминания В. Г. Сорина. Сторонник Бухарина, он подвергся в 1939 году аресту и погиб в 1944 году. В 1957 году в трехтомнике воспоминаний о Ленине, выпущенном Институтом марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, заметки Сорина помещены, но с большими купюрами. Исчезли все упоминания имени Бухарина. В таком виде трехтомник переиздавался несколько раз, в том числе в шестидесятых и даже в начале восьмидесятых годов.

В издании 1927 года, осуществленном в период пика политического расцвета Бухарина, в воспоминаниях В. Г. Сорина содержится любопытный эпизод. 21 января 1924 года Сорин находился в Горках. После обеда он узнает, что в Большой дом требуют камфару, и спешит с этим известием к Бухарину. «Я не решился тотчас же передать о камфаре, боясь, что Н. Ив. упрекнет меня в паникерстве, но Н. Ив. сам заметил: «Знаете, со стариком что-то плохо. Все доктора ушли в Большой дом». Тогда я решился сказать о камфаре. Н. Ив. изменился в лице: «Кто вам об этом сказал?» И сейчас же пошел со мной к Большому дому. Мы условились, что Н. Ив. поднимется наверх… и узнает у М. Ил. о состоянии здоровья Вл. И. (вообще, чтобы не волновать Вл. И., товарищи не показывались ему), а я подожду Н. Ив. внизу. Кругом стояла тишина… Бухарин не возвращался».

Сегодня достоверно установлено: действительно, Бухарин накануне смерти Ленина простудился, уехал в пустовавший санаторий в Горках и оказался почти поневоле свидетелем эпохального события. Поневоле? Партии этого не объяснишь. Сам факт единоличного присутствия в Горках в момент смерти вождя мог представлять в народном сознании весьма веский аргумент. В борьбе за ленинское наследство никому нельзя было давать столь важный шанс. Поэтому факт присутствия Бухарина у постели отходившего Ленина следовало скрыть.

Что и было сделано. Первым эту работу взял на себя Зиновьев. Его «Слово» устанавливало равновесие, показывало единство Политбюро перед смертью своего вождя. Никто не должен иметь преимущества говорить о себе как о преемнике усопшего лидера. Бухарин с такой постановкой вопроса согласился. Между тем первая маленькая ложь, о которой договорились между собой соратники у постели умершего, повлекла за собой вторую, та — третью. И вот в народном сознании прочно утверждается миф о том, что первым о смерти Ленина узнал, конечно же, Сталин. Он, и только он, имел на это первое право. Хотя, как свидетельствуют историки, раньше всех в Москве о кончине вождя узнал Зиновьев — ему из Горок позвонила по прямому проводу Мария Ильинична. Зиновьев, опять же во имя сохранения единства Политбюро, согласился разделить эту честь со Сталиным. В результате уговора в «Отчете комиссии ЦИК СССР по увековечению памяти В. И. Ульянова (Ленина)» эта спорная деталь приобрела такую формулировку: «Первое известие о смерти В. И. Ленина было получено в Москве тт. Сталиным и Зиновьевым в 7 часов вечера того же дня… В 9 часов 30 минут вечера 21 января тт. Сталин, Зиновьев, Калинин и Томский на автосанях выехали в Горки».

Равновесия, о котором столь рьяно пеклись некоторые лица из ближайшего ленинского окружения, не получалось. Бухарин, который, пускай даже случайно оказавшийся единственным из высшего партийного руководства у постели умирающего Ленина, заменялся, вовсе не случайно, Сталиным. Вот как запечатлел В. Д. Бонч-Бруевич переезд в Горки членов Политбюро 21 января: «… впереди всех Сталин. Подаваясь то левым, то правым плечом вперед, круто поворачивая при каждом шаге корпус тела, он идет грузно, тяжело, решительно, держа правую руку за бортом своей полувоенной куртки… Лицо его бледно, сурово, сосредоточенно… Прощай, прощай, Владимир Ильич… Прощай! И он, бледный, схватил обеими руками голову Владимира Ильича, приподнял, нагнул, почти прижал к своей груди, к своему сердцу, и крепко, крепко поцеловал его в щеки и в лоб… Махнул рукой и отошел резко, словно отрубил прошлое от настоящего…»

Тиражирование этих и многих подобных мемуарных заметок приучало наших людей к осознанию особой роли Сталина, уяснению того, кто же был учеником Ленина номер один и кто должен стать его преемником.

Шли годы, в стране менялись политические лидеры, а легенды вокруг болезни и смерти Ленина не исчезали. В период хрущевской оттепели их стало даже больше. Приоткрылся железный занавес, люди стали чаще бывать за границей. Там на них обрушился настоящий шквал информации, о которой в Союзе и слыхом не слыхали. Что здесь правда, а что вымысел? Как отделить подлинные исторические факты от клеветнических измышлений?

Робкие попытки снять с Ленина гипсовый слепок, предпринятые некоторыми исследователями его жизни и деятельности в хрущевские времена, были зарублены на корню бравшей реванш за временное поражение брежневской охранительной идеологией. Вновь в ход пошли казенные стереотипы, мифы, фальсификации. Официальная пропаганда, кино, литература превращали Ленина в эдакого доброго дедушку, который раздает ребятишкам рождественские подарки и всем хочет делать хорошо. И это Ленина, который в принципе никого не устраивал, даже пугал власть предержащих. Все, кто стоял у власти в нашей стране, очень хотели походить на него. А получалось наоборот — он походил на них. В фильмах, спектаклях, на картинах. Во времена Сталина он беспощаден к врагам, при Хрущеве учил крестьян, когда и что надо сеять. При Брежневе Ленин помпезен: всезнающий вождь, штампованный пророк, который чуть ли не во чреве матери уже все предвидел и был во всем прав.

Какой Ленин сегодня? В одноцветного — добренького, всезнающего, ни в чем не сомневающегося — Ленина теперь никто не верит. Да он и не был никогда одноцветным. Однако бесспорно и то, что Ленину давненько не приходилось так трудно, как сейчас. Его ниспровергатели не жалеют темных красок — клеймят, обличают на все лады, обвиняют в приверженности леворадикальным коммунистическим идеям, основанным на приоритете насилия, главенстве общественных интересов над личными, идеям, не связанным с идеалами демократии. Все чаще звучат упреки, что следование им на практике обернулось большой трагедией. Всевозможным инсинуациям подвергаются факты личной жизни, в том числе покушений, а также болезни и обстоятельств смерти.

В горбачевские времена во время зарубежных поездок меня нередко спрашивали, притом со ссылками на советскую печать, правда ли, что в мавзолее на Красной площади находится вовсе не тело Ленина, от которого ничего не осталось, а его двойник или даже кукла. Тело, мол, не удалось сохранить, поскольку эвакуация его в июле 1941 года в Сибирь оказалась трагической. Много сомнений вызывает история с бальзамированием тела. Почему она наглухо засекречена? Не потому ли не публикуется в открытой печати метод бальзамирования, что достижения нынешней медицины позволят по составу бальзамирующих средств и препаратов приблизиться к разгадке тайны диагноза ленинской болезни? Если верить официальной версии — три инсульта, атеросклероз, потеря памяти и речи, мучительные головные боли, то каким чудом объяснить, что именно этот период тяжелой и мучительной болезни совпал с периодом его поразительно активной научно-теоретической деятельности? Вспомним ленинские труды, созданные во время болезни — «О кооперации», «Как нам реорганизовать Рабкрин», «О нашей революции», «К вопросу о национальностях или об «автономизации», «Письмо к съезду». Возможно ли такое с медицинской точки зрения? На этом основании делаются предположения о наличии у Ленина других якобы «дурных» болезней…

Не только за рубежом, но и в своем Отечестве не убывает слухов и мифов, связанных с кончиной Ленина. Очередной всплеск дало им выступление Ю. Карякина на первом Съезде народных депутатов СССР. Предложение о выносе тела Ленина из мавзолея, слова о нарушенной воле родных и близких покойного, да и его самого, были открытием для миллионов наших сограждан. Вновь поползли слухи о тайнах ленинской смерти, об отравленных пулях, которыми стреляла вовсе не Ф. Каплан, а совсем другой человек. Мол, Ленин смягчил приговор ВЧК, и Каплан прожила в Магадане до глубокой старости. Появились публикации, в которых утверждалось, что Каплан видели в Бутырках и на Соловках.

Долгие годы нас держали на скудном, нормированном пайке исторических фактов. Массовая неосведомленность, отсутствие правды о прошедших событиях заставляли верить разного рода слухам, циркулирующим по городам и весям необъятной страны. При Горбачеве пришла гласность, всем хотелось высказаться, намолчались за десятилетия. И в ход пошло первое, что попадается под руки, на глаза. Ведь если человек чего-либо не знает, он готов поверить любым небылицам.

Незнание подлинного диагноза болезни, приведшей Ленина к смерти, породило распространенную легенду о том, что его отравил Сталин. В годы хрущевской оттепели и в конце восьмидесятых годов в некоторых исторических произведениях появились глухие намеки на причастность Сталина к трагедии в Горках. Прямых обвинений, как у французского драматурга Вермореля, не было, но тема вины кремлевского горца звучала все более настойчиво. При этом в качестве документального источника назывались неизданные у нас воспоминания М. И. Ульяновой о болезни и смерти Ильича.

В 1991 году эти воспоминания обнародованы журналом «Известия ЦК КПСС». Мне довелось прочесть их раньше, за год до опубликования. Представьте изумление, которое я ощутил, действительно обнаружив в записках Марии Ильиничны полторы странички, касающиеся запретной темы. Приведу их по первоисточнику — тридцатой и тридцать первой страницам машинописной копии с пометками и правками М. И. Ульяновой.

«30 мая Владимир Ильич потребовал, чтобы к нему вызвали Сталина, — сообщает Мария Ильинична. — Уговоры Кожевникова (Кожевников А. М. — старший врач-невролог нервного отделения Александровской больницы. — Н. З.) отказаться от этого свидания, так как это может повредить ему, не возымели никакого действия. Владимир Ильич указывал, что Сталин нужен ему для совсем короткого разговора, стал волноваться, и пришлось выполнить его желание. Позвонили Сталину и через некоторое время он приехал вместе с Бухариным. Сталин прошел в комнату Владимира Ильича, плотно прикрыв за собой, по просьбе Ильича, дверь. Бухарин остался с нами и как-то таинственно сказал: «Я догадываюсь, зачем Владимир Ильич хочет видеть Сталина». Но о догадке своей он нам на этот раз не рассказал.

Через несколько минут дверь в комнату Владимира Ильича открылась и Сталин, который показался мне несколько расстроенным, вышел. Простившись с нами, оба они — Бухарин и Сталин — направились мимо Большого дома через домик санатория во двор, к автомобилю. Я пошла проводить их. Они о чем-то разговаривали друг с другом вполголоса, и во дворе Сталин обернулся ко мне и сказал: «Ей (он имел в виду меня) можно сказать, а Наде (Надежде Константиновне) не надо». И Сталин передал мне, что Владимир Ильич вызывал его для того, чтобы напомнить ему обещание, данное раньше, помочь ему вовремя уйти со сцены, если у него будет паралич. «Теперь момент, о котором я Вам раньше говорил, — сказал Владимир Ильич, — наступил, у меня паралич и мне нужна Ваша помощь».

Владимир Ильич просил Сталина привезти ему яду. Сталин обещал, поцеловался с Владимиром Ильичем и вышел из его комнаты. Но тут, во время нашего разговора, Сталина взяло сомнение: не понял ли Владимир Ильич его согласия таким образом, что действительно момент покончить счеты с жизнью наступил и надежды на выздоровление больше нет? «Я обещал, чтобы его успокоить, — сказал Сталин, — но, если он в самом деле истолкует мои слова в том смысле, что надежды больше нет? И выйдет как бы подтверждение его безнадежности?» Обсудив это, мы решили, что Сталину надо еще раз зайти к Владимиру Ильичу и сказать, что он переговорил с врачами и последние заверили его, что положение Владимира Ильича совсем не так безнадежно, болезнь его не неизлечима и что надо с исполнением просьбы Владимира Ильича подождать. Так и было сделано. Сталин пробыл на этот раз в комнате Владимира Ильича еще меньше, чем в первый раз, и, выйдя, сказал нам с Бухариным, что Владимир Ильич согласился подождать и что сообщение Сталина о его состоянии, со слов врачей, Владимира Ильича, по-видимому, обрадовало. А уверение Сталина, что, когда, мол, надежды действительно не будет, он выполнит свое обещание, успокоило несколько Владимира Ильича, хотя он не совсем поверил ему: «дипломатничаете, мол».

Несколько десятилетий подряд записки М. И. Ульяновой пролежали в архиве ЦК КПСС. К ним практически никто не имел доступа. Но, учитывая, что текст отпечатан на машинке, что его правила Мария Ильинична, можно предположить — какая-то часть близких к Марии Ильиничне людей все же с ним была ознакомлена. Не исключено, что основные эпизоды и подробности рукописи стали достоянием узкого круга лиц из московской публики. Сцена с ядом, конечно же, не могла не привлечь внимания. А поскольку записки не публиковались, то можно себе представить, какими невероятными подробностями и нелепицами обрастала эта история, разжигая воображение даже добропорядочных людей, не располагающих достоверными историческими фактами.

Итак, тяжело и мучительно заболев, Ленин просит одного из своих соратников принести яду, чтобы самому уйти из жизни. Почему его выбор остановился именно на Сталине — другой вопрос, хотя сегодня беллетристы и публицисты настойчиво его дискутируют, все более утверждаясь в мысли, что из всего ленинского окружения Сталин наиболее подходил для этой цели, поскольку не отличался интеллигентностью и нравственностью. Боялся ли смерти Ленин? Скорее всего, нет. В 1911 году под влиянием известия о самоубийстве Лафаргов он сказал Крупской: «Если не можешь больше для партии работать, надо посмотреть правде в глаза и умереть так, как Лафарги».

Он выступал от имени РСДРП на похоронах Поля Лафарга и его жены Лауры — дочери Карла Маркса. Полю Лафаргу, видному деятелю научного коммунизма, исполнилось 69 лет, Лауре — 66. Супруги держались того мнения, что в старости человек становится бесполезным для революционной борьбы и, считая 70 лет возрастом предельным, покончили с собой, вскрыв вены. Этот случай произвел на Ленина сильное впечатление.

Разбитый параличом, о Лафаргах он вспомнил в конце 1922 года. Сохранилась следующая запись его секретаря Л. А. Фотиевой: «22 декабря Владимир Ильич вызвал меня в 6 часов вечера и продиктовал следующее: «Не забыть принять все меры достать и доставить… в случае, если паралич перейдет на речь, цианистый калий как меру гуманности и как подражание Лафаргам…». Он прибавил при этом: «Эта записка вне дневника. Ведь вы понимаете? Понимаете? И я надеюсь, что вы это исполните». Пропущенную фразу в начале не могла припомнить. В конце — я не разобрала, так как говорил очень тихо. Когда переспросила — не ответил. Велел хранить в абсолютной тайне».

В 1907 году Владимир Ильич едва не погиб, пробираясь по льду до ближайшего острова, чтобы там незаметно сесть на пароход. Дело происходило в Финляндии, где его выследила русская полиция. «До острова надо было идти версты три, — рассказывала Крупская, — а лед, несмотря на то, что был декабрь, был не везде надежен. Не было охотников рисковать жизнью, не было проводников. Наконец Ильича взялись проводить двое подвыпивших финских крестьян, которым море было по колено. И вот, пробираясь ночью по льду, они вместе с Ильичем чуть не погибли… Лишь случайность спасла… А Ильич рассказывал, что, когда лед стал уходить из-под ног, он подумал: «Эх, как глупо приходится погибать».

30 августа 1918 года на Ленина было совершено покушение. Профессор Б. С. Вейсброд рассказывал: когда раненого Ленина привезли в Кремль, он «попросил выйти из комнаты всех, кроме меня, и, оставшись со мной наедине, спросил: «Скоро ли конец? Если скоро, то скажите мне прямо, чтобы кое-какие делишки не оставить».

Из записки Л. Б. Каменеву: «…если меня укокошат, я Вас прошу издать мою тетрадку: «Марксизм о государстве» (застряла в Стокгольме). Синяя обложка, переплетенная…» Ироническое «укокошат» — вместо трагического и возвышенного «погибну».

Крупская заметила как-то: «В жизни часто Ленин стоял на краю смерти. Это тоже отпечаток свой кладет, тоже страхует от мелких чувств».

Но он опасался ожидания смерти в параличе. В двадцать втором году Ленин вспомнил о добровольном уходе из жизни Лафаргов и попросил позвать к себе Сталина.

Последний период жизни Ленина мало исследован и по сей день. В обороте по-прежнему находится запущенный много лет назад ограниченный и строго отобранный набор фрагментов, трактуемых, как правило, однозначно и поверхностно. Углубляться в эту тему, суммировать сведения о болезни, поведении Ленина в ожидании близкой смерти официальным лениноведением было не принято, так как, по мнению кураторов исторической науки, это означало бы дискредитацию его памяти.

Горбачевская гласность в какой-то мере приоткрыла завесу таинственности, долгие годы окружавшую обстоятельства смерти великого реформатора XX века. Публицисты второй половины восьмидесятых годов писали, что, засекретив материалы, связанные с болезнью Ленина, Сталин и его ближайшее окружение жестоко предали его на этот раз уже просто как человека. А еще раньше Сталин предал его, извратив, перевернув с ног на голову буквально все, завещанное Лениным. Поклявшись у гроба вождя выполнить его заповеди, Сталин на деле поступил иначе. Он не пощадил Ленина и как человека — отправив в спецхраны материалы, связанные с болезнью Владимира Ильича, уничтожив печатные свидетельства, проливавшие свет на его последние дни и смерть, Сталин тем самым способствовал появлению и распространению множества различных версий и предположений, подвергающих сомнению официально объявленный диагноз.

В противоположность советским временам, когда из Ленина делали святого, после роспуска СССР, развенчивая его создателя, писали о том, что вождь вовсе не был аскетом, а очень даже любил жизненный комфорт. Приводили высказывание о плохих русских врачах и советы родным пользоваться услугами только немецких докторов. Сам он следовал своему совету.

Об этом свидетельствует не публиковавшееся прежде письмо И. В. Сталина, направленное 3 июня 1922 года полпреду РСФСР в Германии Н. Н. Крестинскому.

«Т. Крестинский! Вы, должно быть, догадываетесь, что положение Ильича было критическое, — иначе мы не рискнули бы на экстренный вызов Ферстера в Москву. Одно время положение казалось почти безнадежным, но теперь оно значительно улучшилось, и есть теперь надежда полностью восстановить Ильича при условии, ксли уход за пять-шесть месяцев будет тщательный под наблюдением знающих врачей. Нужны невропатолог (Ферстер) и по внутренним (Клемперер). Мы просили Ферстера остаться самому и уговорить Клемперера приехать в Москву, но Ферстер сослался на то, что он человек казенный, служит в университете, работает при муниципалитете и не может отлучиться надолго без разрешения начальства (или даже правительства). Ферстер заявляет, что в таком же положении находится Клемперер. Все дело теперь в том, чтобы устранить эти препятствия и добиться приезда Ферстера и Клемперера в Москву на все лето. Политбюро просит Вас:

Всеми средствами воздействовать на Германское правительство в том направлении, чтобы Ферстер и Клемперер были отпущены на лето в Москву, причем, если нужно, привлеките на помощь Красина и других наших дипломатов.

Немедля выдать Ферстеру пять тысяч фунтов стерлингов (50 000 зол. руб.), как плату за оказанную услугу (ему уже сообщено, что эти деньги будут выданы Вами в Берлине).

Заявить Ферстеру и Клемпереру, что в случае согласия на выезд в Москву правительство России готово создать для них ту обстановку в Москве, какую они найдут для себя нужной (могут привезти семьи и проч.)

С нетерпением ждем Ваших сообщений.

По поручению П. Бюро И. Сталин».

Письмо Сталина Крестинскому печатали, но письмо Ленина Сталину по этому вопросу почему-то не упоминали. А оно тоже лежало все в том же бывшем Центральном партийном архиве. Ленин обращался через Сталина к членам Политбюро ЦК РКП(б): «Покорнейшая просьба освободить меня от Клемперера. Чрезвычайная заботливость и осторожность может вывести человека из себя и довести до беды. Если нельзя иначе, я согласен послать его в научную командировку. Убедительно прошу избавить меня от Ферстера. Своими врачами Крамером и Кожевниковым я доволен сверх избытка. Русские люди вынести немецкую аккуратность не в состоянии, а в консультировании Ферстер и Клемперер участвовали достаточно. 15/VI. Ленин».

Дата и подпись сделаны его рукой, текст написан М. И. Ульяновой. Ею же сделана помета: «Правильность удостоверяю. М. Ульянова».

Надо искать первоисточники! Должны, непременно должны где-то быть свидетельства очевидцев, записки современников, лиц, близких к Ленину, врачей, наконец. Старые большевики рассказывали, что в первые годы после смерти Ленина воспоминания о его последних днях широко публиковались в печати. Словом, надо искать. Да, надежды мало: во времена сталинских репрессий люди в страхе сжигали, уничтожали, сдавали в макулатуру газеты и журналы с «крамольными» публикациями. И тем не менее — ищущий да обрящет!

Мне повезло. В одном из цековских архивов наткнулся на журнал «Наша искра». Пожелтевший от времени, он привлек внимание прежде всего своим названием. Нет, с ленинской «Искрой» он ничего общего не имел. Журнал был органом коллектива Р.К.П.(б) Медицинской академии Рабоче-Крестьянской Красной Армии и Флота, выходил ежемесячно. Разочарованный, я собирался уже положить его на место — узкоспециальное издание, да еще сугубо медицинское, вряд ли оно будет мне полезно — как совершенно случайно, раскрыв наугад, увидел публикацию, от первых строк которой перехватило дыхание. «Многоуважаемые товарищи, мне уже не в первый раз приходится рассказывать о болезни покойного Владимира Ильича Ульянова-Ленина, сопровождая это некоторыми личными воспоминаниями из этого периода…»

Можно представить мое состояние: в неказистом малотиражном ведомственном журнальчике были помещены воспоминания одного из врачей, лечивших Ленина. Профессор Виктор Петрович Осипов имел солидный послужной список: с 1915 года занимал должность начальника кафедры психиатрии Санкт-Петербургской военно-медицинской академии, с 1917-го — председателя Петроградского общества психиатров и невропатологов. В 1933 году он стал заслуженным деятелем науки РСФСР, в 1939-м — членом-корреспондентом Академии наук, с 1944-го — действительным членом (академиком) Академии медицинских наук СССР. Скончался Виктор Петрович в 1947 году.

Вот он, этот текст, пролежавший в спецхране более полувека. Лекция профессора по объему довольно большая, поэтому самые важные места будут приводиться полностью, что же касается событий более-менее известных, то их можно давать в авторском пересказе.

В начале лекции Виктор Петрович сообщает, что в качестве врача он познакомился с Владимиром Ильичем в первых числах мая 1923 года и затем почти все время до смерти был у него. «Вся болезнь его может быть разделена на три больших периода, — пишет профессор. — Начало первого из них относится к марту 1922 года, второго — к декабрю 22-го года и третьего — к марту 23-го года. Это деление болезни на три периода показывает, что она не текла, непрерывно нарастая, а шла скачками, давая промежутки, во время которых больной оправлялся, чувствовал себя относительно хорошо, а потом она обострялась, процесс развивался дальше, болезнь двигалась вперед. Болезнь, которая была у Владимира Ильича, обыкновенно не начинается внезапно, и нужно допустить, что перед началом заболевания, которое относится к марту 1922 года, был некоторый подготовительный период времени, когда она еще не принимала таких размеров, которые бы привлекали внимание окружающих и к которым сам больной отнесся бы с известной серьезностью. Поэтому точно установить, с какого именно момента Владимир Ильич заболел, трудно, но что болезнь началась раньше марта 1922 года — на это есть некоторые доказательства. По крайней мере люди, близко к нему стоявшие, говорили, что временами Владимир Ильич жаловался на небольшое недомогание, а иногда были и более серьезные признаки, заставляющие задумываться».

Например, во время охоты Владимир Ильич иногда присаживался на пень, начинал растирать правую ногу и на вопрос, что с ним, говорил:

— Нога устала, отсидел.

Осипов допускал, что Ленин замечал что-то неладное со своим здоровьем, но не обращал на это должного внимания и даже скрывал кое-что от окружающих. Владимир Ильич ставил свои идейные задачи выше всего, жертвуя личными интересами и своим здоровьем.

«Но с марта 1922 года, — продолжает далее лектор, — начались такие явления, которые привлекли внимание окружающих… Выразились они в том, что у него появились частые припадки, заключавшиеся в кратковременной потере сознания с онемением правой стороны тела. Это были мимолетные явления: онемеет правая рука, затем движение восстановится. Во время таких припадков начала расстраиваться речь, то есть после припадка наблюдалось, что в течение нескольких минут он не мог свободно выражать свои мысли. Эти припадки повторялись часто, до двух раз в неделю, но не были слишком продолжительными — от 20 минут до двух часов, но не свыше двух часов. Иногда припадки захватывали его на ходу, и были случаи, когда он падал, а затем припадок проходил, через некоторое время восстанавливалась речь, и он продолжал свою деятельность. В этом периоде болезни и были приглашены русские и заграничные профессора, под наблюдением которых Владимир Ильич находился в течение дальнейшего времени. В начале болезни, еще до марта, его иногда навещали отдельные врачи, но признаков тяжелого органического поражения мозга в то время не было обнаружено, и болезненные явления объясняли сильным переутомлением, так как Владимир Ильич, признавая для всех шести- и восьмичасовой рабочий день, для себя не признавал срока работы и иногда работал сутки почти напролет».

Тогда ему был предписан отдых и выезд из Москвы в деревенскую обстановку. Владимир Ильич поселился в усадьбе Горки. Лечение пошло настолько успешно, что к августу месяцу он почувствовал себя так хорошо, что уже желал приступить к работе. Припадки прекратились, прошли также тяжелые головные боли, однако тем не менее ему только в октябре позволили вернуться к работе, но с большими ограничениями. В это время здоровье его было настолько удовлетворительным, что он, не придерживаясь строго предписаний врачей, выступал с большими речами. Например, на заседании Коминтерна его речь, притом на немецком языке, длилась 1 час 20 минут. Так продолжалось до декабря месяца, после чего снова наступило ухудшение.

Оно выразилось в развитии паралича правой стороны тела. Речь тогда не пострадала, парализованы были правая рука и нога. Через некоторое время паралич уступил лечению, движения улучшились, но полного восстановления движений уже не получилось. Правая рука и нога были в полупарализованном состоянии. Понемногу оправившись, он даже начал работать — диктовал стенографистке и секретарше. К февралю 1923 года, как известно, относятся его последние политические статьи.

«С марта месяца наступает третий период заболевания, — отмечает профессор, — который выражается в тяжелом параличе правых конечностей и в резком поражении речи. Владимир Ильич должен был слечь в постель: в его распоряжении находилось всего несколько слов, которыми он пользовался, и, не имея возможности выражать свои желания, он должен был прибегать к помощи этих нескольких слов и жестов; речи окружающих он также не мог полностью усваивать. Первый раз я увидел Владимира Ильича в мае 1923 года совместно с другими профессорами. Положение его тогда было настолько тяжело, что возникал вопрос о том, как долго может протянуться болезнь. Нельзя было утверждать, что его состояние улучшится и что он снова оправится».

Но крепкая натура больного, заботливый уход и лечение сделали свое дело. Владимир Ильич начал поправляться настолько, что в двадцатых числах мая из кремлевской квартиры его опять перевезли в Горки. Это делалось со всеми мерами предосторожности — в автомобиле, шины которого, для устранения тряски, были насыпаны песком. Перевозка производилась медленно и закончилась благополучно. В Горках он почувствовал себя лучше, стал интересоваться, как восстановить речь.

Для этой цели из Ленинграда пригласили врача, специалиста по речевым упражнениям. Занятия велись регулярно в течение месяца, они дали определенный успех: Владимир Ильич мог понимать слова. Но около 22 июня началось новое, последнее обострение болезни, которое продолжалось около месяца. Он страдал бессонницей, у него возникали галлюцинации, исчез аппетит, ему трудно было спокойно лежать в постели, болела голова. Облегчение наступало, когда его в кресле возили по комнате.

Во второй половине июля обострение затихло, здоровье снова начало улучшаться, и уже скоро Владимир Ильич мог выезжать в парк около дома, в котором он жил. Восстановился сон, улучшился аппетит, появилось хорошее настроение. Снова возник интерес к восстановлению речи. На этот раз Владимир Ильич выразил жестами желание, чтобы речевые упражнения вела Надежда Константиновна. Он, видимо, не хотел, чтобы этот его недостаток видели другие, это было ему неприятно.

«В отношении речи — понимание речи окружающих восстановилось вполне и настолько хорошо, что он заинтересовался содержанием газет; ему прочитывались газеты, передовицы, телеграммы и другие сведения, его интересовавшие; затем, будучи сам газетным работником, он разбирался в содержании газеты; раскрывая газету, он знал, где передовица, где телеграммы, и сразу указывал пальцем, чем он интересуется. Иногда в газетах были волнующие статьи, содержание которых Надежда Константиновна избегала ему передавать. Заинтересовавшись каким-нибудь местом, он требовал повторения, а кое-что мог прочитывать сам. Понимание цифр у него сохранилось, и в связи с этим и по рисунку газеты он прекрасно отличал старые газеты от новых. Что же касается произвольной речи, то она была задета сильнее всего; он был в состоянии пользоваться только несколькими словами, но повторять слова он мог, почему в эту сторону и были направлены упражнения, чтобы посредством многократного повторения слов восстановить самостоятельную речь. Сначала дело шло туго. Владимир Ильич мог повторять только односложные слова, а затем стали удаваться двухсложные и даже многосложные…»

Постепенно начала восстанавливаться также и способность чтения, которая была утрачена вместе с речью в период обострения болезни в марте 1923 года. Он мог уже различать буквы и прочитывать некоторые слова; ему показывали для этого рисунки, и при взгляде на них он мог называть изображенные на них предметы и даже произносил фразы. Были начаты упражнения в письме левой рукой.

«У вас возникает теперь вопрос, — спрашивает, обращаясь к слушателям, лектор, — что это за болезнь, которая дает возможность, парализуя правую сторону, понимать то, что говорят, лишает возможности читать, лишает возможности говорить самостоятельно, в то же время сохраняя возможность повторять произносимые слова.

В нашем головном мозге, как вы знаете, для речи точно так же, как и для движения наших членов, существуют определенные участки, центры, области, в частности, речевые центры находятся в левом полушарии головного мозга, причем, как вам известно, каждое полушарие головного мозга заведует функциями противоположной половины тела.

Развитие паралича конечностей шло у Владимира Ильича соответственно областям расположения двигательных центров в коре головного мозга; на поражение коры указывало и нарушение речи».

Далее следовало медицинское объяснение особенностей ленинской болезни. По мнению Осипова, у Владимира Ильича было поражение двигательной области левого полушария головного мозга, причем поражение обширное. Ленин не вполне понимал речь вначале, значит, было и частичное поражение височной области. Он мог повторять слова, но в то же время самостоятельно говорить не мог. Почему? Значит, от той области, где возникают словесные впечатления и сохраняется память слов, проводники к другим речевым центрам прерваны. Получается, что из центра восприятия слов к двигательному речевому аппарату есть сообщение, а с областью запаса слов, которые держатся в памяти, сообщение прервано. Дальше: человек не может читать. Для чтения тоже существуют особые центры, поражение которых лишает человека возможности понимать читаемое. Он видит глазами, но прочесть не может. В этом центре, непосредственно прилегающем к заднему отделу первой височной извилины, тоже было поражение. Были гнезда поражения и в правом полушарии.

Болезнь вроде начала отходить, но около середины октября появились угрожающие симптомы. Правда, Ленин в это время чувствовал себя настолько хорошо, что часто подолгу проводил время на воздухе. Выезжал в автомобиле кататься в лес — брали с собой кресло, и в нем возили больного по лужайкам. Со второй половины октября внезапно начались легкие припадки в виде краткосрочной потери сознания, которые продолжались 15–20 секунд. Сначала они были редкими, раз в три-четыре недели, потом участились, причем был один припадок, который сопровождался судорогами. Это говорило о том, что в коре мозга временно возникало состояние раздражения, которое бывает при этой болезни. Развязка неуклонно приближалась.

«20 января Владимир Ильич испытывал общее недомогание, у него был плохой аппетит, вялое настроение, не было охоты заниматься; он был уложен в постель, была предписана легкая диета. Он показывал на свои глаза, очевидно, испытывая неприятное ощущение в глазах. Тогда из Москвы был приглашен глазной врач профессор Авербах, который исследовал его глаза. Исследование глаз имеет очень важное значение при болезнях мозга. Глаз тесно связан с мозгом, и застойные явления или недостатки крови в мозгу тотчас же выражаются изменением наполнения кровью глазного дна. Профессора Авербаха больной встретил очень приветливо и был доволен тем, что, когда исследовалось его зрение при помощи стенных таблиц, он мог самостоятельно называть вслух буквы, что доставляло ему большое удовольствие. Профессор Авербах самым тщательным образом исследовал состояние глазного дна и ничего болезненного там не обнаружил.

На следующий день это состояние вялости продолжалось, больной оставался в постели около четырех часов, мы с профессором Ферстером (немецкий профессор из Бреславля, который был приглашен еще в марте 1922 года) пошли к Владимиру Ильичу посмотреть, в каком он состоянии. Мы навещали его утром, днем и вечером, по мере надобности. Выяснилось, что у больного появился аппетит, он захотел поесть; разрешено было дать ему бульон. В шесть часов недомогание усилилось, утратилось сознание и появились судорожные движения в руках и ногах, особенно в правой стороне. Правые конечности были напряжены до того, что нельзя было согнуть ногу в колене, судороги были также и в левой стороне тела. Этот припадок сопровождался резким учащением дыхания и сердечной деятельности. Число дыханий поднялось до 36, а число сердечных сокращений достигло 120–130 в минуту, и появился один очень угрожающий симптом, который заключается в нарушении правильности дыхательного ритма (тип чейн-стокса), это мозговой тип дыхания, очень опасный, почти всегда указывающий на приближение рокового конца. Конечно, морфий, камфара и все, что могло понадобиться, было приготовлено. Через некоторое время дыхание выровнялось, число дыханий понизилось до 26, а пульс до 90 и был хорошего наполнения. В это время мы измерили температуру — термометр показал 42,3° — непрерывное судорожное состояние привело к такому резкому повышению температуры; ртуть поднялась настолько, что дальше в термометре не было места.

Судорожное состояние начало ослабевать, и мы уже начали питать некоторую надежду, что припадок закончится благополучно, но ровно в 6 час. 50 мин. вдруг наступил резкий прилив крови к лицу, лицо покраснело до багрового цвета, затем последовал глубокий вздох и моментальная смерть. Было применено искусственное дыхание, которое продолжалось 25 минут, но оно ни к каким положительным результатам не привело. Смерть наступила от паралича дыхания и сердца, центры которых находятся в продолговатом мозгу».

На следующий день было произведено бальзамирование тела Владимира Ильича. К этой теме мы еще вернемся, она и поныне вызывает различные толки, а сейчас сосредоточим внимание на результатах вскрытия, которое было произведено академиком А. И. Абрикосовым в присутствии профессоров О. Ферстера, В. П. Осипова и других специалистов. Произведенное ими вскрытие обнаружило распространенное заболевание сосудов тела, а именно артерий. Оно заключалось в развитии атеросклероза.

С возрастом развивается процесс отложения извести в стенках сосудов, которые утрачивают от этого свою эластичность. Но в пожилом возрасте это бывает в легкой степени, сильный склероз развивается уже в старческие годы, а Владимиру Ильичу было всего 53 года, следовательно, этот склероз был у него преждевременным, — делает вывод В. П. Осипов, выдающийся психиатр России, как назвал его академик Б. В. Петровский. В связи с изложенным возникает естественный вопрос: почему у человека 53 лет, человека очень умеренной жизни, который не пил и не курил, развился такой болезненный процесс?

В. П. Осипов отвечает: «Ответ на этот вопрос мы находим в наследственности Владимира Ильича. Его отец умер как раз 53 лет и тоже от склероза мозговых сосудов. Мать умерла значительно позже, под 70 лет, но умерла тоже от склероза, однако в этом возрасте склероз неудивителен. Наследственное предрасположение отразилось на сыне, у которого развился преждевременный склероз. В связи с этой предрасполагающей причиной целый ряд моментов, которые были в жизни покойного, обострили его болезненное расположение и способствовали развитию склероза; сюда относится усиленная и напряженная мозговая деятельность. А если вы вспомните различного рода потрясения и жизнь Владимира Ильича в сибирской ссылке, тяжелую революцию, во главе которой он стоял и которую вынес на своих плечах, то вы легко представите себе, сколько потрясающих моментов было у этого человека; сколько было чрезмерной, напряженной работы, которая способствовала усилению наследственного склероза».

Акт вскрытия, продолжавшегося в Горках почти четыре часа, кроме А. И. Абрикосова, О. Ферстера и В. П. Осипова, подписали присутствовавшие при этом видные советские и зарубежные медики, лечившие Ленина. Среди них — А. А. Дешин, В. В. Бунак, Ф. А. Гетье, П. Елистратов, В. Н. Розанов, Б. С. Вейсброд, Н. А. Семашко. Протокол патологоанатомического исследования (вскрытия) тела Ленина находился в Центральном музее В. И. Ленина в Москве. Документ многостраничный, изобилующий медицинскими терминами, поэтому ограничусь воспроизведением заключения, дающего четкий и ясный ответ относительно диагноза болезни Владимира Ильича.

Итак, цитирую: «Основой болезни умершего является распространенный атеросклероз сосудов на почве преждевременного их изнашивания. Вследствие сужения просвета артерий мозга и нарушения его питания от недостаточности подтока крови наступали очаговые размягчения ткани мозга, объясняющие все предшествовавшие симптомы болезни (параличи, расстройства речи). Непосредственной причиной смерти явилось 1) усиление нарушения кровообращения в головном мозгу и 2) кровоизлияние в мягкую мозговую оболочку в области четверохолмия. Горки, 22 января 1924 года».

Публиковались ли у нас материалы вскрытия? В номере газеты «Известия» за 25 января 1924 года нарком здравоохранения Н. А. Семашко подробно изложил протокол патологоанатомического исследования. Он подчеркнул, что склероз поразил прежде всего мозг, то есть тот орган, который выполнял самую напряженную работу за всю жизнь Владимира Ильича, болезнь поражает обыкновенно наиболее уязвимое место, таким уязвимым местом у Владимира Ильича был головной мозг: он постоянно был в напряженной работе, он систематически переутомлялся, вся напряженная деятельность и все волнения ударяли прежде всего по мозгу.

Отсюда понятна и безуспешность лечения. Ничто не может восстановить эластичности стенок сосудов, особенно если болезнь дошла уже до степени обызвествления; не пять и не десять лет, очевидно, этим страдал Ленин, не обращая должного внимания на ранние симптомы, когда болезнь можно было задержать, если не устранить.

Кроме вскрытия, которое современные медицинские авторитеты считают проведенным очень квалифицированно, в феврале 1924 года профессором А. И. Абрикосовым были произведены тщательные микроскопические исследования. Заключение подтвердило данные вскрытия, еще раз было установлено, что «единственной основой всех изменений является атеросклероз артериальной системы, с преимущественным поражением артерий мозга. Никаких указаний на специфический характер процесса (сифилис и др.) ни в сосудистой системе, ни в других органах не обнаружено».

В связи с последней фразой есть необходимость вновь вернуться к «закрытым» воспоминаниям М. И. Ульяновой. На стр. 31 отпечатанной на машинке рукописи сказано: «Как бы то ни было, все врачи признавали, что заболевание Владимира Ильича очень серьезно, хотя один Россолимо, например, в разговоре с Анной Ильиничной на другой день консилиума заявил, что «положение крайне серьезно и надежда на выздоровление явилась бы лишь в том случае, если бы в основе мозгового процесса оказались бы сифилитические изменения сосудов». Но этого не было. Очень мрачный прогноз ставил и Ф. А. Гетье, хотя, по словам Троцкого, он «откровенно признавался, что не понимает болезни Владимира Ильича».

Думается, что два эти неизвестных прежде источника положат конец сплетням и болтовне, которые время от времени начинают циркулировать у нас и за границей относительно характера заболевания Ленина и причин его смерти. Предпринимались ли попытки пресечь слухи, подвергнув тщательной научной экспертизе материалы, имеющие отношение к истории болезни Владимира Ильича? Ведь, согласно молве, где-то в стальных сейфах хранятся секретные документы, в которых прослежено все заболевание не только по неделям, но по дням и даже по часам, до мелких подробностей включительно. И вот оттуда вытекает, что… И далее следовали известные читателю инсинуации.

По словам бывшего министра здравоохранения СССР академика Б. В. Петровского, в связи с появившимися за рубежом попытками извратить причины смерти Ленина, перед намеченными торжествами по поводу 100-летия со дня рождения Владимира Ильича ЦК КПСС поручил группе ученых, в числе которых был и он, изучить материалы истории болезни и дать свое экспертное заключение. Ученые провели в архивах полмесяца, скрупулезно изучили всю четырехсотстраничную историю болезни, подробно просмотрели препараты, рентгеновские снимки, рецепты, схемы поражения атеросклерозом. Мнение современных крупнейших деятелей медицины о причинах смерти Ленина полностью совпало с заключением врачей, лечивших его. Заключение экспертной комиссии было направлено в ЦК КПСС. Б. В. Петровский приложил к официальному документу проект статьи, которую, по его мнению, следовало бы опубликовать в массовой печати, чтобы перекрыть источник возникновения различных слухов и домыслов. Однако статья так и не была опубликована.

Зато в огромных количествах за рубежом переиздавались книги Троцкого, в том числе и на русском языке. Какими-то неведомыми путями они попадали к нам, и тогда возникала новая волна слухов. Как правило, разговоры на эту тему усиливались к очередной юбилейной дате Владимира Ильича. Обсуждали, конечно, в узких компаниях, шепотом, с оглядкой. Противопоставлять было нечего, поскольку первоисточниками официальная пропаганда не располагала.

Сейчас они известны. Еще в 1990 году двухтомную политическую биографию Сталина, написанную Троцким, выпустил Политиздат. Здесь содержится одно из первых упоминаний относительно обращения Ленина к Сталину за ядом.

«Я должен прямо сказать, — пишет Троцкий, — что, обдумывая этот эпизод в прежние годы, в частности, во время писания своей автобиографии (когда я считал еще невозможным публично поднимать этот вопрос), я сам не шел дальше того предположения, что Ленин понимал заинтересованность Сталина в его смерти и что Сталин догадывался о подозрениях Ленина. Процесс Ягоды и других заставил меня снова пересмотреть эту главу в истории Кремля. Наиболее из всех приближенное к Сталину лицо оказалось профессиональным отравителем, причем к услугам его по этой части стояли главные врачи кремлевской больницы, те самые, которые лечили членов правительства, начиная с Ленина. С какого именно времени лаборатория ядов вошла в административную систему Сталина? Этого я не знаю. Может быть, именно Ленин своей просьбой натолкнул Сталина на мысль, что при соответствующих условиях яд может быть очень действенным средством для устранения препятствий. Ягода уже имел в то время ближайшее отношение к охране Ленина и был очень хорошо посвящен в виды и опасения своего покровителя и союзника. Если Сталин сам опасался выполнить просьбу, ссылаясь на сопротивление других членов Политбюро, то он мог без труда натолкнуть Ленина на мысль обратиться за той же услугой к Ягоде. Смерть Ленина могла произойти и нормальным путем, но могла быть и ускорена…»

Как видно, у Троцкого нет прямых доказательств причастности Сталина к смерти Ленина. Ему, ослепленному зоологической ненавистью к Сталину, изгнавшему его из пределов Советской республики, остается одно — системой логических умозаключений, не настаивая на своей версии, посеять сомнения у читателей. Увы, семена сомнений падали на благодатную почву — подлинные документы, касающиеся болезни и смерти Ленина, были упрятаны в спецхран.

Троцкий демонстрирует виртуозную игру ума, и в этом блестящем искусстве ему не откажешь: «Если у Сталина был замысел помочь работе смерти, то остается вопрос: зачем он сообщил о просьбе Ленина членам Политбюро, если он собирался так или иначе ее выполнить? Он, во всяком случае, не мог ждать поддержки или содействия с их стороны, наоборот, он был уверен, что встретит отпор прежде всего с моей стороны».

Вопрос, конечно, резонный. А вот и ответ: «Поведение Сталина в этом случае кажется загадочным, необъяснимым только на первый взгляд. В тот период Сталин был еще далек от власти. Он мог с основанием опасаться, что впоследствии в теле будет обнаружен яд и что будут искать отравителя. Гораздо осторожнее было при этих условиях сообщить Политбюро, что Ленин хочет отравиться. Политбюро решило вопрос о доставке ему яда отрицательно, но Ленин мог получить яд другим путем.

Политбюро отнимало у него возможность выполнить просьбу Ленина (действительную или мнимую) легально. Но в этом не было и нужды. Если Ленин обратился к нему, то не в официальном, а в личном порядке, рассчитывая, что эту услугу Сталин окажет ему охотно. Передать больному яд можно было разными путями через очень надежных людей в окружении. При Ленине были члены охраны, среди них люди Сталина. Могли дать яд при таких условиях, что никто не знал бы о характере передачи, кроме Ленина и его самого.

Никто никогда не узнал бы, кто именно оказал больному эту услугу. Сталин мог всегда сослаться на то, что ввиду его отказа по решению Политбюро, Ленин нашел, очевидно, какой-то иной источник. Это на случай открытия дела, вскрытия тела и обнаружения отравы преимущества предупреждения были поистине неоценимы: все члены Политбюро знали, что Ленин хотел достать яд, Сталин вполне легально предупредил об этом Политбюро. С этой стороны Сталин обеспечивал себя, таким образом, полностью».

Троцкий идет в своих подозрениях еще дальше и даже ставит вопрос о том, действительно ли Ленин обращался к Сталину за ядом. Не была ли вся эта комбинация выдумана для того, чтобы заранее установить свое алиби? «Опасности проверки не было ни малейшей: никому из нас не могло, разумеется, прийти в голову допрашивать Ленина, действительно ли он пытался через Сталина добыть яд. Зато в случае, если бы яд в трупе оказался обнаружен, объяснений искать не пришлось бы: Политбюро было в свое время извещено, что Ленин искал смерти; очевидно, несмотря на отказ Сталина в помощи, он сумел ее найти…»

Непредсказуемы пируэты истории! Прошли годы, не стало КПСС и СССР, и вот уже в книге профессора Р. И. Косолапова «Сталин и Ленин» читаю: «К сожалению, Троцкий туманно объясняет мотивы своего отсутствия в Москве в момент кончины Ленина. Зная все о состоянии Ленина от их общего лечащего врача Ф. А. Гетье, он за три дня до рокового исхода удалился врачевать некую инфекцию на юг. Зачем понадобилось это странное «алиби», до сих пор остается загадкой».

Косолапов при этом ссылается на вышедшую в Штутгарте книгу А. Мюллера, который пишет, что Гетье дважды посетил Троцкого в последние сутки накануне его отбытия из Москвы. Содержание их бесед с глазу на глаз, естественно, неизвестно

«А вот другая, откровенно тенденциозная версия Ф. Д. Волкова, — читаю у профессора МГУ Косолапова. — «Орудием для приведения в жизнь своих преступных замыслов, — утверждал он, — Сталин и Ягода (они ли? — сомневается Косолапов) избрали одного из лечащих врачей В. И. Ленина Федора Александровича Гетье — в то время занимавшего пост главного врача Боткинской больницы. Гетье был личным врачом семьи В. И. Ленина (и Троцкого, — добавляет Косолапов), и Владимир Ильич вполне доверял ему» (Взлет и падение Сталина. М., 1992. С. 66) Возможно, Волков и не ошибается, называя Гетье, но вряд ли он точен в остальном».

Уж не Троцкий ли с Гетье отравили Ленина?

Голова идет кругом от всевозможных предположений.

21 апреля 1994 года Д. А. Волкогонов продемонстрировал по телевидению обнаруженный им в кремлевских архивах неизвестный документ — записку Сталина под грифом «Строго секретно», направленную им 21 марта 1923 года членам Политбюро. Через неделю ее ксерокопия была у меня в руках.

«В субботу, 17/III, т. Ульянова (Н. К.) сообщила мне в порядке архиконспиративном «просьбу Вл. Ильича Сталину» о том, чтобы я, Сталин, взял на себя обязанность достать и передать Вл. Ильичу порцию цианистого калия. В беседе со мною Н. К. говорила, между прочим, что «Вл. Ильич переживает неимоверные страдания», «что дальше жить так немыслимо», и упорно настаивала «не отказывать Ильичу в его просьбе». Ввиду особой настойчивости Н. К. и ввиду того, что В. Ильич требовал моего согласия (В. И. дважды вызывал к себе Н. К. во время беседы со мной из своего кабинета, где мы вели беседу), я не счел возможным ответить отказом, заявив: «Прошу В. Ильича успокоиться и верить, что, когда нужно будет, я без колебаний исполню его требование». В. Ильич действительно успокоился.

Должен, однако, заявить, что у меня не хватит сил выполнить просьбу В. Ильича и вынужден отказаться от этой миссии, как бы она ни была гуманна и необходима, о чем и довожу до сведения членов П. Бюро ЦК».

Записка — на официальном бланке секретаря ЦК РКП(б). Ее читали Г. Зиновьев, В. Молотов, Н. Бухарин, Л. Каменев, Л. Троцкий, о чем свидетельствуют их росписи в верхней части листа. Последний автограф — М. Томского, который высказал свое мнение в следующих словах: «Читал. Полагаю, что «нерешительность» Ст. — правильно. Следовало бы в строгом составе чл. Пол. Бюро обменяться мнениями. Без секретарей (технич.)».

Прочитав записку Сталина, я понял, почему Д. А. Волкогонов не огласил ее, а лишь помахал ею с телеэкрана. Иначе рухнула бы вся концепция, разделяемая им и его сторонниками о том, что фактически Сталин соглашался на соучастие в самоубийстве Ленина.

Проведенная в 1970 году экспертиза материалов, касающихся истории болезни и смерти Ленина, установила беспочвенность предположений Троцкого, которые, накладываясь на слухи о «секретных» записках М. И. Ульяновой, время от времени будоражили общественность. Благодаря гласности, сегодня любой может ознакомиться с закрытыми прежде историческими и медицинскими источниками и сам убедиться в справедливости сказанного. Не нашла подтверждения и версия, согласно которой пулевые ранения, полученные Владимиром Ильичем 30 августа 1918 года на заводе Михельсона, способствовали резкому ухудшению здоровья и последующей трагической развязке.

Только спустя двадцать лет после экспертизы (а она проводилась в 1970 году) стали известны результаты заключения авторитетной научно-медицинской комиссии, которая изучала первую историю болезни Ленина, связанную с ранением. Подтверждено, что оно было редким и крайне опасным для жизни, но «счастливым» в хирургическом понимании. Конечно, оно могло в определенной степени повлиять на общее состояние организма, но не оно способствовало атеросклерозу сонных артерий — пуля лежала справа в надключичной области, левую сонную артерию не задевала, а атеросклерозом в дальнейшем была поражена именно сонная левая артерия, что и привело к параличу правых верхней и нижней конечностей и потере речи, то есть к поражению центра, располагающегося в левом полушарии головного мозга.

Были ли пули, попавшие в Ленина, отравлены? Как известно, их было две. Первая вошла в левое плечо. Вторая, самая опасная, вошла в область левой лопатки, повредила лопаточную кость, а затем, пройдя через мягкие ткани и органы груди и шеи, остановилась в правом подключичном пространстве. Это было опаснейшее, «смертельное», очень редко встречающееся ранение. По многотысячным военным наблюдениям академика Б. В. Петровского, проникающих травм груди такого рода ранений было только два, так как все подобные повреждения заканчивались смертью.

Так было отравление, которое несли с собой отравленные пули, или нет? Время сняло табу и с этой темы. В обыденном сознании прочно укрепилось мнение, что Ф. Каплан стреляла пулями, начиненными ядом. Кадр из художественного кинофильма оказался сильнее исторического факта. Но историю переписать невозможно. И вот выясняется, что пули в то время не начиняли ядом. Террористы, стрелявшие в Ленина, нанесли на пули индейский яд кураре. Но в отличие от индейцев, использующих кураре во время охоты на диких животных, заговорщики не знали всех тонкостей обращения с ним. Яд разложился и перестал быть опасным. Это и спасло Ленину жизнь.

Постсоветская эпоха предоставила историкам возможность научного исследования нашей истории, в которой немало трагедий и тайн. Молодые ученые, лишенные генного страха, смело вторгаются в запретные темы, выдвигают новые версии. Например, старший преподаватель кафедры истории СССР Оренбургского пединститута В. Войнов в газете «Комсомольская правда» еще 29 августа 1990 года ставил под сомнение официальную версию, согласно которой в Ленина на заводе Михельсона стреляла именно Ф. Каплан. На самом деле, пишет автор, стрелявшего никто не видел. Фанни Каплан была схвачена комиссаром Баулиным поодаль от места покушения лишь по классовому наитию: Фанни стояла с зонтиком под деревом в вечернем полумраке, чем и вызвала подозрения комиссара. Молодой историк из Оренбурга установил, что Каплан была полуслепой. Могла ли она поздно вечером произвести прицельно несколько выстрелов? К тому же нет данных, подтверждающих ее умение владеть браунингом.

Не отрицая участия Каплан в покушении на Ленина, исследователь тем не менее берет под сомнение версию о том, что именно она произвела несколько выстрелов. В. Войнов считает, что, вероятнее всего, Каплан использовалась террористами для организации слежки и осведомления исполнителя о месте и времени выступления Ленина на митинге. На следствии она даже не смогла ответить на вопрос о количестве произведенных выстрелов. «Сколько раз я выстрелила — не помню». Более чем странно для опытной, профессиональной террористки.

Версию оренбургского историка в том же номере газеты прокомментировал научный сотрудник Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС С. Кудряшов. Да, признает он, обстоятельства покушения на Ленина действительно настолько туманны, что сомнения В. Войнова вполне резонны. Действительно, по версии, долгие годы общепризнанной в СССР, Каплан несколько раз выстрелила в Ленина и двумя пулями тяжело его ранила. Однако при более глубоком ознакомлении с материалами дела возникает множество вопросов. Несмотря на большое скопление людей вокруг Ленина в момент покушения, реальным свидетелем следствия оказался фактически только шофер — С. К. Гиль.

Уже в первых показаниях шофера имеются существенные противоречия — в руке стрелявшей (стрелявшего) Гиль заметил браунинг, а убегавшая женщина бросила ему в ноги револьвер. Маловероятно, чтобы опытный, хорошо владевший оружием Гиль ошибся. С. Кудряшов приводит еще несколько деталей, которые свидетельствуют о том, что Гиль давал разные показания. Показания комиссара Баулина, «успевшего» сосчитать количество выстрелов, также крайне противоречивы. При первом допросе он заявил, что задержал Каплан на месте покушения. Впоследствии стал утверждать, что побежал вслед за убегавшими и неожиданно увидел Каплан. Во время беседы с ней «кто-то» крикнул Баулину: «Она стреляла!» И он вместе с подошедшими рабочими окружил Каплан, чтобы ее не растерзала толпа.

Главной вещественной уликой стал револьвер, который после коллективного «осмотра» был признан оружием покушения. Этот револьвер принес один из рабочих, присутствовавший на митинге, прочитав объявление ЧК о розыске. Ни дактилоскопической, ни баллистической экспертизы не проводилось. Следствию многое представлялось слишком простым и ясным. К примеру, пишет ученый, в протоколах допросов часто фигурируют такие фразы: «Кто-то сказал», «крикнул» и т. п. Однако попыток установить этих лиц не было. Массовый опрос присутствовавших на митинге не проводился, так же, впрочем, как и следственный эксперимент. Каплан постоянно твердила, что стреляла одна, и следствие пошло у нее на поводу. Внешняя простота дела и мощный всплеск возмущения среди рабочих предопределили быстрый исход дела Каплан. В своих записках матрос Павел Мальков подтвердил факт собственноручного расстрела Фанни Каплан в Кремле 3 сентября 1918 года в четыре часа дня. Следствие было скоротечным. В ночь на 31 августа арест, а уже третьего сентября — расстрел.

Так стреляла ли Каплан в Ленина? На этот вопрос С. Кудряшов не дает однозначного ответа. По его мнению, ее причастность к покушению неоспорима, в остальном же твердой уверенности быть не может. Следствие располагало признанием самой Каплан, «ее» револьвером и показаниями очевидцев. Однако «свидетели» «узнавали» ту женщину, которую им показывали как задержанную на месте покушения и уже «сознавшуюся». Вполне возможно, считает ученый, что вместе с Каплан стрелял кто-то второй. По крайней мере, когда Ленин упал, к нему пытался подбежать какой-то мужчина с наганом. Угрожая ему своим револьвером, Гиль не подпустил его. Эсеры очень тщательно готовились к терактам, и на подготовку покушения на Ленина были брошены буквально все силы боевиков.

Вряд ли удастся по прошествии стольких лет установить всех лиц, причастных к покушению на Ленина, заключал представитель не существующего сегодня Института марксизма-ленинизма. Тем не менее подобные исследования полезны, поскольку они приоткрывают страницы нашей сложной и противоречивой истории.

Итак, что же лечили врачи у Ленина, каковы были причины его болезни и смерти? Наиболее распространенными являются четыре версии.

Первая. Смерть — результат перенапряжения в работе, чрезмерной мозговой деятельности, тяжелых условий революционного подполья, тюрем, ссылок и эмиграции. В двадцатые годы превалировала именно эта версия: совокупность названных явлений вызвала атеросклероз, приведший к кончине.

Затем возникла другая версия: смерть — результат наследственной предрасположенности Ленина к атеросклерозу.

Третья версия сводилась к тому, что смерть — результат огнестрельной раны, нанесенной Ленину выстрелом террористки Фанни Каплан 30 августа 1918 года. Пули были отравлены ядом кураре, поэтому смерть вызвана его многолетним действием.

И, наконец, четвертая версия, о которой стали писать в постсоветское время: смерть — результат развития сифилиса, возможно, наследственного.

Первая версия остается бесспорной, хотя в последнее время легенда о тяжелых условиях жизни в ссылке и в эмиграции сильно поколеблена книгой «При свете дня» Владимира Солоухина и публикациями других авторов. Версия № 1 дополняется в народном сознании версией № 3, хотя нарком здравоохранения Н. А. Семашко еще 13 февраля 1924 года на прямой вопрос: «Имела ли влияние на здоровье Ленина пуля эсерки Каплан?» столь же прямо отвечал:

— Ранение Владимира Ильича, причинившее ему потерю крови, конечно, не осталось без влияния на его здоровье, но прямого влияния на заболевание сосудов мозга не имело.

Что касается версий № 2 и № 4, то ситуация здесь следующая.

Автор фундаментального исследования «Ленин в Горках: болезнь и смерть» Н. Петренко считает, что наследственная предрасположенность вполне могла отразиться на потомках Ильи Николаевича Ульянова, страдавшего склерозом. В 1935 году скончалась А. И. Ульянова-Елизарова, старшая сестра Ленина. Последние три года она была практически недееспособна вследствие паралича, развившегося после перенесенного в 1931 году инсульта. В 1937 году умерла младшая сестра Ленина — М. И. Ульянова. Причина смерти — инсульт. В 1943 году в результате приступа стенокардии умер младший брат Ленина — Д. И. Ульянов. Еще за несколько лет до смерти прогрессирующее заболевание кровеносных сосудов привело его к ампутации нижних конечностей — оперировали в Германии. Вероятно, этим же заболеванием страдал и сын Д. И. Уляьнова — В. Д. Ульянов, лишенный способности к передвижению.

Четвертая версия, как утверждает Н. Петренко, проведший колоссальную источниковедческую работу, возникла вскоре после майского удара 1922 года. Когда немецкий врач Н. Клемперер возвратился из своей второй, летней поездки из Горок в Берлин, корреспонденты обратились к нему с вопросами о состоянии здоровья Ленина. Клемперер ответил, что его пациент страдает прогрессивным параличом.

Завуалированные упоминания о хождении этой версии Н. Петренко обнаружил и в советской печати. В. Н. Розанов, посетивший больного 25 мая 1922 года, так вспоминал об этом визите: «Итак, в этот день грозный признак тяжелой болезни впервые выявился, впервые смерть определенно погрозила своим пальцем…У меня давнишняя привычка спрашивать каждого больного про то, были ли у него какие-либо специфические заболевания или нет. Леча Влад. Ил., я, конечно, его тоже об этом спрашивал. Влад. Ил. всегда относился ко мне с полным доверием, тем более, что у него не могло быть мысли, что я нарушу это доверие… Конечно, могло быть что-либо наследственное или перенесенное незаметно, но это было маловероятно». «Специфическое заболевание», «полное доверие», «наследственное или перенесенное незаметно» — такого рода обороты, по мнению Н. Петренко, характерны при подозрении на определенный тип болезни.

Дотошный исследователь установил, что воспоминания В. Н. Розанова впервые были опубликованы в журнале «Красная новь» в № 6 за 1924 год. Позднее они вошли в пятитомник «Воспоминаний о В. И. Ленине». Однако в нем были оставлены только первое и последнее предложения. В трехтомнике, изданном в 1957 году, — только первое предложение.

1 марта 1924 года «Правда» опубликовала интересный пассаж на эту тему офтальмолога М. И. Авербаха, тоже лечившего Ленина: «Врачу трудно обойтись без разных мелких житейских вопросов чисто личного характера. И вот этот человек, огромного, живого ума, при таких вопросах обнаруживал какую-то чисто детскую наивность, страшную застенчивость и своеобразную неориентированность».

Более очевидное упоминание о «грозной болезни» Н. Петренко нашел у Н. А. Семашко, в его статье «Что дало вскрытие тела Владимира Ильича?», опубликованной 25 января 1924 года в «Известиях». «Основой болезни В. И. считали […] артериосклероз. Вскрытие подтвердило, что это была основная причина болезни и смерти В. И. […] Этим констатированием протокол кладет конец всем предположениям (да и болтовне), которые делались при жизни Владимира Ильича и у нас и за границей относительно характера заболевания».

7 февраля 1924 года Г. Е. Зиновьев на заседании Ленинградского Совета тоже совершил попытку развенчать слухи о «неприличном» характере болезни Ленина, приписав их возникновение и распространение противникам советской власти: «Вы знаете, товарищи, глупые легенды, которые наши враги пытались пустить в ход, чтобы «объяснить» причину болезни Ильича. Лучшие представители науки не оставили камня на камне от этих сплетен, лучшие светила науки сказали: этот человек сгорел, он свой мозг, свою кровь отдал рабочему классу без остатка».

И снова разночтения в формулировках. «Глупые легенды» — в варианте речи, опубликованной «Известиями» 19 февраля 1924 года, «гнуснейшие легенды» — в публикации «Ленинградской правды» 10 февраля, в книжном издании (Г. З и н о в ь е в. Ленин. Л., 1924. С. 176) — «глупые измышления».

Спрашивается, почему такое тщательное отношение именно к этим словам? И как относиться к утверждению бежавшего на Запад секретаря Сталина Бажанова, который писал: «Не леченный в свое время сифилис был в последней стадии»?

Да, очень многое предстоит еще сделать историкам, чтобы избавиться от ложных стереотипов и пропагандистских догм. Впрочем, как и обществу в целом. И прежде всего — от прежнего обожествления Ленина частью общества, от былого стремления перенести в день нынешний буквально каждое его слово. Он ведь не кулинарные рецепты писал, пригодные на все случаи жизни.

Ленин и памятники ему, как правило, вещи несовместимые. Так вышло, так распорядилась история. Это прекрасно понимали некоторые его ближайшие соратники, родные, близкие еще тогда, в 1924 году. Особенно Н. К. Крупская, до последнего момента возражавшая против бальзамирования тела, против помещения его в саркофаг. Пророческими оказались слова Надежды Константиновны из скорбного января двадцать четвертого: «Большая у меня просьба к вам: не давайте своей печали по Ильичу уходить во внешнее почитание его личности. Не устраивайте ему памятников, дворцов его имени, пышных торжеств в его память и т. д. — всему этому он придавал при жизни так мало значения, так тяготился всем этим. Помните, как много еще нищеты, неустройства в нашей стране».

Не прислушались. Не вспоминали. Маленького роста человек в полувоенной куртке и мягких кавказских сапогах, принеся у гроба учителя клятву продолжать начатое им бессмертное дело, распорядился поставить его статуи и бюсты в десятках тысяч поселков, колхозах и совхозах, санаториях, домах отдыха, пионерских лагерях, на железнодорожных станциях. Они встречали людей в вестибюлях школ, в клубах, домах культуры, военных городках. Кому это были памятники? Ленину? Нет, это были знаки, символы незыблемости режима, установленного Сталиным.

В воспоминаниях В. Д. Бонч-Бруевича есть строки о том, что Ленин всегда высказывался за обыкновенное захоронение или за сожжение умерших, говорил о необходимости построить и у нас крематорий. Бонч-Бруевич подтверждает, что Н. К. Крупская, сестры и брат Ленина были против его мумификации. «Но идея сохранения облика Владимира Ильича столь захватила всех, что была признана крайне необходимой, нужной для миллионов пролетариата, и всем стало казаться, что всякие личные соображения, всякие сомнения нужно оставить и присоединиться к общему желанию», — читаем у мемуариста. «Всем стало казаться…» За этой ссылкой стояла фигура одного человека, того самого — с трубкой в зубах. Он был инициатором создания мавзолея и мумифицирования тела Ленина.

Длительное время о мавзолее были известны только наиболее общие сведения: когда построен деревянный, когда его заменили на современный, кто бальзамировал тело Владимира Ильича. Все остальное было окутано глубокой тайной. И лишь недавно узнали мы о том, что летом 1941 года тело Ленина поездом было перевезено в Тюмень, где оно сохранялось до возвращения в марте 1945 года, о мавзолейной лаборатории, постоянно проверяющей состояние тела покойного, о создании специального пуленепробиваемого стекла для саркофага, которое не искажает видимость. На такую меру вынуждены были пойти после того, как дважды делались попытки покушения на мертвого Ленина — маньяки проносили в мавзолей взрывчатку и бросали ее на крышку саркофага. В результате взрыва повреждались стекла «триплекс». Мелкие осколки причиняли небольшие повреждения коже лица и рук Ленина. Эти дефекты легко устранялись во время очередной ребальзамизации. Как правило, они производятся каждый год.

Так что утверждения о том, будто от тела Ленина ничего не осталось, а в саркофаге помещен его двойник или даже кукла, не более чем плод воображения. Конечно, нельзя сказать, что ткани тела не изменились вовсе. Время делает свое дело. К тому же в первые дни пребывания тела в Горках, в Колонном зале, затем в склепе оно было обморожено. Но в целом состояние пока не вызывает опасений.

Сколько же еще быть ему непогребенному? Как сказал в начале девяностых годов член правительственной комиссии по изучению мавзолейной лаборатории академик Академии медицинских наук России Ю. Лопухин, вряд ли кто-либо из современных ученых однозначно ответит, долго ли еще можно сохранять тело Ленина в мавзолее. Академик имел в виду медицинскую сторону вопроса.